Сладость вина и горечь на кончике языка

      Ранним утром следующего дня на территорию поместья Вассини въехала совершенно непримечательная на первый взгляд карета. Уже давно проснувшаяся Сторция, однако же ещё не приведшая себя в порядок, закалывая волосы перед тем, как умыться в приготовленной для неё служанками розовой воде, остановилась около окна, прислонившись к подоконнику бедром, наблюдая за тем, как экипаж, описав ровный круг, остановился у подножия лестницы. Подцепив рукой сложенные очки, лежавшие на бархатной подушечке, поданной ей слугой, она, протерев глаза, слегка наклонила голову вбок, явно заинтересованная в появлении незваного гостя и в его личности. Впрочем, совсем скоро вежливое любопытство сменилось сначала удивлением, а затем распространившейся в груди нежностью, когда в ловко выпрыгнувшей из кареты фигуре она узнала Эмилию. Сестра выглядела сегодня бодрее, и хотя лица её Сторции не удалось хорошо разглядеть, в движениях её тела ощущалась позабытая старшей Вассини резкость, которая пробудила в ней приятное покалывающее чувство ностальгии.       —Передайте повару, чтобы он приготовил завтрак быстрее, — распорядилась она, с лёгкой улыбкой отвернувшись от окна. Три служанки, молча ожидавшие её указаний, торопливо кивнули и покинули её комнату, оставив женщину в полном одиночестве наедине со своими мыслями.       Эмилия, невзирая на лёгкую сонливость, все еще преследующую её(еще вчера она не выспалась нормально, ночью заснула поздно, так ещё и сегодня утром проснулась рано для того, чтобы все успеть и приехать домой как можно быстрее), стремительно взлетела вверх по лестнице, совсем не аристократичным движением перешагивая через одну, а-то и две ступеньки. Приличия и манеры её, всегда относящуюся к этому достаточно придирчиво, сейчас не волновали - куда больше Эмилия была погружена в раздумья, тема которых не оставляла её на протяжение целой ночи и дороги от Акселя до герцогства Вассини: со всем, что она наворотила, срочно нужно было что-то делать. Порядок того, как именно будет проходить расследование Роберта Радмуса, оставался неизвестен - что, если после герцогства Игнис он направит свой взгляд на герцогинь, которые подорвали его доверие - решит, наконец, преподать урок?.. Только Эмилия боялась, что он может плохо закончится. Один только рабочий стол в её комнате был кладезью нарушенных законов империи - только за него её могли лишить головы! А за остальное ещё, наверное, посмертно издеваться над трупом...       Второпях Эмилия не сразу заметила стремительно идущую к ней фигуру. В одно мгновение она оказалась в объятиях Сторции: сестра, видимо, проснулась недавно, учитывая, что её тело скрывал длинный кружевной халат, придававший её виду простоту, но не умалявший статность и величественность, заложенную в ней с рождения. Эмилия застыла, как вкопанная, но сумбурность мыслей отступила под давлением нежных чувств, заполнивших грудь, и младшая Вассини позволила себе забыться на мгновение в родных объятиях - объятиях человека, который никогда не восставал против неё, не взращивал в душе грязные помыслы и просто желал поделиться с ней своей любовью. Все внутри Эмилии сжалось теперь уже от ненависти к самой себе: Сторция просто хотела её защитить от тягот внешнего мира, но озлобленная на этот самый мир сестра не нуждалась в защите, без жалости раня сердце старшей герцогини своей черствостью и безразличием.       —Вот плутовка, — прошептала Сторция, похлопав её по спине, когда Эмилия обвила руками её талию. — Я все ждала от тебя письма - хотела отправить за тобой карету, но ты меня опередила...       —Не хотела тебя отвлекать - подобное было бы лишним, — Эмилия нехотя отстранилась, заглядывая сестре в глаза. Только сейчас она поняла, как часто в последнее время видела улыбку на лице обычно всегда строгой Сторции - и непонятно, хорошо это или плохо. Для её душевного здоровья, конечно, просто идеально... Но какое-то странное чувство беспокойства появилось в груди Вассини, оставившее в душе неприятный осадок, то и дело всплывавший всякий раз, когда она видела знакомый, но непривычный изгиб женских губ. — К тому же, еще вчера я планировала отправиться домой ранним утром - в такое время ты, боюсь, только досматриваешь свои сны.       —Твоя правда, — не стала препираться Сторция, весело сощурившись. Свет яркого весеннего солнца, уже поднявшегося над горизонтом, делал более рельефными прелестные черты её благородного лица, придавая им больше мягкости. Старшая герцогиня гостеприимным жестом, словно приветствуя человека, доселе не посещавшего поместье, пригласила сестру проследовать за ней, но Эмилия не сдвинулась с места, неловко заламывая руки. Сторция остановилась, неловкость и смущение проскользнули в её метнувшемся в сторону взгляде, и женщина осторожно поправила очки, словно боясь резким движением спугнуть неожиданно притихшую сестру. — Все в порядке, Эмилия? Сегодня ты, без сомнения, выглядишь лучше, чем вчера, чему я несказанно рада - прошу простить меня за мою прямоту, но ты всегда была человеком, говорящим в лоб, и я из соображений беспокойства последую твоему примеру... Но что-то, я вижу, тебя все еще тревожит, и это также не дает мне покоя.       Эмилия вздохнула, потирая рукой затекшую за время пути шею. Сторция, что сейчас, в нынешних условиях отсутствия всякой субъективности в суждениях, казалось младшей Вассини поразительным, что в прошлой жизни о рабах не знала: заполнившие казармы люди были для неё работниками, пришедшими на службу герцогской фамилии по доброй воле а не пленниками, лишёнными всякого выбора; удостоверения их личности, какими обладали даже крестьяне в империи Аврора, она тоже видела, но все это были фальшивки, какие внимательный взгляд императорских жандармов уж точно легко сможет отличить от подлинника... Эмилия в то время об этом не задумывалась. А сейчас резко поменяла своё мнение. С одной стороны Вассини понимала, почему так сделала: реальные удостоверения у рабов автоматически лишали их низкого статуса и делали их свободными жителями империи наравне с крестьянами. А еще , если бы Вассини заявилась в местный департамент, ей отсекли бы голову сразу же, пронюхав, что что-то не так.       —Мне бы хотелось сегодня с головой погрузиться в работу. Я надеюсь на твое понимание, сестра. Смею заметить, что ты защитила меня от праведного гнева его Величества, убедив его, что ты вызвала меня ради важного дела. Нужно же мне создать хотя бы иллюзию, если вдруг он решит нанести нам визит? — Натянуто улыбнулась она.       Сторция с тяжёлым вздохом покачала головой. Её лицо снова стало холодным, непроницаемым, но в блестевших поверх очков рубиновых глазах Эмилия продолжала видеть отблески беспокойства, некогда выставленного напоказ.       —Я понимаю, что не должна этого говорить, но его Величество - не тот, кого ты должна бояться больше всего.       Конечно, Эмилия и сама это понимала! Ох, Сторция, у твоей сестрицы целый список тех, с кем ей рекомендовано не пересекаться, но она эти рекомендации волей-неволей была вынуждена нарушить: телохранительница, без сомнения, каждый день стоящая над кроватью госпожи с надеждой удушить под покровом ночи; невинная наследница, которая чуть что - обнажит клыки и безобидно взмахнет глазками, чтобы ей на помощь прибежал напыщенный индюк-принц; Винтер Хермоса, которая даже не всплакнет при виде страдающей соперницы и быстренько приберет к рукам все имеющиеся у неё богатства; и, как вишенка на торте, граф Проде, еще одна заноза в совершенно непрошенном месте, от которого избавиться будет сложнее, чем от всех четырёх этих людей вместе взятых... Лучшего расклада и не придумаешь.       —Имею в виду...— Ретировалась, не потеряв уверенности Сторция, кашлянув в кулак, приняв скептический взгляд Эмилии, направленный в собственные мысли, за недоверие к её словам. — Я не смею подвергать сомнению его власть. Но его Величество не стал бы ничего делать против своего народа - и против нас так точно. Уверена, что и наказание его, пусть и будет ощутимым для нас, но не будет таким тяжёлым, как ты себе нафантазировала... — Сторция слабо улыбнулась. — Подумаешь - сниженное жалованье. Можно сократить количество драгоценных украшений в нашем распоряжении...       Эмилии хотелось горько рассмеяться. Ох, если бы её фантазии были бы таковы, она бы с радостью, даже будучи самой "строкой", падкой на всевозможные украшения, кинула бы всю свою шкатулку императору в лицо, лишь бы отстал; но Эмилия уже представила себе, как её вешают, сжигают, отрубают голову, публично пытают и дальше по списку - уже не сомневалась, что в глазах Роберта Радмуса, ощутившего удар по своей гордости и некогда неоспоримой власти, она была врагом народа, каким она в прошлой жизни стала за год с небольшим. Идем на повышение скорости - с одного года на несколько дней после перерождения!       —Я ни в коем случае не переживаю... Лишь не хочу подвести тебя, Сторция, — устало прошептала Эмилия, потирая виски. — Поэтому позволь мне взять на себя предписанные мне статусом обязанности и погрузиться в работу - лишь бы не гневить его Величество ещё больше... — Эмилия предупредила, стоило только Сторции после нескольких минут раздумий раскрыть рот: — Я чувствую себя просто бесподобно. И я позавтракала во дворце.       Сторция вздохнула уже чуть мягче, с слабой улыбкой покачав головой.       —Спорить с тобой - заведомо проигрышная игра. Раз ты находишься в добром здравии и таком же добром расположении духа, то я не прощу себе, если ты покинешь меня, лишённая прежнего энтузиазма. Но позволь мне задержать тебя всего лишь на короткое мгновение - утолить любопытство. — Заинтересованный, но слегка нетерпеливый взгляд Эмилии заставил Сторцию выдержать совсем небольшую паузу. — Госпожа Хермоса, как она?       Эмилия почувствовала, как её сердце гулко ударилось в груди и застыло, пока каждую часть тела сковал холод. На самом деле сегодня утром она почти поддалась порыву пойти и проведать Винтер снова - но остановилась прямо у двери, занеся руку. Первым делом закрались сомнения, что герцогиня Хермоса, даже будучи заядлым трудоголиком, вряд ли имела привычку просыпаться столь ранним утром - а уж теперь, с ранением, ей можно было отсыпаться сколько душе угодно; затем, стоя на пороге, Эмилия, будто бы очнувшись ото сна, спросила у самой себя, ради чего она вообще задумала явиться проведать давнюю соперницу. Из чувства переживания и сожаления? Вот уж, скажешь тоже! Оскорбление похуже теперь придется умудриться придумать. Тогда почему? Чтобы Винтер видела, что у Эмилии ярой неприязни к ней больше не было и в случае чего не смогла бы найти в своей душе шальную мысль, мол "она ко мне никогда не была сострадательна, что же мне переживать, если её вдруг вздумают повесить? А, может, стоит и посодействовать"? Вполне вероятно, но будто бы тоже мимо. В конечном счёте, Эмилия поняла, что основной причины того, почему она вдруг вздумала проведать Винтер, у неё не было - а без причины она выглядела со стороны так глупо, что её гордость, давшая о себе знать, такого позора не выдержала бы, и Вассини поспешила удалиться, пока какой-нибудь пробегающей мимо слуга с того конца коридора не увидел её нерешительную фигуру у чужих покоев.       Эмилия на короткое время задумалась, подбирая подходящие слова. Вчера Винтер выглядела... Сносно. Пусть и, без сомнения, устало. Но многое в тех условиях, в которых сейчас находилась Эмилия, могло поменяться всего лишь за короткое время, равное одной ночи. Может, уже на следующий день Винтер будет жива-здорова, снова покорно исполнять поручения императора; может, на неё напала лихорадка и она проведет в постели ещё какое-то время, прежде чем ранение исчезнет, оставив после себя лишь неприятные воспоминания.       —В последний раз, когда я видела герцогиню Хермоса, она выглядела... Удовлетворительно. Не исключаю, что столкновение её вымотало, но она, как всегда, держалась безупречно. Каково её состояние на данный момент - я этого сказать тебе не могу.       —Достаточно того, что она жива и в некоторой степени цела - по крайней мере, без серьезных ранений, как я могу судить исходя из того, чем ты располагаешь. Я не буду тебя более задерживать, — Сторция в последний раз коротко обняла сестру, сдержанно улыбнувшись - нежность начала покидать черты её лица, сменяясь привычной строгостью, которую она являла обитателям поместья. — Не перенапрягайся. Возникнут сложности - скажи мне. Я все решу.       Эмилия кивнула. Жаль - она предпочла бы перенапрячься.       В её случае важно было хотя бы не сойти с ума - так, на первых порах. —       В казармах было душно, пахло потом, смешанным с острым ароматом страха и потерянности. В прошлой жизни Эмилия никогда не смела появляться там: её аристократическая натура подобного убожества не могла стерпеть, но гордость не позволяла обеспечить иностранным варварам, с трудом говорящим на языке империи, более приличные условия для жизни. Оказавшись здесь вновь, Эмилия не смогла перебороть укол знакомого чувства презрения при виде грязных стен и, что самое главное - сгорбившихся тел в комнатах-клетках. Казармы для рабов отличались от рыцарских и больше напоминали тюрьму: никакого личного пространства, вместо кроватей - подстилки, больше предназначенные для какой-нибудь животины, но точно не для человека. Здесь было темно - единственным источником света были только маленькие окошки, но проникающих сюда солнечных лучей все равно было недостаточно, чтобы точно видеть лица рабов, и окружающая Эмилию полутьма спасала её от вида измученных лиц, вызывавших в ней пренебрежение и ненависть - ненависть к самой себе за прошлые действия и за то, что она, вопреки своему желанию измениться, все равно была подвержена чувствам своего прошлого "я".       Обычно в казармы её сопровождала Кармилла. Сегодня Эмилия была одна - оставила снаружи двух стражников из числа людей графа Проде, которые явились к ней на службу, но ничего, кроме своих первостепенных обязанностей, более не делали. Эмилия вздрогнула, ощутив, как цепкие пальцы ухватились за подол её платья, стоило ей только пройти мимо одной из камер: грязное обросшее лицо сгорбленного раба попало в поле её зрения вместе с горящими под густыми бровями маленькими глазками, полными благоговейного страха и надежды. Он что-то причитал на своём родном языке, не сводя с своей властительницы взгляда, и его говор, незнакомый ей, но понятный остальным, пробудил заспанных рабов, столпившихся по углам своих комнат-клеток, которые в одно мгновение ринулись в её сторону. Эмилия выдернула подол платья из скрюченных, покрытых засохшей кровью пальцев, не удержавшись от того, чтобы скривиться - хорошо, что она все же решила надеть именно платье, а не остаться в лёгкой рубашке, даже если она была значительно удобнее для путешествия по казармам.       —Сколько их здесь? — Поинтересовалась она, услышав знакомые тяжёлые шаги. Один из тюремщиков, - тоже человек графа Проде - переведенный для охраны рабов в эти казармы, направлялся к ней, не сводя с жалких людей, мгновенно сжавшихся под его пристальным взглядом, горящих жёлтых глаз. Он остановился рядом с герцогиней, сложив на широкой груди покрытые шрамами руки. Эмилия подумала, что он, при желании, что её, что всех остальных, мог бы перебить в одно мгновение, не моргнув и глазом.       —Сейчас - пятьдесят. Недавно только сдохло трое. Сорок четыре мужика и шесть баб.       Эмилия в раздумьях прикусила кончик большого пальца, глядя себе под ноги. Мужчин конечно же было больше - на то и был расчёт. Ей нужна была сила. Те, кого не жалко было бы отправить на убой. Женщины... Были скорее красочным дополнением - в прошлой жизни их стенания услаждали душу Эмилии, словно музыка, и Вассини скривилась, вспоминая эти моменты. Она прошлая и она настоящая - совершенно разные люди. Однако внутри все неприятно скручивалось от осознания, что повадки прошлого "я" то и дело неосознанно всплывали в поведении.       —Они не нужны, — произнесла она спустя несколько минут молчания. — Женщины       —Убить их? — Хладнокровно поинтересовался тюремщик, дернув носом. Он взглянул в сторону одной из камер - жавшись друг к другу, все шесть упомянутых женщин сидели на холодном полу, в изорванных и грязных платьях, растрепанные, жалкие, как никогда. Даже не зная языка, они понимали, какая судьба могла их ожидать - слабых, беспомощных, не представлявших для эгоцентричных планов герцогини никакой ценности. Действительно - мясо на убой.       Эмилии не хватило сил смотреть на них даже краем глаза. Потирая гудящие от избытка чувств виски, она покачала головой.       —Нет. Удостоверения личности. Мне нужно, чтобы ты достал для них удостоверения.       Тюремщик угрюмо хмыкнул. Будучи одним из людей Проде, он позволял себе некоторые вольности в отношении герцогини, что чувствовалось в сквозящем в его взгляде лёгком пренебрежении. Он был слугой человека, желающего избавиться от рамок сословий. И, как и он, уже мысленно стирал их в своём сознании.       —Для чего?       Эмилия знала: если она расскажет все, как есть - о начатом императором расследовании, о том, что стоит подстраховаться - тюремщик, без сомнения, найдет способ передать её слова графу Проде(возможно, через того, кто, как упомянул сам Проде, всегда следовал за Эмилией по пятам). Эмилии этого не хотелось: если Проде перестрахуется, вывести его на чистую воду будет сложнее. В конце концов, она уже решила избавляться от связи, связавшей их тонкой, но прочной нитью - еле заметной для остальных, но ощутимо сковывающей Эмилию в её действиях, желаниях, словах. А значит не стоит больше сидеть сложа руки - надо начинать действовать. Осторожно. Аккуратно. Не вызывая подозрений.       —К чему держать лишний сброд без дела? — Отозвалась она с наигранным презрением. — Пока эти дожидаются своего часа, — она кивнула в сторону мужчин, пристально наблюдавших за ними. — Вторые просто просиживают оставшиеся дни без дела. Пусть хотя бы будут служанками при моем поместье - и-то от них тогда будет больше пользы. Мне нужны удостоверения как можно скорее. Но, конечно, настоящие.       —Поймут же, что рабы - голову снесут, — хмыкнул тюремщик.       —Именно поэтому в твоих приоритетах сделать все качественно. И так, чтобы потом это никуда не всплыло, — фыркнула Эмилия, спрятав руки за спиной. — Я заплачу. Столько, сколько ты захочешь.       —Мне не нужны деньги, — осклабился тюремщик, не скрывая своего удовольствия от того, как складываются дела. Эмилии он напоминал медведя - большого, грозного, безумного тогда, когда рядом маячит добыча. Медведь в услужении шакала - вот уж веселый диссонанс. — Мне нужна информация. Точнее, ему... — Выделил он последнее слово.       —Будет. Но пока - ничего. Можешь так и передать, — сощурилась Эмилия, развернувшись к мужчине спиной. — Ах... Касательно остальных... — Эмилия остановилась на пол пути, вновь погрузившись в раздумья. Делать сорок шесть удостоверений личности тайно - вот что точно заметят, как бы сильно Вассини не хотела это скрыть. Жандармы, без сомнения, начнут проверять каждого слугу в поместье, если вдруг Эмилия решит нарядить варваров в доблестных рыцарей, служащих семье. Оставался лишь один вариант - не самый безопасный, но который мог бы выручить её на короткое время. — Ар-Посто. Вывези их туда.       —Что ты задумала? — Нахмурился тюремщик, сделав к ней шаг навстречу. Эмилия поборола желание вздрогнуть. Раньше встречи с ним проходили более спокойно - потому что Кармилла была рядом. Раньше опасность исходила только со стороны телохранительницы принцессы - а теперь она исходит ото всех, о ком раньше Эмилия совсем не волновалась.       —Я хочу освободить казармы. Думаю приобрести новую партию рабов. Граф Проде знает, чем может быть вызвана моя осторожность, но если так желаешь передать ему информацию, то скажи, что дела, возможно, начнут приобретать более серьезный оборот.       —Император что-то задумал? — Спросил глухим тяжёлым голосом тюремщик. Эмилии хотелось рассмеяться: всего лишь шавка на поводке у Проде, а ведёт себя так, как будто что-то смыслит в том, какие интриги плетутся в высших кругах...       —Нет. Это Проде стоит шевелить мозгами быстрее и предпринимать хоть какие-то действия ради исполнения своей цели, а не распивать вино и заигрывать со служанками, — фыркнула Эмилия, взмахнув подолом платья. — Надеюсь, ты услышал мой приказ. Сделайте все быстро, под покровом ночи. И следите за тем, чтобы никто из рабов не покинул пределов Ар-Посто.       Эмилия слышала, удаляясь, как в полной тишине тюремщик хрипло рассмеялся - заныли женщины в одной из камер, но Вассини не обратила на это внимания. Как только фигура мужчины скрылась за поворотом, она ускорилась: её поступь растеряла ту величественность, которая была ей свойственна, дыхание сбилось и сердце от радости вспорхнуло в груди, когда она выбралась на свежий воздух. Прохлада весеннего дня показалась благословением после душных, давивших на неё стен казарм. Эмилия осмотрелась: оставленных ею у входа стражников нигде не было видно, но это было даже к лучшему - так она могла побыть с собой наедине.       С одной проблемой она разобралась - Эмилия надеялась, что удачно. Ей повезло, что за время, что она отсутствовала, рабов стало меньше - в начале её пути их было столько, что построенные для них казармы казались ещё более тесными, однако часть из них уже исполнила своё предназначение "живого мяса", а вторая с миром, но с горечью отошла в мир иной. Эмилии некогда было сожалеть - раздумья о дальнейших событиях съедали её изнутри, пока Вассини расхаживала по саду в разные стороны, пытаясь разложить все по полочкам. Шесть рабынь отныне будут её служанками - тайно достать шесть удостоверений для человека графа Проде не составит труда; оставшиеся сорок четыре раба будут свезены в Ар-Посто - небольшой городок за пределами герцогства Вассини, на территории герцогства Альте, который Проде ей услужливо предложил для её собственного пользования. В таком случае, он будет не против, если вдруг Эмилия отправит их туда под таким красноречивым предлогом... С надеждой, что шибко умный Проде потом не сможет сложить два и два и понять, что Вассини отправила рабов ему на голову не для того, чтобы прикупить еще парочку.       Таким образом, от одного вещественного доказательства своих преступлений Эмилия избавилась... Вполне себе удачно. Однако это был ещё не конец - скорее даже только начало. —       Эмилия тяжело выдохнула, потянувшись - спина незавидно хрустнула, закружилась голова, и она, несмотря на свои двадцать три года, в одно мгновение почувствовала себя старухой, уставшей от жизни настолько, что хотелось просто закрыть глаза и больше никогда не открывать. Потом, через некоторое время, Эмилия поняла: между ней и такой старухой на самом деле из общего была только сковывающая мышцы боль и гудящая голова; старуха, прожившая с бесконечный десяток лет, не позавидовала бы тому, что сейчас свалилось на голову Эмилии в ее-то возрасте - только если эта самая старуха не была какой-нибудь авантюристкой и тоже не пыталась узурпировать трон. Тогда, при таком раскладе, у Эмилии появлялась надежда на то, что и ей удастся дожить до преклонных лет, несмотря на тот шторм, в центре которого она оказалась.       Эмилия подошла к двери. Убедилась, что та закрыта, прислушалась: никого. Сторция, как подсказали ей слуги, в то время, пока младшая Вассини находилась в казармах, уехала с проверкой в поселения на территории герцогства - во всем поместье кроме самой Эмилии и слуг, слонявшихся по коридорам, словно сонные мухи, больше никого не было, но Вассини не могла избавиться от ощущения, что за ней пристально следят. Конечно, информатор Проде по-любому маячит где-то, куда взгляд Эмилии проникнуть не мог - она уже подумала, не связался ли граф с злыми силами и не находился ли у него на службе какой-нибудь бесплотный дух, ибо по-другому поразительную скрытность помощника Проде Эмилия объяснить не могла, однако молодая женщина отмахнулась от этих мыслей. Главное - молчать, чтобы её рассуждения не достигли чужих ушей. А неоднозначные действия на то и неоднозначные, что раскусить их с первого раза получается трудно - ещё труднее собрать подтверждения того, что все происходящее происходило по этой причине.       Эмилия подошла к своему столу - множество бумаг лежали на нём в ряд, и Вассини пробежалась по каждому взглядом. Какие-то листки успели пожелтеть, несмотря на то, что были подписаны недавно: хотя, казалось, с того момента прошла целая вечность. Целая жизнь. Какие-то ещё резали глаза безупречной бодрой белизной, на которой красовались густые чернила. Все это - подписанные контракты о покупке рабов; соглашения с некоторыми либеральными обществами, организациями, ступившими на кривую дорожку революции и отказывающимися подчиняться императорской воле(и как назло среди них не нашлось департамента, предоставляющего без лишних вопросов удостоверения личности). Эмилия почувствовала, как у неё закружилась голова - со всем этим добром надо было что-то делать... Сжечь? Она была не настолько глупа: в любой момент кто-то из тех, с кем она предпочла бы не сталкиваться, мог появиться на пороге её поместья и попросить о встрече, свидетельством взаимной выгоды которой и станет подписанный контракт. Разорвать? Это все слова одной и той же песни - от документов избавиться было нельзя, но нельзя было оставлять их в поместье.       А, может, она слишком сильно переоценивает жандармов, которые скоро могут нагрянуть в гости? Им, может, жалованье за такое и повысили - дело ведь благородное, расследовать плетущиеся за спиной императора интриги, - только вот кто повысит мотивацию лишний раз надрываться? Эмилии отчаянно хотелось верить, что её рассуждения - правда, а не глупая надежда. Излишняя самоуверенность уже привела её к краху, и сейчас Вассини, даже надеясь на благосклонность судьбы и такой расклад событий, все таки до конца довериться своим суждениям и мечтам не могла, а значит проблема документов все также висела лезвием гильотины над её шеей...       Сбросить на графа Проде - отправить вместе с рабами в Ар-Посто? Бред сумасшедшего - тогда уж этот шакал точно начнет следить за ней пристальнее, что еще хуже - может вызвать к себе, и вот тогда допроса ей точно не избежать - а граф Проде в своём желании докопаться до правды пойдет до победного конца. Хорошенько припрятать? Опять возникала проблема с добросовестностью жандармов - может, император для такого важного дела наоборот, выбрал самых верных псов, горящих своей работой, а те, сомневаться не стоит, уж точно перевернут все поместье вверх дном, пока либо не найдут что-то, обличающее Эмилию в её преступлениях, либо не успокоятся, поняв, что ничего запретного в герцогстве Вассини нет.       Эмилия вспомнила, что Роберт Радмус пристроился у неё на хвосте уже более уверенно, учитывая все произошедшее. Герцогиня с тяжёлым вздохом упала в кресло, потирая виски - ну надо же, надо же ей было все испортить и теперь готовиться к своей смерти, прощаться с счастливым концом, о котором она так долго мечтала?!       Нет. Умирать было нельзя. Эмилия безжалостно ущипнула себя за шею, впившись ногтями в нежную плоть - лёгкая боль привела в чувство, подействовала отрезвляюще, но мыслей о том, как справиться с возникшими трудностями, не подкинула - но Эмилия теперь не спешила погружаться в уныние. Задумчиво оперевшись руками на стол, она обвела взглядом документы перед ней - особо не вчитывалась в условия договоров, которые знала уже наизусть - скорее просто искала, на чем сфокусироваться, чтобы не казаться для самой себя сумасшедшей, бездумно глядящей в пустоту.       Уничтожать документы - не вариант. Передать их на хранение графу Проде - ужасный самонадеянный план, обреченный на провал ещё с того момента, как мысль возникла в голове. Избавиться от тех, с кем заключались контракты, а потом и от самих бумаг?.. Идея неплохая. Однако это все быстро дойдет до Проде; Кармиллы, человека, который легко бы исполнил её приказ, рядом не было, а не было Кармиллы - не было уверенности в том, что все успеется до того, как нагрянет проверка... Хорошенько спрятать? Опять же мысли о том, что жандармы могут осмотреть каждый уголок поместья заставляли и эту идею выглядить не очень прочной, но других вариантов у Эмилии не было, поэтому пришлось поразмыслить и над этим планом. Куда спрятать? Первым делом Эмилия подумала, что припрятать документы в саду - а желательно глубоко под землёй - было делом для неё, заядлой садовницы, быстрым, однако тогда что у Сторции, что у наблюдающего за каждым шагом Эмилии "друга" возникли бы вопросы, какие такие бумаги закапывает сестра и для чего вообще она подорвалась прятать контракты? Затем в голове возник образ чердака - Эмилия часто пряталась там, погруженная в азарт изучения истории собственной семьи - когда-то она даже называла это место храмом размышлений, однако и эту идею Эмилия отмела: учитывая, что она не переносила вид покрытых пылью вещей, паутину и все прочее, что так или иначе ассоциировалось у неё с запустением и бедностью, чердак поддерживался слугами в полном порядке, а значит жандармам особых усилий не будет стоить пооткрывать парочку сундуков, затем постучать по полу в надежде отыскать тайные отсеки, каждый из которых Эмилия знала как свои пять пальцев, а потом извлечь оттуда слегка покрывшиеся пылью за время ожидания бумажки, на которых размашистыми буквами Эмилия подписывалась под всеми преступлениями, которые собиралась совершить... Собственную комнату Эмилия уж точно не брала в расчёт - что-что, а её обитель жандармы проверят первыми - не постесняются даже заглянуть в шкаф с одеждой, хотя и там у Эмилии был припасен тайник - благо, что пустой, и об ещё каких-нибудь преступных документах ей не придется переживать.       Расхаживая по комнате в разные стороны, Эмилия нервно теребила пальцами воротник рубашки, в которую переоделась, вернувшись из казарм. Беспокойство достигало своего пика, мысли путались - из-за них гудела голова, а сознание рисовало страшные картины скорой казни. Эмилия начинала думать, что сходит с ума; успела уже искренне позавидовать чёрной завистью уверенности и непоколебимости Винтер, у которой по-любому скелетов в шкафах было не меньше, чем у Вассини, только вот её злой рок стороной обойдет - разве что только ветерком прохладным обдаст! - и пока её соперница будет умолять о прощении эта женщина будет наслаждаться шоу из первых рядов; прокляла сотню раз графа Проде - не за то, что сама по дурости и из-за молодой спеси вообще влезла во все эти дела, а за то, что у этого шакала все было схвачено - он, она была уверена, выкарабкался бы сухим из воды, даже если бы его накрыла огромная волна, которая все успела смести на своём пути - кроме него, конечно же.       Эмилия в два широких шага оказалась у книжного шкафа, доставая из тубы, прислоненной к стене, длинный ватман с знакомой схемой всего особняка, которую в прошлой жизни изучила досконально: каждый символ, каждую подпись, каждая комната, даже давно забытая, была ею исследована. Внимательные алые глаза никаких изменений не уловили - Эмилия, как бы глупо это ни звучало, полагала, даже скорее надеялась, что, раз в этой жизни все шло не по намеченному опытом прошлого плану, может, и в давно известных ей вещах, казалось бы, неизменных, произошли какие-то преобразования? Например, в планировке поместья - может, появилась тайная комната, в которую не смог бы проникнуть ни один особо внимательный любитель головоломок? Что-то такое, что не бросится в глаза даже тому, кто об этом знает... Наверное, с такими запросами, глупо было бы искать тайное на плане поместья.       Однако взгляд Эмилии зацепился за интересную вещь. Помимо схемы поместья на ватмане была изображена и часть территории при особняке. И именно на этой территории глаза Эмилии зацепились за деталь, которую Вассини, как ни старалась, не могла вспомнить. В глубине сада находился фамильный склеп - конечно, он уже давно не использовался и стоял скорее как памятник, учитывая, насколько роскошным он был. Эмилия помнила его смутно, а уж остальные, кто никогда не захаживал в густые заросли сада, наверное, о нём уже давно забыли. Интересно, станут ли лезть жандармы по давно заросшим дорожкам, сквозь терновые кусты и нещадно бьющие по лицу ветви?.. Однако даже не фамильный склеп привлёк внимание Эмилии - сделанная стёртым карандашом мелким незнакомым почерком пометка, которую почти было невозможно разобрать, пометка гласила о неком тайном проходе в мрачных стенах...       То, что было нужно. Конечно, даже преисполнившись радости при мысли о том, что не все было потеряно, Эмилия понимала, что за такую помощь судьба потом воздаст ей по заслугам в два раза, но Вассини была благодарна хотя бы за то, что её смерть была на какое-то время отсрочена...       А, может, фамильный склеп, наоборот, станет началом конца. —       Несмотря на желание внимания к собственной персоне, за пределами ярких и шумных пиршеств Эмилия предпочитала быть одна. Чердак в поместье, сад и его глубины - все эти места были её излюбленными, тайниками, где она могла с головой погрузиться в раздумья о плане мести - а сейчас искала там помощи у... Непонятно кого. Наверное, у предков, раз уж она собиралась укрыть небольшую, но важную стопку документов именно фамильной гробнице.       Склеп уже давно не использовался - там не было тел, и он скорее являлся монументом, памятью герцогского рода, красивой постройкой, подчеркивающей величественность фамилии Вассини. Последним, кто нашел там покой, был прапрадед Эмилии, Виктóр Вассини, однако затем её дед распорядился перенести склеп в другое место, а после и тело прапрадеда перенесли туда - с тех пор фамильная усыпальница пустовала, и именно там Эмилия намеревалась найти своим бумажкам временное пристанище.       Совсем скоро про склеп забыли вовсе: дорожки к нему заросли, на новых планах поместья его не зарисовывали, и Эмилии крупно повезло, что хранившаяся в её комнате схема поместья не была из числа новых. Эмилия в прошлой жизни сталкивалась с фамильной усыпальницей: неизведанные для многих глубины герцогского сада для неё были открыты, хотя её все еще не прельщало перепрыгивать через заросли и выплевывать попавшие в рот листья и одуванчики, но Эмилия всегда взирала на маленькую гробницу из темного камня издалека, с видимой опаской - а потом, с возрастом, это опасение переросло в равнодушие, и Вассини более не обращала на склеп внимания. Сейчас вид возвышающейся над высокой травой мрачной крыши на фоне безоблачного неба пробудил в груди Эмилии какой-то трепет, а вместе с ней - давно позабытый детский страх того, что вот сейчас из-за приоткрытой двери появится гниющая голова мертвеца(во времена учёбы Эмилия к этим сказкам была равнодушна, но бойкие мальчишки, втершиеся в её окружение, щебетали без умолку, так что Вассини была вынуждена выслушивать всю эту дурь и лишь закатывать глаза на опасливый шепот девчонок). Эмилия перешагнула через скрывающуюся в траве корягу, прижимая к груди документы, рукой отодвинула достающие ей чуть ли не до подбородка заросли сладко пахнущей осоки, пробираясь навстречу к склепу, к которому никогда не подходила так близко. В кроне деревьев пели птицы - Эмилия краем глаза видела, как они, перепрыгивая с ветки на ветку, наблюдали за странным существом, ранее не посещавшим это место, с особым вниманием своими маленькими чёрными глазками. Эмилии же казалось, что за ней наблюдает что-то большее, нежели мелкое зверье - словно весь мир, притаившись в кустах, с замиранием сердца следил за её авантюрой; а ещё она надеялась, что заросший сад и высокая трава стали преградой на пути её молчаливого надзирателя, даже если в это верилось с трудом.       Эмилия ступила на потрескавшиеся от времени ступеньки, юркнула в щель, задев плечом тяжёлую неподвижную дверь. В склепе было душно, стоял полумрак - окна здесь были маленькие - и в столбах света кружились в медленном танце пылинки, оседая на уже собравшееся за много лет покрывало, устилавшее пошедшую трещинами землю. Фамильный склеп семьи Вассини был достаточно большим - в конце концов, в нём покоились многие поколения рода до того, пока всех их не перенесли в другой склеп, более роскошный, чем этот - однако все его большое пространство состояло только из пьедесталов, на которых раньше располагались каменные гробы. В остальном здесь было ужасно пусто - и ужасно одиноко. Эмилии показалось, что все звуки вокруг в мгновение ока стихли, и звенящая тишина способствовала тому, что Вассини вновь оказалась наедине со своими мыслями, в которых вновь начало проскальзывать волнение.       За неимением других вариантов Эмилия быстро смекнула, что потайной ход стоит искать именно на пьедесталах. Аккуратно положив стопку с бумагами на один из них, Эмилия принялась осматривать каждый, касаясь пальцами всех выступов, за которые только могли зацепиться руки. Осмотр первого ничего не дал. Второго - тоже. Третьего...       Эмилия провозилась так какое-то время, прежде чем достигла последнего пьедестала. Пальцы легко нашли углубление в замысловатом узоре - послышался щелчок, однако никаких видимых изменений не произошло... Пока Эмилия, подцепив пальцами каменную плиту на пьедестале, не постаралась сдвинуть её с места - и та поддалась с тихим скрежетом, открыв проход, уходящий вниз, на малую часть. Эмилия утерла с лица пот, обреченно застонав. В академии Ивери в ловкости и гибкости ей не было равных, но вот физическая сила была её недостатком, который ей не удалось компенсировать даже стараниями и тренировками. Впрочем, её хватало, чтобы успешно и на высокие баллы сдавать установленные нормативы.       Эмилия промучилась с плитой добрую половину часа, прежде чем та с грохотом упала на землю - где-то за стенами вспорхнули с веток пара-тройка птиц, заслышав неизвестный ранее звук. Эмилия уже представила себе, как она будет затаскивать эту злосчастную плиту обратно, но времени себе на то, чтобы посокрушаться, не дала: подхватив бумаги и прижав их к своей груди, она, перекинув ногу, нащупала носком ступеньку, проверяя прочность той. Терпимо - всего лишь слегка разрушались края, но при должной осторожности спуститься вниз без травм было возможно... Если не брать в счёт темноту, сгущавшуюся по мере спуска. Эмилия прикусила щеку изнутри, постукивая пальцем по колену - с её стороны было очень недальновидно не взять с собой что-нибудь, что могло бы стать источником света... Однако, приглядевшись, Эмилия смогла увидеть в стене странное углубление. И, спустившись вниз на несколько ступенек, не без облегчения, отразившегося на лице широкой, почти детской улыбкой, обнаружила старый факел и... Огниво? Эмилия недоверчиво фыркнула, взяв предмет в руки - учитывая, как давно склеп никто не посещал, это огниво, наверное, уже давно не пригодно для использования... Неужели придется возвращаться обратно? Эмилия представила себе, как она будет еще с час пробираться через траву, затем добираться до поместья, а потом еще столько же бежать обратно... Однако стоило попробовать. Эмилия, пренебрегая чистоплотностью, для большего удобства уселась на одну из ступенек, зажав факел коленями. Потребовалось немало усилий, прежде чем в сумраке появились первые намёки на слабые искры. Поудобнее перехватив огниво, Вассини, насупившись, принялась ударять кремнем о кресало с большим усилием, пока, наконец, не вспыхнуло яркое пламя, охватившее верхушку факела. Эмилия в мгновение ока поднялась, отстраняя тот от себя, чтобы тот, не дай Аврора, не опалил её одежду; на всякий случай прихватила огниво с собой, спрятав его в карман, и, в последний раз обернувшись через плечо, начала медленно спускаться вниз.       Все вокруг затихло - даже мысли. Прижимая к груди бумаги, как нечто драгоценное, Эмилия старалась не думать о том, что стены по обе стороны неё начинают ощутимо сужаться. Она никогда не любила замкнутые пространства: в горле мгновенно что-то спирало, голова начинала раскалываться, ноги - дрожать, а в её случае любая неосторожность могла закончиться в лучшем случае сломанной рукой, в худшем - шеей, поэтому Эмилия, стараясь дышать ровно, думала о чем угодно, но не о том, что длинная лестница никак не хотела заканчиваться... Вспомнился этаж таверны, где собиралось тайное общество Проде - нет, о таком лучше не думать... Интересно, что сейчас делают Иветта и Кармилла? Того времени, что они уже провели вместе, хватило, чтобы внутри наёмницы появилось желание отомстить госпоже за годы унижения?.. Да почему именно такие мысли?!       Мишель. Жива ли, как себя чувствует, где она сейчас? А Марго, ставшая жертвой похитителей заодно со своей новоиспеченной госпожой? В груди неприятно кольнуло острое чувство вины - Эмилия знала, что не она была виновата в том, что неизвестные напали на экипаж, но Вассини знала, что в том, что на Иветту были совершены покушения, была её вина; знала, что это стало причиной, по которой Мишель выбрали мишенью; знала, что, в общем-то, она тоже приложила ко всему этому руку... Но не ее люди выкрали отрекшуюся наследницу. Не её люди украли Марго.       Не её люди ранили Винтер.       Интересно, зажила ли рана на её плече? О чем она сейчас думает, проводя своё свободное время, которого неожиданно стало слишком много, в уютной постели в императорском дворце? Наверное, как всегда читает свои заумные книжки - и, конечно, никаких любовных романов. Сидит, без сомнения, с каменным выражением лица, ко всему равнодушная, и думает о том, что бы такого выкинуть, чтобы император преисполнился к ней ещё большего уважения, даровал ей ещё больше власти... Эмилия невольно представила её: спокойную, невозмутимую, с горящими, точно как пламя её факела сейчас, янтарными глазами; с струящимися по плечам волнистыми белоснежными волосами, с слегка нахмуренными в выражении вечной сосредоточенности бровями, с ресницами, будто бы покрытыми инеем; с руками, никогда не знавшими касаний оружия, но с линиями проступающих синеватых вен - признаком тяжёлого труда.       Эмилия понимала, что было бы правильным при виде Винтер ощущать жгучую ненависть: эта женщина была верна человеку, чей род отобрал у семьи Эмилии власть; эта женщина стала её самым страшным кошмаром, которого она боялась, как огня, в первые дни после возрождения... Но, представляя её сейчас, Эмилия не испытывала ничего, кроме спокойствия и какой-то странной, разъедающей душу точки. Может, все потому, что в её душе больше не было отчаянного желания отомстить, заменяющего ей пищу и воду, воздух и сон - ставшего её смыслом жизни; может, все потому, что они - уже не дети, что теперь Эмилия смотрела на многие вещи под другим углом, и на их с Винтер отношения - тоже?       Может, все потому, что настала пора отпустить? Если не страх за жизнь, если не боль от смерти, если не соперничество, ставшее синоним их имён, упоминаемых вместе, то хотя бы ту ненависть, которая пожарищем пылала в их душах.       Эмилия покачала головой, остановившись. Последнее, о чем сейчас хотелось думать - это анализировать их отношения сейчас, в такой момент. Одно Эмилия знала точно: в присутствии Винтер нельзя было расслабляться. Держать ухо востро, нос - по ветру. Быть учтивой, но не вызывать подозрений. Привычно дерзить - но не выходить за рамки. Но не доверять беспрекословно. Помнить, какие страдания причинил холодный взгляд, помнить голос, выносящий во всеуслышание приговор.       Эмилия, вынырнув из пучины своих раздумий, проследила, как её нога перешагивает последнюю ступеньку. Длинная лестница, казавшаяся бесконечной и уводящая будто бы в самые недры земли, для герцогини, ещё недавно сокрушавшейся над этим, закончилась быстро, и путь, который Эмилия провела в своих мыслях, оказался пройден в мгновение ока. Вассини обернулась - тусклый свет солнца казался небольшой точкой, до которой идти было несравненно долго, и Эмилия даже удивилась тому, что преодолела это испытание так быстро. В любом случае, более переживать об этом она была не намерена - впереди неё был длинный коридор, и в дрожащем пламени факела блеснула, поймав на себе буйный огонь, успевшая позеленеть медная ручка находившейся неподалёку двери. Эмилия почувствовала, как вспотели ладони. А если она закрыта? А если спрятать документы в фамильном склепе не получится? Молодая женщина покачала головой, отгоняя от себя эти мысли; прижала к груди бумаги, как самое сокровенное, хотя сама предпочла бы от этого сокровища избавиться, если бы это не стоило ей жизни.       Эмилия крадучись подошла к двери, опустила руку на холодную ручку - мороз сразу же обжег пальцы, будто бы копившись на меди веками, хотя склеп, с точки зрения истории семьи Вассини, был заброшен относительно недавно. Эмилия выдохнула, собираясь с мыслями, словно вот сейчас за этой дверью она найдет убежище, которое так долго искала - или, наоборот, нечто ужасное, чего совсем не ожидала. Второго, конечно, не хотелось, но Эмилия приготовилась к любому раскладу событий. Если что - можно треснуть мертвеца факелом по голове, испытание огнём оживший труп вряд ли выдержит. Оставалось только надеяться, что огня хватит, если вдруг за дверью окажется целый легион.       Ручка поддалась - дверь громогласно и тоскливо скрипнула, будто бы плача, то ли от радости, что спустя столько лет её кто-то коснулся, то ли от печали. Эмилия осторожно дернула дверь на себя, поднялся слой пыли, заставивший её оглушительно чихнуть в полной тишине. Опасаясь, как бы никто не проникнул за ней следом, Вассини прошмыгнула в образовавшуюся щель, прикрыла дверь за собой, но на старый замок закрывать не набралась смелости - был слишком велик страх того, что тайная комната склепа больше не выпустит её из своих стен.       Рука сама собой, даже при наличии света, нащупала на стене торшер; с особой торжественностью факел опустился в него, но перед этим Эмилия зажгла его огнём парочку свечей, которые, что удивительно, ещё сохранились здесь. Комната озарилась светом, и Эмилия не смогла сдержать удивленного вздоха при виде картины, представшей её взору: книжные стеллажи, уставленные толстыми томами; скрытый под бесчисленным множеством пожелтевших бумаг стол; поеденный ковер под ногами по-прежнему мягко шуршал, и в этом звуке Эмилии слышалось нечто сокровенное; свечи стояли везде, во всех уголках, видимо для большего удобства, но Вассини хватило и той небольшой части, которую она зажгла. Молодая женщина не могла перебороть напавший на неё ступор - она считала, что тайная комната в склепе была из большего какой-нибудь кладовой, где хранились, возможно, чьи-то грязные секреты(на то ведь комната и тайная), но эта самая "кладовая" была настоящим архивом, Эмилия даже могла сказать, рабочим кабинетом, в котором, несмотря на подземный холод, с большим удовольствием можно было устроиться и пропасть из внешнего мира вполне себе на добрую половину дня.       Эмилия сделала осторожный шаг навстречу рабочему столу, заваленному бумагами. Прикасаться к ним было страшно - Эмилия боялась, что, пролежав здесь, недвижимые, столько лет, они рассыпятся в труху, но записи будто бы сами ластились к её рукам, подгоняемые неизвестно откуда взявшимся ветерком. Эмилия, отложив принесённые контракты в сторону, на старое кресло, принялась внимательно читать истертые чернила: отчеты, подсчёты, короткие записки - все, что когда-то было скрыто, было у неё сейчас как на ладони.       "Доброе утро, моя дорогая! Прости меня, негодяя, что я решился покинуть тебя так рано. Твой сонный вид соблазнял меня остаться с тобой и наслаждаться твоими прелестными чертами, но ты ведь знаешь - долг зовет, как бы я ему не противился... "       "... В конце года земли герцогства Вассини были определены императором как земли, принесшие за все месяцы больший из всех результат касательно произрастания культурных растений. За это его Величество жалует его Светлости, герцогу Антонио, повышенное жалованье и свою лучезарную благосклонность, а также приглашает составить ему компанию в поездке по деловым вопросам в империю Сау..."       "... Тебя давно не было в герцогстве, мой благородный брат, но, смею заметить, дела у нас идут как никогда лучше. Мария растет не по дням, а по часам - прелестная будет девчушка, и партию ей подобрать нужно будет достойную. Надеюсь на твое соучастие - я слышала, что империя Армония богата на прекрасных и ответственных юношей..."       Картины чужой жизни - такой далёкой, но такой близкой сейчас, что её так легко касались руки и видели глаза - проносились перед взором и пробуждали в груди неясное волнение. Вот герцог Август пишет своей супруге, Анабель Вассини, урождённой Виксарио; вот герцог Антонио Вассини получает письмо из императорского дворца; вот герцогиня Беатрис Вассини пишет своему брату Столасу Вассини, второму герцогу, о его дочери Марии, находившейся во время его долгосрочного отъезда под её опекой.       Эмилия касалась этих писем как чего-то драгоценного - священнее и дороже всяких украшений и бриллиантов виделись ей эти пожелтевшие от времени бумаги. Разобрать их все за один только приход было невозможно - слишком много поколений смешались воедино на одном только рабочем столе, и Эмилия, усмехнувшись последней строчке одного из писем, отложила эту затею в сторону - до поры до времени. Подхватив с пыльного кресла бумаги, молодая женщина подошла к стеллажам, ища, возможно, потайной отсек, где она могла бы спрятать документы.       Глаза невольно зацепились за корешки, подписанные от руки. Сердце застыло в груди.       Дневник Артура Вассини.       Эмилия почувствовала, как все внутри у неё сжалось. В прошлой жизни, в поиске точных подробностей об истории рода, она видела во снах, как находит что-то, датируемое годами жизни основателя её рода, того, кто объединил все земли вокруг единого города - создал империю. Тогда её поиски успехом не увенчались - и вот сейчас, спустя одну жизнь и одну смерть, тогда, когда мысли о мести больше не занимали её голову, в её руках оказалось то, что она так долго искала. На самом деле о записях, сделанных лично самим Артуром Вассини, она и мечтать не могла.       Эмилия снова отложила бумаги в сторону. Оперлась стеной на книжный стеллаж, аккуратно, дрожащими руками раскрывая потрепанный временем дневник. Страницы грозились рассыпаться в прах прямо у неё в пальцах - молодая женщина не смела дышать, стараясь не делать лишних движений даже тогда, когда воздуха в лёгких не хватало.       "Наконец-то все закончилось. Разрозненные земли наконец объединились под моим началом, после стольких лет представляя из себя нечто единое - нечто, что теперь имеет ценность в мире. Видит Аврора Неумирающая, что именно к этому я стремился долгие годы своей жизни - этим делом горел, дышал, о ясном будущем думал по ночам. Я назвал империю в её честь - в честь той, кто дни и ночи внимал моим молитвам с материнской внимательностью, кто дал мне силы, чтобы закончить начатое. Не отвернулся тогда, когда казалось, что поражение неизбежно.       Аделаида переживает за меня. Говорит, что я стал бледен, вял. Злится, что не слушаю её наставлений. Огорчать её мне не хочется - видят боги, я бы подчинился каждому её слову, лишь бы еще раз увидеть улыбку на её изможденном лице, но отныне я - не просто воин. Отныне я император. На моих плечах - ответственность за сотни, тысячи, сотни тысяч жизней. Пока империя из руин, которые оставила после себя война, не станет процветающим государством, боюсь, я не найду покой - он, думаю, настигает меня лишь тогда, когда ранним утром я вижу её прекрасное спящее лицо. Видит Аврора, клятву я приношу этим страницам - когда все закончится, я покажу ей свою преданность и любовь, отдам все то, что станет платой за мою вынужденную отстраненность.       Мне нужно защитить Кристиана - единственного сына, кто смог пережить войну. Ему только десять, но думаю, он уже ненавидит меня, видя мое равнодушие к его матери - он горячо её любит. К моим наставлениям он относится яростно, многое принимая близко к сердцу - боюсь, мне придется предпринять меры более строгие, чтобы он остепенился. На войне места любви нет. До тех пор, пока в течение нескольких лет империя не будет спокойна, все вокруг будет для меня полем битвы, все люди за пределами границ - врагами, обратившими свой взор на империю с целью отхватить от слабой добычи самый крупный и лакомый кусок.       Стоит смотреть в сторону Армонии более пристально. Как бы нежна не была Аврора с ней, люди, живущие в этих государствах - враги до тех пор, пока во взглядах, обращённых друг на друга, не будет видно той доброжелательности, какую Неумирающая являет своей сестре... " —       Эмилия словно очнулась ото сна спустя долгое время, найдя, что дочитывает дневник герцога Августа Вассини - ближайшего к ней по времени предка. Потирая виски, Вассини огляделась - догорела еще одна свеча, в тайной комнате стало темнее, но это не мешало молодой женщине погружаться с головой в историю жизни своего рода. В то же время она, прикинув по ощущениям, поняла - она провела здесь точно больше двух часов, и её долгое отсутствие могло взволновать слуг и, наверное, уже вернувшуюся Сторцию.       Эмилия отложила дневник на его законное место. Книжный стеллаж хранил в себе записи каждого главы рода Вассини, а тайная комната, видимо, была своеобразным храмом размышлений, где разума не достигала ни суматоха внешнего мира, ни слуги, ни предписанные статусом дела. Эмилии хотелось бы находиться здесь вечность - в тишине, наедине с холодом и историей, однако она понимала, что чем дольше она находится здесь, тем сильнее начнет волноваться Сторция и её люди.       Эмилия схватила наугад первый попавшийся дневник, решив прочитать последнюю на сегодня запись. Открыла случайную страницу.       "Этот Левиафан Хермоса - настоящий гордец".       Сердце пропустило гулкий удар.       "Фамилия у него иностранная - я слышал, что прибыл он из империи Элида, но за какие такие дела его отправили к нам - это для меня загадка. Выглядит вся его семейка странно - видна в них излишняя самоуверенность, которую они не преминут продемонстрировать, даже находясь на чужой земле... Однако многое меня в нём также восхищает. Например то, как умело он подбирает слова, как оперирует своим положением - я, признаться честно, не удивлен, что его Величество спустя такое короткое время пожаловал ему статус герцога, который он, к слову, носил, кажется, и на родине.       Да, Левиафан Хермоса втерся к императору в доверие поразительно быстро и умело. Я не осуждаю его - если бы не долгие годы знакомства с повелителем, я бы, возможно, был бы рад обладать его способностью располагать к себе людей и с удовольствием опробовал бы её на его Величестве. В то же время это заставляет меня беспокоиться, и от этого странного ощущения я не могу избавиться даже сейчас, вспоминая о нём.       Ещё в первую нашу встречу я заметил, что он крайне тесно общается с господином Воландом, герцогом Сэнá - судя по всему, они старые друзья. Может, это помогло ему быстро закрепиться в высших кругах. Да и, признаться честно, что на него, что на его отпрысков нельзя не смотреть без восхищения - только любоваться: наружность у них, без сомнения, приятная, что даже я, не ценитель такого рода вещей, равнодушный к ним, может, и взялся бы за перо с целью запечатлеть этот образ на бумаге во всех заковыристых выражениях, на какие только мои предки были способны.       Странный этот человек - Левиафан Хермоса. Да и вся его семейка тоже. Помимо гордости в них есть какая-то скромность - а, может, это просто мрачная замкнутость. Несмотря на светлость лица они, я уверен, тёмные лошадки. Не отпускают раздумья о том, почему же они покинули территорию империи Элида - неужто у наших соседей условия жизни не такие притягательные? Конечно, я давно это знал - меня лично, если кто спросит, заснеженные поля и промерзлая земля с хвойными лесами до горизонта и горами вокруг совсем не привлекает.       Мне довелось говорить с ним однажды, по случаю рождения наследника престола. Красноречив, прекрасный оратор, видно это ясно. Сын его - точная копия отца - что внешне, что внутренне: ходит, выставив грудь вперёд, словно что-то из себя представляет, хотя ему всего лишь тринадцать - ребенок! Может, в Элиде в это время уже на престол восходят - таких подробностей я, даже в виду моей образованности, не знаю. Знаю только, что партию ему подходящую подыскали - наследница какого-то выдающегося рода Элиды. Одно это только говорит, что за чистоту крови они, даже покинув родные земли, все еще радеют... Благо, что братьев и сестёр друг с другом не женят..."       Эмилии не нужно было смотреть на корешок дневника, чтобы понять, кто был его автором - Виктор Вассини, её прапрадед, как раз и перенесший фамильную усыпальницу на новое место. Слог, лишённый всякой вычурности, полнившийся лёгкой иронией над жизнью - то был его конёк, но даже не этот факт волновал Эмилию.       Её прапрадед был знаком с Левиафаном Хермоса - о человеке этом ходило множество слухов. Эмилия знала, что род Хермоса не являлся коренным родом империи Аврора, знала, что начало своё он брал из империи Элида - сурового, горного государства, каждый день не живущего а будто бы выживающего - но и она, как и её предок, не знала, какими ветрами род Хермоса занесло в их империю, что послужило тому причиной.       Эмилия невольно просмотрела ещё несколько страниц из чистого любопытства - больше фамилия Винтер в ровных строках размашистого почерка не мелькала, и странное чувство разочарования всколыхнулось у молодой женщины в груди. Загадка того, как род Хермоса оказался в империи Аврора, никогда раньше не волновала её, но сейчас она поддалась этому порыву заинтересованности, но ответа на свой вопрос так и не нашла - а намеревалась ли искать его дальше? Наверное, нет - и без истории семьи соперницы у неё было полно забот, о которых ей приходилось задумываться в первую очередь, и ещё одной пищи для размышлений, итак то и дело норовящих вырваться из-под контроля, ей было не нужно.       Эмилия, в последний раз взглянув на имя Левиафана Хермоса, закрыла дневник Виктора Вассини, положила его на место. Подхватив уже давно позабытые бумаги, принялась искать место, куда можно было бы их спрятать. Ящики внизу книжного стеллажа были открыты - Эмилия потянула за потерявшую свой прежний роскошный блеск ручку, и ящик поддался ей нехотя, с тихим душераздирающим скрипом, полным неясной горечи. Вассини закашлялась от пыли, поднявшейся с забытых всеми глубин - пара бумажек валялась внизу, и Эмилия протянула к ним руку с намерением извлечь и спрятать документы под ними.       Глаза зацепились за ровные линии рисунка. Эмилия удивленно выгнула брови: о том, что в семье Вассини многие обладали даром литераторов она прекрасно знала, и даже Сторция имела в себе такую черту, выраженную у неё ярче, чем у её младшей сестры, но о том, что среди её предков кто-то увлекался искусством художества ей было неведомо. А зря - рисунки, представшие её взору, были бесподобными, даже являя собой скорее наброски, сделанные на скорую руку. Цветы, дома, человеческие лица - все было нарисовано с поразительной точностью, и Эмилия, даже уговаривая себя побыстрее покинуть фамильный склеп, не смогла удержаться от того, чтобы не изучить рисунки подробнее.       Взгляд зацепился за портрет. Нежные черты лица, блаженно прикрытые глаза молодой девушки, лежащая на тонких плечах шаль, неторопливой рекой струившаяся по гордо поднятой груди - все в быстром наброске дышало внимательностью, точностью, аккуратностью то ли самого художника, то ли натурщицы. Эмилия проследила направление резких торопливых линий, её алые глаза заметили внизу мелкую приписку.       Элеонора Радмус, её Величество.       Эмилия стиснула пальцами рисунок. Перевернула, заметив исписанную каллиграфическим почерком обратную сторону.       "Госпожа Элеонора была будто бы не от мира сего. Помню наши с ней чаепития в саду, когда Бенджамин удалялся с его Величеством для обсуждения вопросов, в которые мой прелестный муж отказывался меня посвящать. Помнится мне нежность её черт, мягкость голоса, напоминающего шелест раскрывающихся весной листьев. Мы были с ней одного возраста, но в тоне её речей всегда ощущалась материнская ласка и некоторая снисходительность.       Её Величество всей душой любила истории. На каждое жизненное испытание она находила свой сказочный ответ, любое переживание, о котором я имела возможность ей поведать украдкой, она характеризовала излюбленным ею мифом. Тогда мне показалось, что она больше похожа на жрицу, нежели на императрицу. Я упомянула об этом вскользь - и госпожа Элеонора улыбнулась мне, и во взгляде её изумрудных глаз мне увиделась мудрость, противоречащая молодости её черт.       Тогда она сказала, что у каждого человека есть своё предназначение. Что каждый человек - есть божественный посланник. Просто кто-то наделён честью слышать шепот богов каждый день. А кто-то - лишь единожды, а, может, и никогда." —       —Где ты пропадала все это время? — На первый взгляд могло показаться, что в голосе Сторции проскользнул укор, но улыбка на губах сестры, сочащаяся игривостью, этому утверждению противоречила. Она отложила в сторону бумаги, наблюдая за тем, как Эмилия с драматичным вздохом падает на одно из кресел в рабочем кабинете, прикрыв глаза ладонью.       Эмилия подперла щекой голову, приоткрыв один глаз. Она недооценила, сколько провела за изучением фамильного склепа - солнце ещё не пряталось за горизонт, но в воздухе, полнившемся сладостью цветочной пыльцы, чувствовалась уже вечерняя сонливость и какая-то традиционная прохлада весенних сумерек, когда вроде бы уже должно быть жарко даже после захода солнца, но стелющийся по земле мороз красноречиво напоминает о том, что лето ещё не наступило. Фигура Сторции, сидящей в своём кресле, была расслабленной, но не утерявшей статности - а сама Эмилия отчего-то чувствовала себя словно на иголках. После времени, проведённого в усыпальнице рода Вассини, житейские заботы и проблемы нахлынули новой, более сильной волной - к уже приевшимся переживаниям, сейчас будто бы имевшим на состояние Эмилии ещё большее влияние, прибавилось ещё из ниоткуда взявшееся предвкушение, объяснения которому молодая женщина найти не могла. Это предчувствие чего-то поразительного, почти что сказочного, не давало Эмилии покоя - шестое чувство почти не имело над ней власть, но обычно в такие моменты редко её подводило, но сейчас младшей герцогине отчаянно хотелось, чтобы переживание это исчезло без следа и без последствий, освободив ту часть её сознания, в которой она могла бы укрыться от других переживаний.       —Искала утешение в глубинах сада, — призналась Эмилия, ровнее устроившись в кресле. Частично правда - только вот Сторция не просила уточнить, где именно в глубине сада тайны Эмилии нашли себе убежище. — Слуги сообщили мне, что ты сегодня посетила некоторые поселения герцогства с проверкой. И как все прошло?       —Тревожишь ещё не зажившую рану - работа была в моем списке последним, о чем я думала с тобой поговорить, — горько усмехнулась Сторция, снимая очки - обозначив начало разговора более неформального. — Но тебе из-за моего излишнего драматизма не стоит переживать о состоянии герцогства - все, как обычно, спокойно, за исключением парочки недовольных нынешними условиями.       —Стоит их успокоить - как бы недовольства не вылились в крупные протесты... — Осторожно подчеркнула Эмилия. Тема возможных восстаний больно кольнуло куда-то в область сердца - и не из лиричности и некоторого романтизма, но из опасения. Взгляд невольно скользнул по углам кабинета, залитого солнечным светом - помощнику Проде спрятаться было негде, но чувство того, что за ней пристально наблюдают, все еще не покидало Эмилию. Она взглянула на Сторцию - как всегда спокойная, уверенная. Неужели она, с ее-то проницательностью, не чувствовала присутствия кого-то чужого, явно не шибко дружелюбного, чьи мысли - тёмный лес, а мотивы - загадка?       —Поверь мне, Эмилия - те недовольные не из тех людей, к чьим мыслям я привыкла прислушиваться, — с некоторой строгостью, граничащей с жестокой резкостью, отозвалась на волнение сестры старшая герцогиня, поднявшись с своего места. Она прошла к портрету, висящему на стене - суровые внимательные глаза Бенедикта Вассини смотрели на дочерей из-под чёрных, слегка вздернутых в выражении дерзкого осуждения бровей. Эмилии показалось, что в строгих чертах Сторции мелькнула быстрой вспышкой горечь, и сердце снова безжалостно кольнуло уже чувством вины. Сторция видела больше сторон отца. Сторция любила его искренне. Любила ли его Эмилия? На этот вопрос она ответить могла с трудом - мысли о мести завладели ею в раннем возрасте, скоро после этого скончался отец, но времени на скорбь не было. А что было до того, как ей открылась страшная правда... Эмилия лишь помнила, что отец часто прогуливался с ней по саду, но каким он был, как звучал его голос, всегда ли с таким укором смотрели узкие глаза - этого Эмилия вспомнить не могла.       Сегодня она поразительно много возвращалась к своим предкам. Но это казалось чем-то обыденным, учитывая, что в раннем возрасте Эмилия посвятила им свою жизнь - их история стала пищей для тьмы мести, поглощавшей её душу.       —Мне пришлось письмо, — неожиданно произнесла Сторция, повернувшись к Эмилии лицом. — От герцога Альте. Император и его жандармы намерены явиться к нам завтрашним утром.       Ком встал у Эмилии поперёк горла. Её смутил даже не тот факт, что их о прибытии проверки соизволили предупредить - её бросило в дрожь от осознания, что сейчас императорские жандармы находились на территории герцогства Альте. На территории графа Проде. От души мгновенно отлегло - как же ей повезло, что она распорядилась отправить рабов в Ар-Посто именно ночью, а не посреди бела дня, и не днем раньше! К тому же, значит графа Проде о решении Роберта Радмуса начать расследование не предупредили - какова вероятность того, что что-то у него да обнаружили?       А что теперь будет с ней? Разве сможет этот шакал смолчать и не утащить с собой в мир загробный кого-то ещё - например, давнюю соратницу, с которой ему уж точно суждено гореть в одном огне?       Эмилия покачала головой. Нет. Как бы сильно она не желала того, чтобы Проде поскорее повесили и избавили её от этих мучений, этому проныре не составит труда выпутаться из любой ситуации - выйти невиновным даже тогда, когда, казалось бы, вина на лицо. И мысли Эмилии о подобном - скорее уже бредовые фантазии, нежели логичные размышления.       Сторция подошла к ней ближе, положив руку сестре на плечо. Слабо улыбнулась, слегка наклонив голову.       —Не беспокойся. Все будет хорошо. Я возьму все на себя.       —Не хочу, чтобы ты подвергалась нападкам с его стороны, — фыркнула Эмилия, покачав головой. — Разберемся с этим вместе и забудем, как страшный сон. Как ты считаешь?       Удивление отразилось на лице Сторции округлившимися глазами. Эмилия понимала, почему - в конце концов, разве привыкла Сторция, чтобы погруженная в свои планы младшая сестра вдруг вздумала делить с ней ответственность за обязанности феодала земель рода Вассини? Эмилия снова почувствовала снедающую изнутри вину, вгрызающуюся в душу все сильнее и яростнее - ошибки прошлого и осознание их неправоты терзали её будто бы с каждым разом все сильнее.       Сторция кивнула, привлекая её к себе для объятий.       —Да. Давай разберемся с этим вместе. —       Эмилия готовилась к наступлению завтрашнего дня основательно - больше морально, убеждая себя, что все пройдет наилучшим образом: с десяток раз вспомнила, на сколько оборотов провернула в старом замке ключ от ящика, куда положила документы; взмолилась всем богам, чтобы рабы до Ар-Посто добрались без всяких проишествий и без препятствий; надеялась, что жандармы, которые должны прибыть завтра, окажутся не шибко внимательными гениями, которые вздумают найти что-то, что может показаться им неугодным...       Уже тогда, когда Эмилия, проверив все ящики на наличие чего-то запрещенного, готовилась отойти ко сну, наблюдая за тем, как служанки готовят её постель, сидя около окна за маленьким столиком, где она часто завтракала, в дверь постучались. Эмилия взмахом руки приказала одной из служанок впустить гостя - им оказался слуга, будто бы вечность назад принесший Эмилии письмо из дворца, и при виде него странное чувство предвкушения, о котором Вассини уже успела позабыть, вновь всколыхнулось в груди. В два шага оказавшись перед ней, слуга, низко склонившись, протянул Эмилии знакомый серебряный поднос с конвертом без отличительной печати, не разгибая спины. Эмилия сощурилась, подцепив письмо пальцами - сердце в странном танце зашлось в груди.       —Свободны. Все.       В мгновение ока полнившаяся звуками вечерней суматохи комната опустела, погрузившись в тишину. Эмилия поднялась с своего места, поправила воротник сорочки и подошла к окну. На сад медленно опускалась ночь, на горизонте небо ещё алело последними пламенными всполохами заката, но на тёмном полотне загорались по божественному велению первые звезды. Картина наступающего на мир сна в любое другое время вселила бы в Эмилию чувство умиротворения, но руки с волнением раскрывали конверт, колени дрожали, и Вассини, боясь, что в один момент подкосятся ноги, оперлась бедром о подоконник.       Неужели снова письмо от графа? Что случилось ещё, что ему необходимо видеть её?       Однако почерк, который она увидела, пробежавшись по письму взглядом, не был похож на почерк Проде. И вообще... Это был незнакомый Эмилии почерк.       "Представляю удивление на вашем лице - поверьте, я удивлена не меньше, найдя саму себя в положении, в котором, я думала, я никогда себя не застану.       Добрый вечер, госпожа Вассини. Надеюсь, мое письмо нисколько вас не потревожило с точки зрения того, что не отвлекло вас от ваших дел или досуга, для вас не менее важного, чем для меня - работа. Однако же могу себе представить, что оно, без сомнения, вас поразило - точнее поразил факт того, что я пишу вам. Может, вначале контраст знакомых изречений и неизвестного стиля письма, когда как мой вы, я уверена, успели выучить так же, как и я - ваш за время обучения в Академии, сбил вас с толку, но позвольте мне объясниться прежде, чем вы обвините меня в трусости: как вы знаете, положение мое в данный момент слегка незавидное, а свои мысли, которые я собираюсь вам поведать в письме, я доверить кому-либо ещё не могу - а уж тем более слугам, даже если среди них есть те, кто обучен письму. Говоря проще и короче - так, как мы обе с вами любим, когда дело касается чего-то важного и не терпящего отлагательств, мои мысли на бумагу сейчас переносит Фернандо - к слову, передает вам искренние пожелания всего наилучшего.       Прежде чем посмеетесь надо мной, позвольте мне подчеркнуть, что дело серьёзное - уверена, что для вас оно тоже станет таким, ибо я имела честь уже видеть ваше неравнодушие касательно уже знакомых нам людей... Именно поэтому в угоду здравого смысла и процветающего будущего, лишённого потерь и страстей, я, как бы вы это назвали, не поскупившись на выражения, наступила на горло собственной кричащей гордости и написала вам письмо. Первая. Можете ликовать, если вдруг в вас, несмотря на ваши заметные изменения, ещё осталось злорадство.       Наверное, мне стоит перейти сразу к делу - подогрела ваш интерес, но так и не дала намека на то, что же вообще сподвигло меня написать вам. Знаете, я, всего единожды увидев сэра Оскара, поняла сразу, что человек этот, несмотря на свою строгость, душой болеет за тех, кто ему дорог, и, предчувствуя грозящую близким опасность, сделает все возможное, чтобы уберечь. Возможно, даже нарушит обещание - черта, без сомнения, дурная, но тогда, когда это нарушение пойдет во благо, думаю, можно на это закрыть глаза. Уже долгое время меня одолевало предчувствие того, что что-то идет не так, как я полагала - и его письмо, достигшее меня совсем недавно, стало тому подтверждением.       Госпожа Иветта и госпожа Кармилла покинули Вейл через какое-то время после нашего отъезда. О причинах этого действия сэр Оскар не осведомлён, но он, я бы даже сказала, слезно и между строк, умолял меня что-то с этим сделать. Одна я отправиться за ними вдогонку сейчас вряд ли смогу.       На родине моей семьи есть мысль, которая пришлась мне по душе, когда мелькнула в моем сознании:"враг иногда бывает преданнее друзей, и зачастую врага мы знаем лучше самого себя". Учитывая, что кроме вас и некоторых аристократов в дело о подмене наследниц никто посвящён не был, а из числа тех, кто об этом осведомлён, нет людей, которым я была бы склонна безоговорочно верить, для меня не стало удивлением, что мой выбор пал на вас. Наверное, думаете о том, как эта неблагодарная заносчивая ведьма посмела решать за вас - предугадывая ваше негодование, я приглашаю вас на встречу, во время которой мы могли бы обсудить все подробности этого дела.       Но почему-то я позволю себе дерзость быть уверенной в том, что написанное в письме равнодушной вас не оставит. Как насчет встречи в Зарие, на границе герцогства Вассини и герцогства Сэна?       Не жду от вас ответного письма, ибо не уверена, что вы через свою гордость переступить так же, как я, сможете - жду лишь вашего соглашения в лице встречи, либо отказа в лице отсутствия.       С уважением, но без всеобъемлющей нежности, ваша Винтер Хермоса.       P. S. Слуги шепчутся, что завтра будет ветрено и прохладно - не забудьте захватить с собой перчатки и плащ."