Сладость вина и горечь на кончике языка

      Эмилия уже не знала, сколько тут находилась - потеряла счёт времени. В темнице императорского дворца невозможно было понять, ночь сейчас или день, а учитывая, что её поместили в особо охраняемый сектор, здесь не было даже небольшого оконца, которое могло бы дать ей подсказку. Впрочем, стражи были даже не нужны: с руками, прикованными кандалами к стене, с отсутствием сил от голода и жажды, и, самое главное, с отчаянием, поглотившим душу, Эмилия не могла - даже не пыталась - что-либо сделать для своего освобождения.       Эмилия не размышляла о том, кто был причастен к её задержанию - ей хватало лишь уничтожающей её гордость мысли, что это она сглупила, что это она приложила недостаточно стараний, и от обиды слезы жгли глаза, но она не плакала. Кажется, она позабыла, как это делать, ещё с момента своего возрождения: рыдания каждый раз сковывали грудь, но вырваться не могли. Эмилия привыкла прятать всё в себе, боясь, что любое лишнее чувство может стать причиной для подозрений. Почему же сейчас она сдерживала эмоции - в конце концов, её судьба уже предопределена? Эмилия знала эти холодные стены, длинные коридоры слишком хорошо, чтобы питать иллюзорную надежду, уклоняться от неизбежного рока; знала, что никто из сидящих в ложе подле императора не встанет на сторону предательницы - то им невыгодно, то заставит императора усомниться в их преданности, то лишит их титула и беззаботной жизни. Эмилия невольно подумала о Винтер - кто-кто, а уж любимица Роберта Радмуса не станет жертвовать сосредоточенной в её руках властью, любимой ею до помешательства, ради своей несостоявшейся союзницы-на-несколько-дней. История их соперничества, история их ненависти друг к другу, была куда длиннее, чем этот акт доверия, проявленного ими во время путешествия.       Эмилия подумала о Сторции. После своего задержания она ни разу не видела сестру - да и вообще кого-либо, - но воспоминания о её лице, дрожащих губах, покрасневших глазах, пробуждали в душе младшей Вассини такую горечь, что она заполняла своим гадким привкусом весь рот. Хотелось сплюнуть куда-то, но не позволяли манеры - хотя бы умереть она должна была достойно, если другие её действия благородством не отличались.       Кого Эмилия могла винить в своём нынешнем положении? В прошлой жизни она ненавидела весь мир, Кармиллу, Иветту, Кассия, Винтер. А в этой корила лишь себя: за неосторожность, за глупость, за излишнюю гордыню, которая из её прошлого перетекла с ней в её настоящее - благо, что ещё одной такой неудачи может не представиться. Эмилия знала, что обвинять кого-то другого не могла: это она встала на этот путь, это она выбрала такие методы, это она пошла на союзничество с графом Проде. Раскрыл ли её настоящую личину Остин Вандерли, или люди императора достигли этой истины сами - Эмилию это уже не волновало. Дело уже сделано. Впереди - суд, исход которого уже был предрешён. Для предателей короны не делают исключений.       Однако Эмилии начинало всё больше казаться, что её держат здесь не для того, чтобы подготовить к суду, а для того, чтобы сразу, разбитую, с истоптанной гордостью, отвести на эшафот. Эмилия была благодарна тому, что хотя бы в этот раз обошлось без плетей и жестокого допроса - но, может, всё было ещё впереди. От этих мыслей Эмилия съежилась, сжала уже немеющие руки в кулаки над понурой головой, поджала дрожащие от холода ноги, пытаясь слиться воедино с ледяной стеной темницы.       В конце коридора послышались шаги. В тишине камеры её живот предательски громко заурчал, будто бы отзываясь на этот звук, и Эмилия слабо зашипела - уже прижившийся в ней голод будто бы готовился ртом герцогини умолять гостя даровать ему желанное облегчение,но горло от жажды царапало нестерпимо, а потому сказать у неё вряд ли что-то получится. Мыслить ясно не получалось: всё это время Эмилия пыталась поспать, но неудобное положение, голод, лишали спокойствия, и Вассини забывалась лишь беспокойной дремой, которая прерывалась самым малым звуком. Эмилия постаралась поднять голову, чтобы застать приближающегося к ней человека, но усталость и бессилие снова взяли над ней верх, и молодая женщина так и застыла - в томительном ожидании, сгорбившись, всем своим видом подтверждая то бедственное положение, в котором она оказалась.       Ключ провернулся, щелкнул замок, позволяя широко отворить дверь камеры. Изящные и лёгкие шаги показались Эмилии знакомыми, как и носки ботинок, остановившихся перед ней. Эмилия наблюдала, как человек медленно опускается на колени, не побоявшись испачкать ткань дорогих штанов, и руки в белоснежных перчатках поставили на пол поднос с кашей и кружкой горячего сладкого чая. Только тогда Вассини посмотрела на своего гостя. Сил не было настолько, что она даже не удивилась, когда увидела перед собой спокойное и собранное лицо герцогини Хермоса.       Винтер встретила её взгляд, но видимых эмоций, как всегда, не показала. Она перебирала связку ключей, ища нужный ей; затем потянулась к рукам Эмилии, скрепленным кандалами над её головой, отворив их нужным ключом. Потерявшие силу, онемевшие за такое долгое время в неподвижном состоянии, они безвольно упали на плечи старшей женщины, и Эмилия сама, потеряв равновесие, подалась вперёд. От неожиданности Винтер вздрогнула, но... Не отстранилась. Вместо этого она застыла, терпеливо дожидаясь, когда Эмилия придёт в себя - а Эмилия тем временем, не поднимая головы, смотрела на поднос с едой между ними, и её рот против её воли наполнился слюной.       Винтер медленно отстранилась, но лишь для того, чтобы помочь Эмилии опереться на стену, и, взяв с подноса кружку горячего чая, протянула его молодой женщине. Вассини взглянула на сладкий напиток с опаской - вдруг эта сладость, слышавшаяся в поднимающемся паре, была вызвана каким-нибудь ядом? Возникал другой вопрос - зачем ей об этом переживать, если она всё равно умрёт? Винтер, видимо, поняв переживания младшей герцогини, покачала головой. В чертах её лица Эмилия не увидела насмешки или злого веселья над участью соперницы - наоборот, Винтер была напряжённой и сосредоточенной, но эти чувства были вызваны в ней скорее её собственными думами, которые тяготили её.       —Возьмите. Вам нужно поесть, — прошептала она, и, отбросив в сторону недомолвки и неприязнь, которая всё ещё лёгким флером общего прошлого витала между ними, поднесла чашку к губам Эмилии, наклонившись так близко, что молодая женщина смогла ощутить тонкий аромат, исходящий от Хермоса - смесь свежей мяты и ванили. Эмилия невольно втянула носом воздух, поглощая этот запах с особой, почти что сумасшедшей жадностью. После долгого времени, проведённого в сырой темнице, эта слабая часть внешнего мира с его светом, прелестями, запахами и звуками, была ей так дорога, что Эмилия невольно удивилась самой себе. А потому не противилась, когда Винтер, не сводя с неё внимательного взгляда, надавила краем чашки на её губы, заставляя их приоткрыться. Чай не был слишком горячим, но даже так Хермоса не позволяла изголодавшейся Эмилии выпить его залпом, опасаясь, как бы та не обожгла себе язык - а, может, причина была совсем в ином. Как бы то ни было, одна мысль продолжала тревожить Эмилию, и Вассини, не собираясь более терпеть, осторожно обвила пальцами запястье Винтер. Старшая герцогиня нахмурилась, но не от презрения, прежде чем отстраниться.       —С чего неожиданно... Такая щедрость? — Смогла выдавить она, хотя смоченное горло всё ещё жестоко саднило. Винтер какое-то время молчала, наблюдая за тем, как Эмилия морщится, пытаясь избавиться от гадкого ощущения во рту, а затем ответила так же тихо, словно повышение голоса хотя бы на тон могло закончить их разговор, оставить между ними недосказанность:       —В течение трёх дней, что вы здесь были, готовился суд. Сэра Вандерли... Уже успели допросить. Император посчитал ненужным судить его - его судьба уже предрешена. Но вы... — Винтер замолчала, осмотрела её с головы до ног и нахмурилась еще больше. — Высокопоставленная личность. Император посчитал нужным решить вашу судьбу, посоветовавшись с остальными герцогами.       Смешок, больше похожий на болезненный вой, сорвался с потрескавшихся губ Эмилии. Какой смысл был в этом суде, если в его ходе Эмилии всё равно придётся признать свою вину? Значит, вся эта экзекуция голодовкой была лишь подготовкой почвы? Способом ослабить, чтобы затем у Эмилии не было шансов сопротивляться?       —Это глупость, — произнесла Эмилия. После сладкого чая часть сил не полностью, но вернулась к ней - по крайней мере, её хватило, чтобы Эмилия поставила чашку на поднос без помощи Винтер и привлекла на колени тарелку с кашей, решив опустошить и её: упасть без чувств на глазах у толпы и оставить перед своей смертью такую память о себе не хотелось. Даже если причиной такого состояния было не её желание. — Мне не остаётся ничего, кроме как признать свою вину, — добавила тихо она, отправив ложку каши себе в рот.       Винтер смотрела на неё, но будто бы сквозь, глазами пустыми и задумчивыми, лишёнными каких-либо эмоций. Эмилия не могла понять, что испытывала к ней Винтер теперь. Корила ли себя за ошибочное решение довериться предательнице, подпустить её достаточно близко к себе, чтобы их можно было назвать союзниками? Сменялось ли чувство соперничества в ней ненавистью, как сменяется любовь на ненависть у преданного пса к тому, кто посмел обидеть хозяина? Однако Эмилия, раньше всегда придерживавшаяся этой мысли, сейчас, из-под бровей глядя на задумчивое лицо Винтер, сомневалась в правдивости этого сравнения. Винтер любила власть. Приближенность к императору могла обеспечить её ей. Но Винтер совсем не была безвольной служанкой короны, лишённой амбиций. Как и Кармилла, несмотря на внешнюю покорность, никогда не была предана Эмилии.       —А вы виновны? — Парировала Винтер, но без ожесточённой страсти, присущей спору - скорее даже вежливо интересуясь. Винтер никогда не разговаривала так с ней: без холода, просто спокойно, даже с какой-то теплотой и осторожностью, но Эмилия сбросила всё на то, что это - её галлюцинации, вызванные усталостью и бессонницей.       —Разве вам не известны причины, по которым появились основания к моему задержанию? — Сощурилась Эмилия, не совсем доверяя этой показательной невинности. Нет, Винтер знала всё. Только играла ли она сейчас на эмоциях своей жертвы, подготавливала ли она её к тому, чтобы окончательно разбить на глазах у всех? Эмилия снова внутренне засмеялась, но этот смех был наполнен горечью. Винтер даже не нужно было стараться. В конце концов, Эмилия знала - выбраться из этого порочного круга греха у неё уже не выйдет. А если и получится, то лишь одним путём - смертью. В чем был смысл жить дальше, будучи облитой позором, лишённой возможности довериться окружающим, рискуя быть поставленной в любой момент - в конце концов, предательница короны этого заслуживает. Смерть, от которой Эмилия в ужасе бежала всё это время, ждала её на эшафоте, оказавшемся так близко, как в её прошлой жизни, но Эмилия теперь не боялась. Она не боялась и в прошлой жизни - лишь гневалась. Сейчас - смирилась. Существует ли вообще та жизнь, в которой Эмилия извивалась бы, даже будучи пронзаемой клинками раз за разом?       Винтер молчала - Эмилия поняла, что её мысли были верны. Вместо этого Хермоса дождалась, когда Эмилия опустошит тарелку с кашей, и потянулась к своему поясу, на котором Эмилия впервые за всё время заметила блестящие наручники. Конечно, разве стоило ожидать, что ей, преступнице, позволят свободно разгуливать по дворцу, даже в сопровождении и под присмотром стражи, но вид наручников всё равно удручил Эмилию, и она с горечью посмотрела на свои руки. Перед смертью её снова лишают свободы. Строгий голос совести в голове жестоко отрезал: свободой следовало пользоваться раньше. Теперь для неё она будет лишь воспоминаниям.       Эмилия без лишних слов протянула Винтер свои все еще подрагивающие от слабости руки. Решительное выражение лица герцогини Хермоса противоречило тому, с какой осторожностью и будто бы сомнением застыли её руки, крепко держащие наручники в хватке длинных тонких пальцев. Винтер, казалось, не была с ней сейчас: погруженная в себя, она о чем-то раздумывала, и Эмилия воспользовалась этой заминкой, чтобы внимательно осмотреться еще раз, а также насладиться последними минутами той свободы, которой она еще располагала. У входа в камеру Эмилия никого не увидела: ни Фернандо, верного спутника своей госпожи, ни дворцовую стражу или надзирателей. Неужели Винтер пришла к ней одна? В таком случае, легален ли был этот приход?.. Появившееся в груди сомнение тут же развеялось твёрдым аргументом: Винтер была любимицей императора. Каждое её действие, за исключением покушения, было верным и не подлежало сомнению, пока она была под протекцией повелителя.       Наконец, Винтер, нахмурившись, легко и быстро сковала руки Эмилии наручниками. Она помогла ей подняться, руководя неловкими движениями ослабевшего тела; после нескольких дней, проведённых в темнице почти что в полной неподвижности, у Эмилии, впервые за это время вставшей на ноги, закружилась голова, и Винтер помогла ей удержаться, обвив одну свою руку вокруг талии молодой женщиной, а второй сжав в твёрдой хватке хрупкое плечо, возвращая ей потерянное равновесие. Эмилия, с все еще плывущим перед глазами тёмным миром, осмотрела саму себя. Она была одета в какие-то лохмотья, отдалённо напоминающие льняное платье, слабо перевязанное у талии верёвкой и без неё, вероятно, не представлявшее из себя больше, чем грязный мешок с прорезями для рук и головы. Эмилия поморщилась, уже представляя, какое впечатление она произведет на суде, представ в таком образе - даже если сейчас было не самое подходящее время для размышлений о моде, последние дни своей жизни ей хотелось провести как можно более достойно. Винтер, словно поняв её терзания и недовольство, взглянула на свою соперницу краем глаза, пока они направлялись к выходу из камеры. Эмилия ожидала начала нравоучительной тирады, в которой Винтер, как и раньше, уличала бы её в неблагодарности и излишней, смешной и глупой в её положении гордыни, но Винтер молчала вплоть до момента, пока они не вышли из камеры. Здесь, на маленькой полочке, видимо предназначенной для нужд надзирателей или стражи, Эмилия увидела небольшой сверток, и с интересом и лёгким подозрением наблюдала за тем, как Винтер берёт его в руки, раскрывая одним лёгким взмахом рук. Это был не сверток - то был аккуратно сложенный тёмный плащ, не вычурный, скорее напоминавший тот, которым они пользовались во время своего путешествия. Винтер без лишних слов накинула его на плечи своей спутницы, крепко завязала завязки, осмотрела с головы до ног, убедившись, что плащ прикрывает все оголенные участки тела.       —Как... Мило с вашей стороны, — просипела Эмилия, неожиданно почувствовав себя в большей безопасности под плотной тканью, скрывающей её тело от чужих глаз. Могло показаться, что она собиралась язвить, но сил и, самое главное, желания у неё не было, чтобы разбрасываться насмешками в неподходящий для неё момент. Винтер, в свою очередь, не будучи той, кому совсем скоро вынесут приговор, могла бы этой возможностью воспользоваться, чтобы еще больше унизить свою подавленную соперницу, но герцогиня Хермоса, как всегда, осталась непреклонна, суха и неразговорчива - в ответ на странную благодарность она лишь сдержанно кивнула и, взявшись за длинную цепь, прикрепленную к наручникам, повела Эмилию за собой. В прямой гордой спине, уверенной поступи и суровом взгляде, лишённым волнения, отчётливо читалась уверенность Винтер в своём превосходстве в данный момент; Эмилия тоже понимала, что её положение сейчас, по сравнению с статусом Винтер, было незавидным, а потому большую часть пути она молчала, не пыталась брыкаться в попытке освободиться, даже когда они, покинув темницу, по крытой галерее двигались в сторону судебного зала, расположенного в одной из частей дворца. Эмилия не сомневалась, что со стороны она выглядела как никогда унизительно: гордая интриганка, споткнувшаяся о собственную гордость и "чрезмерный ум", шла позади своей извечной соперницы, словно запуганная собака на привязи, опустив голову и затравленно осматриваясь по сторонам. Вокруг никого не было, представший затуманенному, уставшему взору сад был мрачным и тёмным; слегка приподняв взгляд, Эмилия увидела клочки пасмурного весеннего неба, затянутого дождевыми облаками, грозящими обрушиться ливнем на столицу.       Галерея плавно перетекла в коридор. Чертоги дворца, обычно дышащие жизнью и торопливостью их обитателей, сейчас были погружены в напряженное молчание, больше напоминающее тяжёлую дрему. Несмотря на прохладный, сыроватый ветер, гуляющий по коридорам, Эмилии казалось, что все вокруг застыло, и воздух тоже, наполнившись какой-то странной духотой, причиной которой был отнюдь не приближающийся дождь. Эмилия узнавала это крыло, и все внутри наполнялось бесполезным животным желанием побега. Она, как и в прошлой жизни, пусть и в более мирной обстановке, без побоев, украшающих тело, шла на суд; как и в прошлой жизни ей предстояло столкнуться с этим фарсом лишь для того, чтобы принять свою вину, от которой даже не было причин отнекиваться - все было предельно ясно. Смирение, пришедшее к ней в темнице, уступило место страху, но Эмилия через силу заставляла себя нести ноги, не впадать в ступор, чтобы не привлечь к себе нежелательное внимание идущей впереди Винтер. Как странно - люди наоборот, стремятся отсрочить хотя бы на секунды свой конец, а она сама бежит к нему навстречу. Возможно, она устала - устала от борьбы, устала от перспективы снова вступать в схватку, особенно имея точное знание того, что она в любом случае закончится её смертью. Возможно, ей поскорее хотелось окунуться в объятия ненавистной ей смерти для того, чтобы больше не чувствовать тех эмоций, которые все это время разрывали её изнутри, не имея возможности выбраться наружу.       Они остановились у широких резных дверей. Неподвижные молчаливые стражи, окинув стоящую впереди Винтер косыми взглядами и слегка поджав губы при виде плетущейся позади неё предательницы, напряглись, крепче перехватив свои длинные алебарды, выпрямившись будто бы по команде главнокомандующего. Эмилия слышала стоящий там, за стеной, гул людских голосов, слышала сладковатый запах смерти, ставший ещё сильнее - запах её смерти, идущей за ней по пятам и ожидающей начала этого представления. Стоящая впереди неё Винтер непонятно почему тоже выглядела напряженной, но отчего бы переживать было ей, будучи той, для кого император только рад был стараться услаждать всякое её желание? Эмилию никто не спрашивал, готова ли она: Винтер, лишь бросив на неё через плечо холодный взгляд полуприкрытых, будто бы уставших, янтарных глаз, решительно кивнула стражникам, и широкоплечие мужчины в форме, двигаясь отточенно и легко, словно марионетки в руках умелого кукловода, не изменив сурового выражения лиц, взялись каждый с своей стороны за дорогие дверные ручки. Скрипнули ставни, в гуле которых Эмилии послышался протяжный женский крик.       Суд - не то место, где гостей встречают фанфарами. Предательницу короны и её надзирательницу встретила тишина в мгновение ока стихнувших голосов. Эмилия, опасливо осматриваясь по сторонам, увидела, что боковые ложи, в её первую смерть бывшие переполненными совершенно разными лицами: от простых слуг при аристократах до приезжих из других государств гостей - сейчас были полупустыми. Эмилия смогла узнать среди притихших рядов Фернандо, нетерпеливо следившего за каждым их движением; смогла узнать некоторых слуг, сопровождавших их во время их путешествия в Вейл. Однако никого из тех, кто был связан с тайным обществом Проде, но умело скрывался, добывая для графа информацию, в зале не было.       В центральной ложе просторного зала, в отличие от боковых, заняты были практически все места. Эмилия прекрасно знала и помнила каждое лицо, смотревшее на неё, когда один из солдат, которому Винтер передала цепь, вёл её в центр зала - помнила каждое, даже то, которое не видела с самого момента своего возрождения. За длинным столом, у одного из краёв, сидел, внимательно сощурившись, герцог Меридий, ещё недавно дружелюбно улыбавшийся ей после произошедшего в Тристане; рядом с ним пристроился, брезгливо сощурившись, герцог Мендо, с сыном которого, как помнила Эмилия из рассказов самой девушки, сошлась в дуэли Марго Игнис, судьба которой сейчас была неизвестна; стараясь выглядеть равнодушным по отношению ко всему происходящему, рядом с старым герцогом, изредка перекидываясь с ним короткими фразами, сидел герцог Альте, чьё красивое благородное лицо смягчало впечатление от его поистине скверного нрава; и, наконец, ближе всех к огромному трону посреди стола, который однозначно принадлежал императору, сидел, стараясь сохранять спокойное выражение лица, но в беспокойстве сжимая пальцами край лежащего перед ним листа, герцог Игнис, чьё значительно постаревшее за это время лицо обрамлено курчавыми, насыщенными рыжими волосами - вот от кого они достались его дочери. На другом конце длинного стола ложи сидела, обмахиваясь веером, украшенным перьями какой-то диковинной птицы, очаровательная женщина средних лет - герцогиня Нариальм производила впечатление интриганки и сплетницы, но Эмилия могла бы охарактеризовать её как раздражительную женщину, с которой лишний раз не связывались ни император, но кто-либо из остальных аристократов; место рядом с ней пустовало - на резной спинке Эмилия смогла рассмотреть знакомые линии рисунка, изображавшего алую розу, оплетенную шипастыми лозами - Сторции не было в помещении, и герцогиня Нариальм изредка бросала в сторону места своей отсутствующей соседки косые взгляды, драматично вздыхая и обмахиваясь веером, словно это обстоятельство её удручало; через место от неё, задумчиво глядя в разложенные перед ним листы бумаги, сидел, то и дело машинально протирая монокль, герцог Сэна, поднявший взгляд лишь тогда, когда рядом с ним послышался шорох знакомого движения. И, наконец, с другой стороны от Императорского трона, поприветствовав расплывшегося в вежливой, но искренней улыбке старого герцога, опустилась Винтер, педантично расправившая складки своего сюртука. Эмилия следила за каждым её движением, как загнанная в угол жертва следит за своим мучителем: Винтер была спокойна, пока раскладывала перед собой листы, пока проверяла перо в чернильнице, пока о чем-то перекидывалась парой фраз с оживлённым герцогом Сэна. Эмилия смутно помнила, что, кажется, именно ему Винтер писала письмо ещё в самом начале их путешествия. Они настолько близки? Прежде Эмилия не замечала этой близости.       В притихшем зале раздались тяжёлые шаги. Присяжные встали, и герцоги, собравшиеся за столом, тоже, встречая вошедшую в зал суда величественную фигуру. Роберт Радмус, как всегда, выглядел как на параде: в ярком алом мундире, с длинным плащом у него на плечах, с сияющим на его голове венцом. Возможно, суд не был праздником лишь для обвиняемого, но для Роберта Радмуса это было очередное раскрытое дело, обеспечивающее его твёрдую хватку на престоле. Император прошёл мимо нее, не окинув даже взглядом, при помощи стражи забрался в ложу и, под пристальные взгляды и синхронные поклоны окруживших его аристократов, сдержанно кивнул, громко оповестив:       —Данной мне властью, объявляю сегодняшнее заседание суда открытым!       Приличных размеров толпа как по команде опустилась на свои места. Окружавшие императора аристократы застыли, и Винтер вперила в Эмилию немигающий нечитаемый взгляд. Доселе стоявший в тени государственный обвинитель, чёткими движениями в несколько широких шагов оказавшийся враз перед ложей, на виду у всех собравшихся, развернул сжимаемый им свиток, набрал полной грудью воздух:       —Герцогиня Эмилия Вассини! Обвиняется в совершении самого тяжкого преступления, на которое только способен человек, по рождению отдавший своё сердце империи: государственной измены, покушении на жизнь её Высочества принцессы Иветты Радмус! Эмилия Вассини! — Обвинитель ещё раз обратился к ней, опустив свиток и вперив в неподвижную фигуру мелкие презрительные глазки. — Во время суда вы обязаны честно отвечать на каждый вопрос, обращённый к вам. За утаивание каких-либо подробностей, касающихся вашего преступления, ваш предварительный приговор не может быть смягчен, и вы получите наказание, которого заслуживаете соразмерно вашим преступлениям - таков закон богини справедливости Элиды!       Государственный обвинитель отошёл в сторону, и Эмилия, провожая его напряжённым взглядом, поняла, что теперь, несмотря на сидящих в боковых ложах людей, она осталась наедине с герцогами и императором - её бывшими соратниками, которых она предала в прошлой жизни, а теперь которые собирались предать ее. Эмилия понимала, что у неё не будет возможности отпираться - придется говорить правду. И хотя в слова государственного обвинителя о помиловании или смягчении наказания верилось с трудом, Эмилия не могла не почувствовать от этой мысли тлеющий, но все еще горящий огонек надежды в груди. Несмотря на смирение со смертью и её близостью, Эмилия, однако, снова почувствовала себя готовой бороться за свою жизнь, пусть уже не так рьяно, второпях забывая о многих важных вещах.       Погружение в собственные желания и стремления было прервано движением одного из герцогов в ложе. Эмилия подняла голову, стараясь не выдавать слабости, все еще господствующей в её теле и во многом повлиявшей на её мысли, наблюдая за тем, как герцог Мендо, кашлянув в кулак и потерев подбородок, поднялся с своего места, гордо выпятил грудь, стараясь придать своей старческой фигуре прежнее моложавое достоинство, но с момента их последней встречи он неожиданно постарел, что Эмилия уже не удивилась своим мыслям о том, что скоро этого мужчину на его месте сменит тот паренек, понесший положение от наследницы рода Игнис.       —Ваша светлость, — начал он, окидывая взглядом разложенные перед ним бумаги, прежде чем снова взглянуть на подсудимую, застывшую в ожидании посреди зала. — Думаю, всех собравшихся интересует лишь один вопрос, каким бы очевидным он не казался, и я рискну задать его первее остальных. Действительно предъявленные вам обвинения имеют основания? Или, может, жандармы совершили ошибку и вы, стоящая здесь под взором людей, — он обвел рукой весь зал. — На самом деле ни в чем не повинны?       Вопрос герцога Мендо заставил Эмилию поморщиться, будучи той, кто знает всю правду о своих действиях, но сидящие в ложе подле императора аристократы с особым вниманием вперили в её фигуру испытующие взгляды; непреклонная Винтер, до этого делавшая какие-то пометки на лежащих перед ней листах, тоже подняла голову, глядя на свою соперницу, но её взгляд, в отличие от собравшихся, горел уже знакомым Эмилии задумчивым пламенем - герцогиня Хермоса лишь оболочкой была здесь, но мыслями находилась где-то далеко.       Эмилия втянула носом воздух. Что, если она сразу после своего признания, без суда и следствия отправится на эшафот? Что, если этот вопрос был хитрым манёвром, который должен был расположить Эмилию к признанию? Тем не менее, другого выбора у неё не было, и Вассини, тяжело вздохнув, но не опуская головы, произнесла твердо и четко, глядя лишь на одного человека - на восседавшего в ложе императора:       —Я, Эмилия Вассини, публично признаю свою вину и причастность к преступлению против императорской власти.       Эмилия слышала, как по залу прокатился шепот. Герцогиня Нариальм, сощурив лисьи глаза поверх своего веера, наклонилась через пустующее место к нахмурившемуся герцогу Сэна, который параллельно делал пометки у себя на листе. Герцог Мендо кивнул, его челюсти заметно сжались, и он, не проявляя открыто ни радости, ни разочарования, опустился на свое место, прошептав сухое "благодарю за ответ".       Долгие несколько минут никто из аристократов не решался задать следующий вопрос. Казалось, что дело уже решено, но по закону все понимали, что никто не имел права отправлять подсудимую на эшафот, не выведав у неё точной информации касательно её преступлений. И, кажется, несмотря на мысли Эмилии, никто из присутствующих не решался переступить через этот закон.       —Совершаемые на принцессу покушения, — наконец подал голос герцог Сэна, выглядя совершенно непринужденным и будто бы не пораженным этой новостью. — Вы признаете, что все они - ваши деяния?       Эмилия прикусила щеку, сдерживая улыбку. Вот он, момент, благодаря которому она могла попытаться избежать смерти. Сжав руки в кулаки, молодая женщина ответила, не стесняясь взгляда серых чуть уставших глаз:       —Самое первое покушение - действительно моих рук дело, Ваша светлость. Однако второе, произошедшее на празднестве в честь Авроры, ко мне не относится. Единственное, что их объединяет - они произошли с посредничеством одного человека.       Эмилия понимала, что больше на двух стульях усидеть ей не удастся. Командную игру с Проде пора было заканчивать, и именно этим Эмилия хотела заняться сейчас, на суде, чтобы именно отсюда, имея все необходимые сведения и не дав Проде и времени на раздумья, войска двинулись в его владения и пристрелили шакала, не дав ему возможности дотянуться до своей бывшей соперницы.       Её слова произвели на герцогов желаемый эффект - очередную волну рассуждений. Герцог Сэна сощурился, снова сделал пометки у себя на бумаге. Его место занял встревоженный герцог Игнис, произнесший с особой торопливостью:       —То... То нападение на экипажи, едущие из Вейла - тоже ваших рук дело?       Холодный расчёт, которым был полон зал суда, был потревожен отеческой заботой, которой был полон голос герцога Игниса. Эмилии стало его жалко и вместе с тем тошно - тоже от жалости. Позабыв на какое-то время об исчезновении Мишель и Марго, Эмилия с новой силой столкнулась с тем, что раньше её тревожило день и ночь, однако она не позволила этим мыслям поколебать её уверенность. Не сейчас, пока еще лапы смерти сжимались на её шее крепкими тисками.       Эмилия покачала головой, и хотя излишняя развязность могла дорого ей обернуться, все же не смогла удержаться, чтобы не сказать:       —Я никак не связана с исчезновением госпожи Мишель и госпожи Игнис. Примите мои соболезнования, господин Игнис.       —Почему же вы не выражаете соболезнования Его величеству? — Вмешался бархатистый щебечущий голос герцогини Нариальм, принявшейся более активно обмахиваться веером. Её лисьи глазки сощурились, превратившись в еле заметные яростно горящие щелки. — Услужить императору, мне кажется, гораздо лучше, чем герцогу. И может принести какие-то плоды...       Эмилия стиснула зубы. Понятно, что большая часть собравшихся примет её искреннее беспокойство о судьбе дочери герцога Игниса за расчёт на то, что погруженный в горе отец замолвит за неё словечко перед своим близким другом, но даже если это было вполне оправданно, Эмилии не нравилось, как исказили её слова.       —Я сказала лишь то, что хотела сказать. И имела ввиду то, что хотела иметь ввиду. Не нужно утруждать себя додумыванием, герцогиня Нариальм.       Герцогиня Нариальм нарочито громко фыркнула, стиснув изящными пальчиками свой веер.       —Вы поразительно остры на язык даже в такой ситуации, герцогиня Вассини. Может, вам стоит его укоротить?..       —Молчание в зале суда! — Громко стукнул кончиком своей алебарды по полу генерал Флагель, стоявший у входа в зал. Герцогиня Нариальм снова фыркнула, горделиво задрав голову и смерив непоколебимого мужчину яростным взглядом.       На какое-то время в зале повисла тишина. Эмилии хотелось бы рассказать все, не соблюдая этих гнусных формальностей, лишь бы поскорее закончить эту экзекуцию и узнать результат суда - смерть или жизнь? Будто бы поняв ее терзания, сжалиться решил сам император, наконец выбравшийся из того кокона царственного молчания, которым он себя окружил.       —Герцогиня Вассини, — начал он, и в его голосе Эмилия ощутила сдержанную ярость - ярость человека, который мог лишиться трона по вине того, кто стоял перед ним. — Моя дочь на месте второго покушения, в саду, нашла золотые запонки, которые, предположительно, могли относиться к человеку, ответственному за это преступление. — После его слов где-то позади Эмилии послышался шорох, и из толпы солдат, охранявших зал суда, выплыл слуга с серебряным подносом в руках. Молодой мужчина с некоторой опаской остановился напротив Эмилии, протягивая ей поднос, и молодая женщина с замиранием сердца увидела там запонки. Такие же, которые подарил ей Проде. — Свою поездку в Тристан она обьяснила тем, что собиралась найти информацию об этих запонках. И она нашла её у сэра Остина Вандерли, который указал владельцем запонок вас. Мои жандармы подтвердили эту теорию своими поисками, обнаружив подобное украшение у вас в особняке. — Эмилия видела, встретившись взглядом с императором, как уголки его губ дернулись в лёгкой победной улыбке. Потерянность на лице герцогини Вассини говорила сама за себя и подтверждала для всех присутствующих вину, от которой она собиралась избавиться.       Эмилия не паниковала - смятение внутри неё постепенно перерастало в злость. Добрый жест Проде, оказанный им в последнюю их встречу, был не иначе, как холодным расчётом. Проде понял, что его наёмники оставили улики, а потому решил сбить императорских псов с следа с помощью своей дорогой помощницы, к тому же подговорив к этому одного из своих помощников, заставив все обернуться так, что эти запонки с самого начала принадлежали Эмилии. Шакал. Грязный, ужасный, но слишком юркий шакал, чего Эмилия не могла отрицать. По сравнению с её планами, в которых поимка Проде казалась делом лёгким, на самом деле эта задача в реальности усложнялась в несколько раз.       —Эти запонки действительно идентичны тем, что есть у меня, но они мне не принадлежат, — твердо произнесла Эмилия, стараясь сдержать клокочущую в груди ярость. — Ваше величество, неужели вы поверили словам этого Вандерли? Герцогиня Хермоса сообщила мне, что его судьба уже решена, а это, я смею предположить, означает, что он уже встретил свой конец как преступник - и вы собираетесь верить словам преступника?       По ложе снова прошелся шепоток. Слегка переменившееся лицо императора снова приняло равнодушное строгое выражение.       —По крайней мере, других кандидатур у нас нет. Безосновательно обвинять всех подряд тоже не выход, а в вашем случае есть доказательства... — Вмешался герцог Альте, поправляя перстни на толстых пальцах. — К тому же, вряд ли её Высочество стала нам лгать и безосновательно обвинять человека в таком ужасном преступлении...       Так вот кто стоит за задержанием... Эмилия сжала руки в кулаки, втянула ноздрями воздух и опустила голову, чтобы никто не видел её покрасневшего от гнева лица. Конечно, если бы жандармы просто нашли запонки у неё в особняке, никто бы не подумал, что это - важная улика в расследовании. Но вот явилась домой Иветта, привезя с собой хоть какие-то доказательства, которые пусть и не могут быть достоверными, но дают право задержать хоть кого-то, чтобы потом расправиться с ним и надеяться, что больше покушения не повторятся. Как наивно.       —Однако эти доказательства безосновательны, — неожиданно раздался знакомый мелодичный голос у входа в зал суда. Эмилия вскинула голову, через плечо взглянула на приближающуюся к ним изящную фигуру в простом платье. Иветта выглядела уставшей, осунувшейся, потрясение неожиданно оказавшейся так близко смерти вымотало её, но прекрасные голубые глаза с вкраплениями чистой бирюзы смотрели решительно лишь на одну фигуру в ложе - на удивленного и не пытающегося скрыть своего беспокойства императора.       —Иветта... Я приказал тебе оставаться в комнате до конца заседания, — слабо запротестовал Роберт Радмус. Окружавшие его герцоги обменялись заинтересованными взглядами, и только герцог Сэна, наклонившись к как всегда непоколебимой Винтер, что-то прошептал ей на ухо. Иветта остановилась рядом с Эмилией, не глядя на удивленную женщину.       —Я не могу стоять в стороне, когда собираются казнить безвинного человека, Ваше величество.       —Безвинного или нет - ещё предстоит доказать, — лениво парировал герцог Меридий, не глядя на принцессу.Тем не менее, в тоне его голоса был отчётливо слышен намёк на неуверенность, причину которой Эмилия сейчас не могла до конца осознать.       —Я склоняюсь к тому, что герцогиня Эмилия Вассини - невинна, — четко произнесла Иветта несмотря на слабость, слышавшуюся в её голосе. — И, я надеюсь, Ваше величество позволит мне обосновать свою точку зрения и прислушается к ней, когда будет решать вопрос о наказании для герцогини Вассини.       Подобный расклад событий явно не удовлетворял императора, но он, не умея пересиливать слабость, которую имел по отношению к дочери, покорно кивнул и поудобнее устроился в своём кресле, и его статное тело каждым малейшим движением выражало напряжение. Иветта, не меняясь в лице, однако же благодарно кивнула ему, даже если сейчас фактически занимала сторону своего врага. Она по-прежнему не смотрела на Эмилию, да и у Эмилии сейчас не было сил и желания разбираться в их отношениях - молодая женщина, лишь напрягшись подобно императору в ложе, не выпускала из цепкого взгляда мягкий изящный профиль принцессы и вся превратилась в слух.       —Я не отрицаю того факта, что первое покушение действительно могло быть спланировано госпожой Вассини, как и не отрицаю того, что мои суждения могут быть ошибочными. Однако я верю, что, если герцогиня и повинна в некоторых преступлениях, у неё более нет намерения навредить или оскорбить власть. Возможно, проявленная ею доброта - лишь отвлекающий манёвр, но здравый смысл подсказывает мне, что этот отвлекающий манёвр в тех обстоятельствах, в которых он произошел, был скорее верхом глупости, нежели хитрости, — заметив заинтересованные и непонимающие взгляды аристократов, Иветта, наконец, закончив свое вступление, начала ровным и неторопливым голосом, которому принцесса заметно пыталась придать нейтральную окраску: — Когда Остин Вандерли отравил меня и принца Кассия с его спутником, я очнулась в подвале ювелирного дома, лишённая возможности двигаться. В попытке найти выход из этого положения я, видимо, привлекла внимание человека, которому было поручено убить меня. Он сообщил, что у него есть господин, которому он служит. Сначала, после того, как мне открылась "правда" со слов сэра Вандерли, я подумала, что этот господин - герцогиня Вассини. Однако тогда, когда вражеский клинок почти настиг меня, убийца замертво упал к моим ногам, сраженный самой госпожой Вассини. Если бы, подстраивая столько покушений с целью убить меня, герцогиня Вассини не воспользовалась удачной возможностью наконец достичь своей цели, это было бы, по моему мнению, ужасно глупо, учитывая, что обстоятельства складывались так удачно, что, если бы она действительно убила меня, мало кто смог бы узнать об этом. К тому же, для плана свержения власти важен каждый человек - я сомневаюсь, что только ради отвлекающего манёвра герцогиня Вассини пожертвовала бы одним из своих людей, который в будущем мог бы помочь ей добраться до трона.       По залу снова прошелся шепот. Иветта стояла неподвижно, ожидая первоначального вердикта, но, кажется, никто из аристократов не находил слов, и Радмус, видимо подумав, что её объяснений было недостаточно, снова принялась говорить:       —Я понимаю, что сейчас интересует вас всех - весомые доказательства, которые были представлены ранее. Золотые запонки, на которые я и сама опиралась, когда несправедливо обвиняла госпожу Вассини во всех грехах, наивно полагая, что это избавит меня от гадких чувств... Однако те слова были сказаны в порыве эмоций и страха. Придя в себя, я не почувствовала облегчения - только чувства вины. И именно тогда я связалась с госпожой Сторцией Вассини.       Эмилия с замиранием сердца, обернувшись на стук каблуков, наблюдала за тем, как Сторция, горделиво подняв голову, шла по дорожке через весь зал, а позади неё на больших серебряных подносах шли слуги, держа каждый внушительную стопку бумаг, которые они, подойдя ближе к ложе, вручили подавшимся вперёд аристократам.       —Будучи главой герцогства Вассини и главой семьи, — уверено начал Сторция, встав по другую сторону сестры. — Я располагаю всеми счетами. В этих бумагах представлены сведения об особо крупных тратах в размере от нескольких тысяч золотых за приличный срок времени - около трёх лет. Исключая траты на благоустройство земель и налоги, отправившиеся в императорскую казну и собранные с населения герцогства, вашему вниманию представлены счета за покупку самых бытовых вещей. И ювелирных изделий в том числе. При должном изучении представленных счетов вы можете убедиться, что Эмилия Вассини не тратила деньги на покупку ювелирных украшений из дома сэра Вандерли, и вообще не покупала никакой продукции южных герцогств.       На короткое время в зале повисла тишина - герцоги, окружавшие императора, принялись за изучение предоставленных счетов, а Эмилия не думала ни о чем, кроме стоящей рядом с ней сестры - так близко и так далеко. Сторция казалась собранной и непоколебимой, как и всегда, но Эмилия видела в малейших изгибах черт её лица усталость, злость, смирение, отчаяние. Сторция почувствовала её взгляд, посмотрела краем глаза, но ничего не сказала - даже не улыбнулась. И хотя сердце кольнула боль, Эмилия понимала - она сама виновата. К тому же, лишняя теплота между ними могла стать для герцогов причиной для подозрений - вдруг все это было построено?       —Вы правы, госпожа Сторция - ни одного упоминания ювелирных изделий, — задумчиво произнёс герцог Меридий, отложив пару бумаг. Однако в другой его руке была зажата другая пара. Эмилия видела, как напряглась Сторция, но черты лица сестры не изменились, по-прежнему являя сосредоточенность и уверенность. — Однако среди предоставленных счетов есть другие - о покупке рабов. Работорговство - нарушение закона империи Аврора. Жестокое нарушение. Знали ли вы об этом?       Эмилия сжала руки в кулаки, впилась ногтями в кожу ладоней до отрезвляющей боли. Она покупала рабов с собственных денег, иногда заимствуя их незаметно из общей казны герцогства, и все счета хранились у неё. Сторция нашла их? Специально принесла сюда? Но для чего - чтобы ещё больше закопать свою сестру в яму?       —Вы правы, господин Меридий. Покупка рабов и распоряжение ими - преступление против человеческой свободы на территории империи Аврора. Однако я смею сказать, что это преступление Эмилия совершила не по своему желанию. Как уже упоминала её Высочество, за всем происходящим стоит кто-то ещё, — Сторция повернула голову, наконец взглянув на свою сестру и слабо кивнул. Эмилия нервно переступила с ноги на ногу от пристального взгляда рубиновых глаз женщины, однако быстро поняла, к чему она вела - наконец, к открытому признанию. И если это чистосердечное признание могло помочь ей избежать смерти, Эмилия была к нему готова. Она много раз думала об этом моменте. И вот, момент, точно оформлявший её предательство по отношению к Проде, наконец настал.       —В последнее время я начинала осознавать свои ошибки, а потому оказалась пешкой в руках сильного врага, который знает все тонкости плетения интриг. Этот человек прикрывается мнимой благородной целью, но на самом деле она проста для понимания - жажда могущества. Этому человеку стало мало того, чем он обладает сейчас. Ему захотелось больше, — Эмилия перевела взгляд на изнеженного Альте, с удовольствием подметив, как встрепенулся герцог. — Этот человек - граф Проде.       —Что?! — Герцог Альте вскочил с своего места. Он чувствовал на себе удивленные и подозрительные взгляды собравшихся аристократов, и от чувства слабости, неожиданно охватившего его, его глаза наполнились яростью. — О-она оклеветала меня! Я никогда не стал бы покрывать преступника!       —Я не думала клеветать на вас, — спокойно парировала Эмилия. — Я лишь уведомляю вас, что на ваших землях появился паразит, питающийся за ваш счёт, но в мыслях думающий как бы свергнуть вас с вашего места. Я скажу больше - он метит выше, на императорский престол.       Роберт Радмус сощурился, подался вперёд, всем своим видом выражая заинтересованность и сдержанную ярость. Преступник, так долго разыскиваемый им, оказался достаточно близко, чтобы его наконец можно было схватить.       —Где он? Мне нужно знать, — процедил он сквозь зубы, не пытаясь скрыть своих чувств. Эмилия слабо улыбнулась уголком губ.       —Я все расскажу. Но лишь тогда, когда услышу о помиловании.       —Ваше Величество, это уже выходит за рамки! — Не сдержалась герцогиня Нариальм, сложив с громким хлопком веер и указав им прямо на стоящую неподвижно Эмилию. — Разве не видно, что весь этот перфоманс - попытка потешаться над нами? Вы думаете, мы все тут дураки? — Обратилась она к Эмилии, презрительно сощурившись. — Такими речами лишь вы ставите себя в дурное положение, герцогиня Эмилия. Вы думаете, мы все не поняли, что вы тут строите из себя невинную овечку лишь чтобы потом строить козни?       —Герцогиня Нариальм, — раздался холодный и строгий голос. Герцогиня Нариальм, встрепенувшись, словно сонная наседка, обратила свой взор на спокойную и равнодушную Винтер, до этого молчавшую на всем протяжении судебного процесса. Отложив в сторону перо, Хермоса, ощутив на себе всеобщее внимание, взглянула на висевший над входом гобелен, всем своим видом показывая безразличие к окружающим. — Если вы считаете, что за словами герцогини Вассини стоит злой умысел, то отчего же её Высочество приняла её сторону? Думаете, возможен подкуп в тех условиях, в которых находилась все три дня госпожа Эмилия? Стыдно думать, что наследница престола променяет свою страну на парочку золотых. Даже если эта "парочка" - вся казна герцогства.       Пристыженная герцогиня Нариальм закрыла покрасневшую нижнюю половину лица веером и замолчала, более не вступая в разговор. Эмилия воспользовалась возникшей заминкой и благодарно кивнула Винтер; герцогиня Хермоса, оставшись как всегда равнодушной ко всему, лишь лениво моргнула и снова принялась выписывать что-то на бумаге перед ней.       —Мои слова не несут злого умысла, — тем временем продолжила Эмилия, когда испытующие взгляды снова обратились на неё. — Даже если вы, узнав все необходимые сведения о графе, казните меня и решите начать на него охоту, возможен вариант того, что он ускользнет. Но сможете ли вы, ничего не знающие о его повадках и ходе мыслей, сделать правильный вывод о том, какие действия он предпримет дальше? Я работала с ним много лет, я знаю его цели и возможные методы их достижения. Вам нужен советник, который в его отношении сможет координировать ваши действия.       Роберт Радмус облизнул пересохшие губы. Герцог Сэна, откинувшист на спинку стула, довольно усмехнулся уголком губ, что-то прошептав Винтер и метнув в сторону разъяренной герцогини Нариальм насмешливый взгляд окружённых морщинами глаз. Эмилия старалась сдержать улыбку, видя, что её слова заставили императора задуматься. Причина, по которой её следовало оставить в живых, могла показаться притянутой за уши, но в отношении Проде была важна всякая мелочь. Этот хитрый и юркий пёс легко мог найти выход из любой ситуации, мог сбить с толку тех, кто не знал о его планах и целях абсолютно ничего. Эмилия действительно могла бы высказать все прямо в зале суда, но это не могло бы обеспечить Роберту Радмусу точный успех. А, судя по его выражению лица, император желал именно этого. И он сам, не сводя взгляда с уверенного, пусть и изможденного голодом и жаждой лица Эмилии, видел это и осознавал пусть и с горечью, но предельно ясно.       —Ваше величество, — продолжила Эмилия уже чуть тише, выражая покорность и низко опуская голову. — Я приму любое наказание, даже самое строгое, если останусь жива. Я всей душой желаю исправить свои ошибки, совершенные мною по дурости и из лишней амбициозности, которая не принесла мне ничего, кроме проблем и страданий. Я осознала свою вину и я желаю её исправить в первую очередь служением родине, а уже потом - жертвой.       Роберт Радмус снова сощурился, тяжело вздохнул и, сжав руки в кулаки, словно стремясь себя пересилить, выпрямился, видимо готовясь озвучить своё решение.       —Одними желаниями нельзя перекрыть все преступления, — тем временем вмешался герцог Меридий. — Вы можете говорить одно, а иметь в виду совсем другое, герцогиня Вассини. Что бы вы не говорили на этот счет. Вы предлагаете нам верить вам? После того, как вы чуть не лишили империю наследницы, скупали рабов, переступая через законы человеческих прав? — Сощурился он, но Эмилия не видела в его взгляде укоризненного выражения - скорее расчетливый интерес, и это дало ей какую-то надежду на то, что герцог Меридий ещё мог принять её сторону. Эмилия хотела ответить на этот выпад - удар на себя приняла Иветта, выступившая вперёд.       —Ваше величество! — Снова обратилась она к отцу, но взгляд её скользнул по каждому аристократу в ложе, делясь с ними той решимостью, которая горела у неё в душе - давая им понять, какие серьёзные у неё намерения. — Именем Авроры Неумирающей, я беру на себя ответственность за деяния герцогини Вассини, обязуюсь следить за каждым её действием во избежание совершения новых покушений. Если она нарушит данное ею слово, подвергнет сомнению то желание, в которое заставляла поверить всех нас, то я обязуюсь немедленно сообщить об этом совету герцогов и Его величеству, и тогда судьба герцогини Вассини решится без суда и следствия!       По залу прокатился удивленный вздох. Сама Эмилия не смогла сдержать удивления на лице, глядя на сосредоточенный профиль Иветты. Давать слово именем богини Авроры - все равно, что давать нерушимую клятву. Нарушить её - оскорбить честь богини и наслать на себя позор, подвергнуть сомнению чистоту своей души. В случае нарушения этой клятвы и Иветте не избежать наказания. Но почему, почему эта девушка, ещё недавно сдавшая её жандармам, из-за которой Эмилия провела три дня в голоде в окружении тишины и холодных стен, сейчас защищала её ценой собственной чести? Эмилия, не сводя с Иветты глаз, пыталась понять это по её лицу, но ничего, кроме твёрдой уверенности, не видела.       Роберт Радмус, пытавшийся найти в себе силы произнести приговор, снова получил неожиданный удар. Он удивленными глазами уставился на свою непоколебимую дочь, и осознание того, насколько он был слаб перед ней, впервые показалось ему ужасным. Он не мог ей противостоять. Он не мог теперь, когда она поклялась своей честью, самым дорогим, что могло быть у аристократа, ради бесчестной и потерявшей это самое богатство предательства, вынести ей другой приговор, ибо набатом в его голове стучала мысль о том, что жертва его дочери тогда будет напрасной. И Эмилия, глядя ему в глаза, это понимала. И понимала, что смерть сделала шаг назад, что её когти больше не смыкались на шее, выжидая момент, когда можно будет её свернуть. Она все еще стояла за спиной, но теперь лишь дышала в затылок, не касалась. А от того, кто не держится за тебя мертвой хваткой, ещё можно было убежать. Исход суда фактически был решен, но не в пользу тех, кто ратовал за смерть предательницы.       Однако император продолжал следовать формальностям. Прикрыв глаза, он громогласно произнёс:       —Я прошу поднять руку тех, кто считает единственно верным приговором для герцогини Эмилии Вассини смерть - то, чего достоен предатель, возомнивший себя способным пойти против действующей власти, поддавшийся гадким иллюзорным веяниям.       —В решениях суда важно то, каким будут последствия, а не каковы ваши мотивы сейчас, госпожа Вассини, — произнёс герцог Мендо, подняв свою руку и смерив Эмилию презрительным взглядом. — Я слишком долго жил на этом свете, чтобы верить словам, не отражающим всей сути.       —Ваша натура интриганки падка на развлечения, и вам свойственно не задумываться о последствиях для других, — фыркнула герцогиня Нариальм, подняв свою руку и особенно быстро обмахиваясь веером. — Я не позволю, чтобы, как будет устранена одна угроза, тогда, когда вспыхнет ещё один огонек волнений, вы станете той, кто подольет в кострище больше масла.       —Ваши речи заставляют меня считать, что у вас в руках припрятан коварный туз, — пробурчал герцог Альте, поменяв положение своего тучного тела на стуле и поднимая руку. — С графом Проде, как с моим подчинённым, я справлюсь сам, без помощи его "бывшей" союзницы. Я не из тех людей, кто верит в раскаяние преступника, когда налицо доказательства его вины, пусть даже от материальных вещей, — он кивнул в сторону запонок. — Нет никакого прока. То, что сегодня улики не относятся к вам, не значит, что вы не подмели за собой следы.       Однако, несмотря на весомые слова, больше никто из герцогов в ложе не поднял руку. Сторция не имела права голосовать, выступая на стороне защиты, а потому не задействованными оставались лишь герцог Меридий, герцог Игнис, герцог Сэна и, что удивительно, Винтер. Эмилия удивленно взглянула на неё, ожидая, что вот сейчас она, оторвавшись от своего занятия, поднимет руку. Но Винтер, даже отложив в сторону перо, лишь выпрямилась и устремила неподвижный взгляд куда-то в пустоту. В словах герцога Мендо, герцога Альте и герцогини Нариальм была правда - будь она на их месте, Эмилия сама бы не поверила в такое быстрое раскаяние. Так почему же никто из остальных сидящих в ложе не принял эти слова за весомую причину отправить бывшую союзницу на эшафот?       —Я прошу поднять руку тех, кто считает, что следует прислушаться к словам герцогини Вассини, дать ей второй шанс, вынести суровый приговор, но не лишать жизни, позволить быть той, кто станет руководить действиями по защите империи от ещё одного опасного врага, с которым она совсем недавно работала сообща? Кто готов пойти на такой риск, поверить словам обвиняемой и довериться клятве её Высочества Иветты Радмус, взявшей на себя полную ответственность за деяния герцогини Эмилии Вассини?       Самым первым, кажется, даже не раздумывая, поднял руку герцог Сэна, добродушно улыбнувшись и сощурив серые глаза.       —В противовес неверящему герцогу Альте, я, наоборот, верю в возможность искупления. Искупиться может только тот, кто способен к размышлению и переосмыслению своих ошибок, — произнёс он, и от Эмилии не укрылось, как он бросил в сторону Винтер многозначительный веселый взгляд, который неподвижная Винтер проигнорировала, складывая исписанные листы в одну стопку и откладывая их на край стола. — Посмотрим, к чему нас приведет ваше отпущение грехов, госпожа Вассини.       —Тон герцога Сэна кажется мне безрассудным, но и я люблю рисковать, — вторил ему герцог Меридий, но, несмотря на молчаливое понимание, воцарившееся между ними, пояснил без этого молодцеватого задора, хотя герцог Сэна был куда, куда старше своего коллеги. — Я видел вас в ту ночь, которая могла стать роковой, госпожа Вассини, — произнёс он, устремив на женщину понимающий взгляд. — Причины, по которым вы оступились и встали на кривую дорожку, никому из нас доподлинно неизвестны, но меня радует то, что вы поняли, в каких дебрях оказались, и начали стремиться к свету. Возможно, верить лишь в душу, не ища практического применения - глупость. Но я, к сожалению или к счастью, человек глубоко верящий. И, думаю, если Аврора Неумирающая, чьим именем поклялась принцесса ради вас, увидит в ваших намерениях ложь, она не позволит вам идти дальше. На все её воля.       —Моя дочь много говорила о вас, — произнёс тихо герцог Игнис, поднимая свою руку почти осторожно и смущенно. — Я знаю свою Марго - она никогда не ошибалась в людях. Вы были одной из тех, кто видел её и госпожу Мишель практически в последний раз, кто был с ними на протяжение всего пути. И если вы, имея связь с теми, кто незаконно действует в своих целях, можете воспользоваться этими пусть и запрещёнными знаниями ради того, чтобы вернуть нам всем уверенность в завтрашнем дне и обеспечить империи безопасность, я не премину воспользоваться этой возможностью, даже пойдя на риски. Без рисков, впрочем, не обходится ни одно решение, которое касается судьбы всей империи. Мой ответ однозначен, — строго окончил он, пока в продолжение всей речи его неловкий, полный беспокойства голос принимал твёрдость и наполнялся решимостью.       Последней, кто еще не поднял руку, оставалась Винтер. Роберт Радмус оглянулся на неё, терпеливо ожидая её решения - а у Эмилии почему-то сердце отчаянно забилось в груди. Винтер не встала против неё, но и не спешила принимать её сторону. Что ей мешало это сделать: весомые причины или просто воспоминания об их соперничестве? Причина эта в таком масштабе показалась Эмилии глупой. Винтер смогла переступить через себя, предлагая сотрудничество в поисках принцессы, так почему сейчас, когда на кону стояло куда больше, она мялась? По строгому лицу герцогини Хермоса нельзя было сказать, что она переживала о решении, которое принимает, или находилась в нерешительности.       —... Вы предпочтете воздержаться от ответа? — Осторожно и учтиво поинтересовался у неё император. Винтер, словно очнувшись ото сна, покачала головой.       —Не нужно. — И подняла руку, наконец, взглянув Эмилии прямо в глаза. Винтер какое-то время молчала, после чего, не опуская руки, не отводя взгляда спокойных янтарных глаз, обратилась, однако, ко всем. — Решение принято единогласно, большинство проголосовало за то, чтобы госпожа Вассини осталась в живых. Простите мне мою заминку, Ваше величество. Я размышляла о дальнейшем плане действий.       Эмилия не смогла сдержать ухмылки. Вот ведь змея. Всем своим видом показывает, как её заботит будущее империи, набивает себе цену и притягивает к себе восхищение тем, что продумывает все на несколько шагов вперёд, как ответственная герцогиня. Именно такой реакции Винтер и добилась, когда среди присяжных пронеслась волна рассуждений. Эмилия слегка наклонила голову, выгнула бровь, будто бы вопрошая, обязательна ли была эта показуха, и Винтер ответила ей спокойным лицом и чуть дрогнувшим уголком губ. Прекрасно понимала, что давняя соперница поняла все то, что она имела в виду.       —Решение принято единогласно! — Повторил слова Винтер император, обращаясь ко всем. Присяжные встали вместе с герцогами, устремив на правителя испытующие взгляды; писцы приготовились записывать каждое слово приговора, чтобы в дальнейшем истинность его не подлежала обсуждениям. — Властью данной мне богиней Авророй Неумирающей, здесь, в этом зале суда, обители Элиды, чей клинок несёт справедливость, я, император Роберт Радмус, выношу сей приговор: герцогиня Эмилия Вассини, повинная в преступлениях против императорской власти, но искренне желающая раскаяться в содеянном посредством служения своей родине и императорскому престолу, не будет лишена жизни, но будет ограничена в своём передвижении по территории империи, отныне подлежит строгому контролю стражи непосредственно Императорского полка, ограничена в средствах и их использовании; обязана сообщать о каждом своём плане на передвижение непосредственно императору и её Высочеству, поручившейся за неё своей честью; обязана передать представителям власти все сведения о деяниях узурпаторов, с коими она совсем недавно состояла в сговоре. И не имеет права покидать императорский дворец и пределов столицы без разрешения, согласованного с императором, и без сопровождения стражей Императорского полка до тех пор, пока вся империя не станет свидетелем её искупления, безговорочной преданности империи и верности императорской власти. Сей приговор обсуждению не подлежит! —       "Граф Проде укрывается в своём графстве, его тайное общество собирается в неприметном трактире..."       "...в его распоряжении множество людей, от крестьян, слепо следующих за ним в ожидании лучшей жизни и равенства, до слуг аристократов,собирающих для него информацию прямо под носом у своих господ..."       "... Его цель - посадить себя на трон, но для всех он прикрывается благой целью "установления в империи республики и уничтожения классового неравенства... "       Эмилия плеснула в лицо горячей воды, опустившись в неё по самые плечи. В попытке расслабиться в тёплой ванной спустя три дня, проведённых в тюрьме, она неизбежно возвращалась к произошедшему между ней, императором и некоторыми другими герцогами разговору, в котором она, как и обещала, рассказала в подробностях все, что знала о графе Проде, в частности в точности описав место, где собиралось его тайное общество в надежде, что отряд, который собирался отправить император, накроет его прямо во время очередного собрания и избавит их всех от дальнейших проблем. Однако легче после этого разговора не стало. Эмилия думала, что, высказав все то, что она так долго скрывала внутри себя, она почувствует долгожданную свободу в своих мыслях, словах и чувствах, но теперь её свобода и так была ограничена, и даже не это удручало и тревожило Эмилию не так сильно, как возможность поражения. В стенах дворца она, возможно, даже будет в большей безопасности, чем в особняке Вассини, а потому пока ей не пришлось печалиться. А вот от мысли, что все их планы могут быть разрушены, что Проде больше не станет терпеть, что он предпримет активные действия - вот от чего у неё действительно кружилась голова, потели ладони и застывало дыхание.       Эмилия рывком наклонилась, погрузив лицо под воду. Отсутствие воздуха привело её в чувство после тех нескольких минут, что она провела под водой, заставило сосредоточиться на том, что окружало её сейчас, но этого все равно было недостаточно. Эмилия намеревалась окунуться в воду полностью с головой, как в это время в дверь, ведущую в небольшую купальную комнату, смежную с выделенной ей спальней, кто-то осторожно постучал. Эмилия подумала, что то слуги принесли ожидаемые ею масла, которые она приказала ей принести, а потому без задней мысли сказала "войдите", приняв наигранно гордое и спокойное выражение лица, мол "взгляните, меня чуть не отправили на эшафот, а я даже глазом не моргнула".       Именно поэтому она не смогла сдержать удивленного писка, когда, держа в руках поднос с теми самыми маслами и полотенцем, видимо перехваченными у слуг, дверь за собой закрыла Сторция. На место удивления пришла глухая боль, похожая на удар под ребра, пока Эмилия наблюдала за тем, как старшая сестра, молчаливо, не глядя на неё, подошла к ванной, поставив на её край баночки с маслами. Они не разговаривали даже после суда, в то время, когда Эмилия делилась с герцогами и императором информацией о графе Проде. Точнее, разговаривали - изредка перекидывались дежурными фразами и размышлениями насчет плана действий. Но поговорить по душам, не как герцогини, а как сестры, им, после возвращения Эмилии из Тристана, доселе не удавалось. Эмилия ждала этого момента с замиранием сердца. А сейчас, глядя на строгое лицо Сторции, задумчивое, каким она никогда его раньше не видела даже в прошлой жизни, Вассини боялась, как бы разговор не перетек в нечто куда более страшное.       Сторция тихо сняла с себя пиджак, оставшись в одной рубашке, и повесила его на спинку стула, стоящего у ванной. Встретившись с вопросительным взглядом Эмилии, тяжело вздохнула, отвела в сторону потухший взгляд рубиновых глаз и произнесла приглушенно, будто бы враз лишившись всех сил:       —Позволь мне, — выделила она. — Позаботиться о тебе.       Эмилия не стала ей перечить, да и не смогла бы. Почему-то в душе от этих слов проснулось какое-то странное ликование. Возможно потому, что в прошлой жизни Сторция никогда в открытую не проявляла к ней любовь, и Эмилия из прошлого думала, что старшая сестра видит в ней убийцу дорогой сердцу матери, мечтает по ночам, чтобы она никогда не рождалась. И в этой жизни, когда Сторция больше не боялась показывать к ней своих сестринских чувств, Эмилия поглощала каждую песчинку того внимания, которого ей недоставало, и все равно ей было этого мало, эгоистично мало.       Сторция, закатив рукава рубашки и собрав волосы на затылке, чтобы те не падали ей на глаза, подошла ближе к ванной и, чуть склонившись над тёплой водой, обдавшей её сосредоточенное лицо струящимся к расписному потолку паром, вылила на ладонь небольшую долю масла. В влажном теплом воздухе пахнуло сладковатым ароматом леса и хвои, и Эмилия, прикрыв глаза, невольно представила себя в лесу. Потом этот лес невольно начал ассоциироваться с тем, что окружал небольшой особняк в Вейле, и молодая женщина вынырнула из своих мыслей, не желая разочаровываться за этот день ещё больше - как раз вовремя, когда Сторция жестом приказала ей протянуть руку. Длинные сильные пальцы сестры ласкали отвыкшую от ласки кожу, разминали затекшие мысли, и Эмилия не смогла сдержать удовлетворенного гула, вновь опустив веки - а на душе по-прежнему гадко скребли кошки и грифона клевали сердце, а потом наслаждаться процедурами с чистой совестью ей было не суждено. Эмилия, глядя на сосредоточенный профиль Сторции, видела, что и сестра не наслаждается этим, но не потому, что ей было неприятно ухаживать за младшей герцогиней, а по совсем иной причине, но в которой, Эмилии смутно казалось из-за тяжёлого сердца, она тоже имела свою роль.       Молчанием становилось невыносимым с каждым плеском воды, коей обливалась блестящая от втертых масел рука. Движения Сторции стали механическими, лишёнными смысла и, что самое главное, цикличными - дальше одной руки она так и не двинулась. Терпеть это становилось тяжелее с каждым мгновением, и Эмилия, боявшаяся начинать разговор, осознавала, что, если Сторция будет молчать, ей придется взять на себя ведущую роль, но сказать хоть что-то, перекинуться хотя бы парой слов, чтобы разрушить эту удушающую тишину, узнать хотя бы причину, было необходимо. Как раз тогда, когда Эмилия уже открыла рот, перед этим слишком громко втянув носом воздух в тихой купальне, Сторция, прекратив свои пустые движения, произнесла еле слышно и будто бы для самой себя:       —Почему... — Эмилия закрыла рот, а вот губы Сторции наоборот, задрожали, словно она была готова расплакаться. Сняв с переносицы запотевшие очки, старшая герцогиня прикрыла глаза, тяжело выдохнув. — Почему ты мне ничего не говорила?..       Совсем не этого ожидала Эмилия. Она думала, что Сторция, поглощенная размышлениями о будущем империи, захочет узнать больше о планах Проде, решив, что наедине сестра доверится ей больше; думала, что это будет что угодно, но не... Упрёк? Разочарование? Гнев? И по какой причине? Что Эмилия все утаивала? Может, Сторция была расстроена тем, что Эмилия подвергла их репутацию опасности? В конце концов, то действительно было чудо, что Сторцию не обвинили в укрывательстве предательницы короны и не лишили части привилегий.       —... Я... Прости, — выдавила Эмилия, вынимая руку из ослабевшей хватки Сторции и спрятав её под воду - чтобы быстрее скрыться, если разочарование сестры перетечет в гнев. Голос в голове упрекнул - они со всем должны были справляться вместе. Эмилия обещала. И Сторция, видимо, тоже помнила это обещание, потому что её глаза, смотрящие в душу Эмилии и раздирающие её на части были полны такой горечи и беспокойства, что Эмилии самой себе хотелось разорвать грудь от стыда. — Я оступилась. Я совершила ошибку. Я... Я не хотела делать больно.       Но Сторция в ответ на эти оправдания покачала головой. Её руки легли на мокрые, кое-где покрытые пеной плечи сестры.       —Нет... Нет, ты не понимаешь, — прошелестела Сторция, через силу стараясь не повышать тона голоса. — Почему, почему ты не сказала что ты, ты в опасности?       Эмилия застыла. Снова не ожидала. Сторции за такое короткое время удалось выбить её из колеи так ловко, как ни разу не получалось в прошлой жизни, и чувство это, рождаемое действиями родной сестры, было не из приятных. А Сторция продолжала, видимо, наконец, сорвавшись с цепи:       —Мы сестры. Я - твоя старшая сестра. Я должна заботиться о тебе. Я должна тебя защищать, — лихорадочно прошептала она с укором, но корила она не Эмилию - саму себя. За то, что даже не поинтересовалась. За то, что даже не имела понятия, за то, что понадеялась. — Я сделала что-то не так? Какую ошибку я совершила, что ты не доверила мне эту тайну? Скажи мне, Эмилия. Я исправлюсь.       Сторция шептала эти слова почти отчаянно, Эмилии казалось, что ещё немного, и та разрыдается, но глаза женщины сияли все так же твердо, горестно, но без намека на слезуы.Эмилии хотелось бы уверить её, что её вины ни в чем не было, но Эмилия понимала, что одним словом сделать это не получится. Тяжело вздохнув, она взяла руки сестры в свои, крепко их сжимая. Сторции явно не терпелось узнать правду, но она терпеливо молчала, ожидая объяснений:       —Правда о нашем роде открылась мне еще в далеком детстве, — начала Эмилия застенчивым шепотом. Она рассказала о том, что она состояла в союзе с графом Проде. Но она никому не поведала историю своей мести, которую вынашивала столько лет; историю оскорбленной гордости, прошедшей через жестокие тернии искупления смертью. И Сторция собиралась стать первой, кто об этом узнает. — Знала ли ты, сестра, что наш род - те, кто создали эту империю на пожарище войны? — Произнесла она, горящими глазами глядя на потерянное выражение лица Сторции. — Знала ли, что все, что нас окружает, возведено руками наших предков? Однако неблагодарная история похоронила их былое величие, низвергнув их до герцогов; они уступили свой трон тем, кто не пошевелил и пальцем, чтобы собрать вокруг себя людей, чтобы из варваров создать целое государство, одно из сильнейших на континенте. Я была зла, так зла когда узнала. Ты ведь знаешь меня, Сторция - я все принимаю близко к сердцу, победы и поражения, как свои, так и чужие, а в особенности тех, кто мне дорог. То, как легко сдался наш род, так оскорбило меня, поселило в моем детском сердце такую ярость и жажду мести, что она очернила весь мой неокрепший разум. И я хотела сделать все возможное, чтобы вернуть нашей семье былое величие - даже на сотрудничество с таким ужасным человеком, как Проде. А затем... — Эмилия сбилась, ком застрял у неё в горле. Нет, рассказывать о том, что она поплатилась за свою гордыню жизнью, не стоит - Сторция не поймет. А если поймет - не поверит. Эмилия и сама не знала, что вернуло ее у жизни - то была божественная воля или нечто иное? Не поддающееся осмыслению лучше оставить при себе. Эмилия опустила взгляд на их сцепленные руки. — Я поняла, как жестоко ошибалась. Моей самой главной ошибкой стало то, что я поддалась этому гневу, позволила ему захватить мое детское сердце и пустить корни в него так глубоко, что мне до сих пор кажется, что, стоит пообещать мне былое величие - и я побегу, как собачонка. Но мне противно, противно от этой мысли, Сторция. Я копала так глубоко, но я не докопалась до одной простой истины - что, если у нашей семьи были причины, чтобы оставить престол? Что, если это был единственный выход? Когда я поняла это, все, что раньше составляло цель моей жизни, в мгновение показалось мне таким ничтожным, что я решила избавиться от этого. Я хотела разорвать связь с графом. Я хотела сжечь бумаги, хотела вывезти рабов за границу и даровать им свободную жизнь. Но я... Я не успела до моего задержания. Столько всего произошло, Сторция. И я до сих пор не чувствую, что нахожусь на правильном пути.       Между ними повисло молчание. Эмилия отпустила руки Сторции, прикрыла ими лицо, заглушая истощенный вздох. Она не врала. На душе у неё по-прежнему было неспокойно, мыслей, казалось, наоборот стало только больше, но теперь Эмилия была не одна в этой борьбе. Она надеялась, что не одна.       Сторция привлекла её к себе, не обращая внимания на то, что вода с тела Эмилии пропитала ткань рубашки у неё на груди. Она уткнулась носом в её мокрые волосы, и Эмилии показалось, что плечи её дрогнули, словно она была готова разрыдаться.       —Эмилия, моя Эмилия... Наверное, мне стоило сказать эту простую истину раньше, — прошептала она. — Тебе стоило рассказать мне все, даже если бы я посчитала твои слова тогда просто детским лепетом и амбициями. Я бы пошла за тобой в огонь и в воду, Эмилия. Я бы сделала все, чтобы понять тебя тогда. А ты была одинока, так одинока, что у тебя не осталось другого выбора кроме как связаться с таким человеком, как Проде, — она покачала головой. — Но ты справилась. Ты смогла переступить через себя, через выращенную в себе злобу, которая медленно тебя отравляла. Я не оказала тебе должную поддержку. Я считала, что не должна показывать, как сильно ты мне дорога, что эмоции сделают меня уязвимой. Я ошибалась, я жестоко ошибалась, Эмилия. — Сторция крепко прижала её к себе, запустила пальцы в длинные локоны, расчесывая их с такой нежностью, что у Эмилии защемило в сердце. В детстве ей никто так не делал. Единственный человек, который мог подарить ей ласку не потому, что обязан, а потому, что хотел, была её сестра, заменившая ей и отца, и мать, но Сторция в прошлой жизни не была обязана и, как ей казалось, не хотела. А сейчас в этой любви Эмилия была готова задохнуться - настолько её было в этой женщине много. — Эмилия, если бы тебя казнили сегодня, я бы покорно положила свою голову на отсечение рядом с тобой; если бы ты решила за неимением выхода наложить на себя руки, я бы связала для себя петлю. Я не могу оставить тебя, Эмилия - не тогда, когда тебя итак все покинули. Когда нас с тобой все покинули. — Сторция оставила у неё на виске тёплый поцелуй, и Эмилия невольно вцепилась пальцами в её рубашке. — Больше такого не будет, Эмилия. Больше я не оставлю тебя наедине с своими страхами. — Сторция отстранилась и улыбнулась ей - непрошеная слеза, дрожащая в уголке глаза, скатилась одиноко вниз по её щеке и упала в горячую воду. — Мы справимся со всем вместе. Отныне - только сообща. Твои страхи - мои страхи. Твои переживания - мои переживания. Твои цели - мои цели. Слышишь?       Эмилия кивнула, её губы слабо задрожали, пока рыдания стискивали грудь. Впервые она почувствовала себя со всех сторон окружённой руками, готовыми поймать её, если она упадет - даже если эти руки принадлежали лишь одному человеку. Сторция улыбнулась шире ей в ответ, слегка щелкнув её по носу таким болезненно сестринским жестом, что Эмилия снова почувствовала себя маленькой девочкой, бегущей вслед за безжалостно уходящей вдаль высокой фигурой, чья голова была полна других забот.       Только в этот раз фигура обернулась. И, прижав её к своей груди, больше не собиралась отворачиваться. —       В течение последних нескольких дней Эмилия, не имея возможности покидать дворец без разрешения императора или Иветты и не имея желания через раз беспокоить их, чтобы отлучаться по мелочам, провела за работой над документами, часть которых услужливо направила к ней Сторция по просьбе самой младшей Вассини. Помимо этого Эмилия хлопотала насчет паспортов для рабов, для которых направила прошение к Проде вернуть их обратно в герцогство через его людей. О произошедшем на суде и о том, что отныне их ничего не связывает, Эмилия, конечно же, не сказала. Император собирался направить в указанное место вооружённый отряд, который должен был накрыть шакала прямо в его логове, и Эмилия с нетерпением ожидала новостей - конечно же, надеясь на успех, но имея силы принять и другой вариант, который в любом случае был лучше молчания.       В течение этих дней Эмилии также хотелось улучить момент и встретиться лично с принцессой, но Иветта как будто бы нарочно её избегала: на редкие сообщения отвечала только на бумаге, передавая их через слуг, хотя они находились в одном дворце, разве что в разных его частях; всякий раз когда Эмилия просила об аудиенции кто-то из близкого окружения младшей Радмус неизменно сообщал ей причины, по которым Иветта не могла принять её у себя. Сначала Эмилия действительно верила в нездоровье принцессы - после всего случившегося сделать это было нетрудно. Однако чем дольше ей не удавалось встретиться с девушкой, чем дольше слуги кормили её сказками, тем больше она убеждалась в том, что Иветта намеренно не хотела с ней встречаться. Боялась после открывшейся правды? Эмилия не давила и не гневалась - лишь испытывала лёгкое разочарование, но покорно принимала своё нынешнее положение: положение человека, которому теперь трудно было довериться, зная, что он уже намеревался предать и был готов довести дело до конца.       С Кармиллой ей тоже не довелось встретиться. Эмилия не знала, переживая о том, как бы девушка не снесла ей голову, хорошо это было или плохо, что Кармилла как сквозь землю провалилась, но, несмотря на, казалось бы, очевидные плюсы, герцогиня все равно не верила, что отход в тень телохранительницы предвещал что-то хорошее, а потому всегда настороженно озиралась по сторонам, хотя и сомневалась, что Кармилла станет настолько рисковать, убивая свою госпожу прямо в императорском дворце.       Таким образом, общество Эмилии составляли слуги, обычно ограничивающиеся исполнением её маленьких прихотей вроде чая и нового пера, и одиночество, которое в это время стало её неизменным спутником. И хотя оно пробуждало не самые приятные воспоминания, Эмилия была уверена, что одиночество в окружении живых звуков, запахов и ощущений было куда лучше того же одиночества, но только в сплошной темноте, где не было понятно вообще, открыты твои глаза или ты находишься в дреме.       Установившееся одиночество было разрушено спустя несколько дней неожиданным визитом. Когда Эмилия на закате очередного дня сидела в выделенной ей комнате за рабочим столом у окна, изредка переводя взгляды с документов на пылающий горизонт и появляющиеся на небе звезды, в дверь её покоев размеренно постучали. Эмилия подумала, что то был слуга, решивший поинтересоваться у гостьи, не нужно ли ей чего-то ещё, и, не занимаясь чем-то чрезмерно важным или непристойным, впустила того без задней мысли. Но на пороге она увидела знакомую статную фигуру, спокойное уверенное лицо, обрамленное вьющимися белоснежными волосами, нежно порозовевшими, как снег на закате, в огненных лучах уходящего солнца, и сосредоточенные янтарные глаза, окинувшие её подобравшуюся фигуру знакомым равнодушным взглядом.       —Герцогиня Хермоса? Я думала, вы покинули столицу после суда, — Эмилия старалась вести себя непринужденно, хотя и знала, что с того самого заседания что-то между ними неуловимо поменялось - в какую сторону она ещё затруднялась ответить. Слова её не были беспочвенными: от столицы до герцогства Хермоса расстояние измерялось добрыми несколькими днями пути, складывающимися почти в неделю, а этот срок ещё не прошёл, чтобы Винтер вдруг смогла отправиться в свои владения и вернуться обратно. Потому появление старшей герцогини несколько выбило Эмилию из колеи. — В конце концов, вы ведь очень занятая женщина.       —Император попросил меня задержаться для решения некоторых вопросов, — также собранно в ответ на чужую непринужденность ответила Винтер, сложив руки за спиной. — Вы заняты? — Кивнула она на стопку бумаг. — Я отвлекла вас?       Эмилия могла бы избавиться от компании соперницы, произнеся лишь пару слов - несмотря на неприязнь между ними, Эмилия была уверена, что Винтер не будет вести себя как дитя, назло мешая Вассини заниматься её делами. Однако что-то... Остановило Эмилию от этого. И она, отложив в сторону бумаги и опустив перо в чернильницу, повернулась к Винтер всем телом на стуле, жестом руки приглашая её опуститься на место напротив.       —Я уже заканчивала. Чем могу быть обязана вашему визиту? Соскучились по приятной компании? — Усмехнулась Эмилия.       —Я бы сказала наоборот, мне было необходимо расслабиться после тяжёлой умственной деятельности, — ответила Винтер, приблизившись к столу, словно танцуя - грациозно и легко, как она двигалась всегда, находясь в относительно приподнятом расположении духа. Кажется, лишь по таким мелким деталям можно было определить её настрой, ибо лицо её как всегда осталось неизменным.       —Вы считаете мою компанию подходящей лишь для отвлечения? — Эмилия наигранно обиженно скрестила руки на груди. — Я, между прочим, тоже могу вступить с вами в умственные баталии.       —Избавьте, вы не брали в руки ничего кроме томов низкосортных любовных романов, где нет ничего кроме драмы, — пожала плечами Винтер, устремив взгляд на сияющее над крышами домов столицы небо.       —То, что вы не читали ничего, кроме философских книг и исторических мемуаров не значит, что все остальные, кто не читал их - дураки, герцогиня Хермоса. Или вы считаете, что ум человека измеряется предпочитаемым им чтивом?       —Это во многом говорит о строении разума, — ответила ей Винтер, сложив руки перед собой и встретив её горящий взгляд. — За всю свою жизнь я заметила, что люди, предпочитающие драмы, не откажутся от них и в жизни и, как правило, склонны к проявлению излишних эмоций. Я предпочитаю вести дела с людьми, смотрящими на вещи объективно, а не через призму своего восприятия.       —Говорил ли вам кто-нибудь когда-нибудь, что вы сами похожи на типичного героя романа? — Хмыкнула Эмилия, подперев щеку рукой и подавшись навстречу недрогнувшей Винтер. — Загадочная и немногословная герцогиня...       Винтер еле заметно закатила глаза, и Эмилия не смогла сдержать смеха, сорвавшегося с губ. Винтер еле заметным подергиванием брови будто бы приказала прекратить эту тему, черты её лица наполнились отвращением от одной только мысли, что она может оказаться в подобного рода литературе, и на какое-то время между ними повисло молчание, во время которого каждый думал о чем-то своём. Эмилия чувствовала себя... Почти расслабленно в компании герцогини Хермоса. Не считая возникшего между ними другого, непонятного чувства, объяснение которому вряд ли кто-то из них был способен дать, пока оно только зарождалось, Эмилия больше не чувствовала угрозы того, что за раскрывшуюся правду Винтер четвертует её и подвергнет жестокому допросу. Теперь этот этап, кажется, остался позади. Правда раскрылась, но Эмилия все еще была жива, дышала полной грудью, почти до умопомрачения вдыхая сладковатый аромат цветов, проникавший в её покои через приоткрытое окно, и ужасалась мысли о том, что еще несколько дней назад она могла лишиться способности слышать его, смотреть на этот мир. Она особенно ясно осознавала трагизм своей смерти теперь, чуть не столкнувшись с ней во второй раз.       Эмилия перевела взгляд с горизонта на свою собеседницу - Винтер смотрела на неё. Понять, что творится в голове у старшей женщины Эмилия не могла, и какое-то время они просто, почти глупо, смотрели друг на друга, будто бы пытаясь найти что-то, что не видели раньше. Эмилия чувствовала, как тревожащий её все это время вопрос подступал к горлу, грозясь сорваться с губ, и прежде чем он выскользнул необдуманно она осторожно произнесла, подбирая слова:       —Тогда, в зале суда, почему вы приняли мою сторону? Стояло ли за этим что-то другое помимо расчёта на успех в спасении империи?       —Разве кто-то из тех, кто поддержал вас или даже высказался против, руководствовался чем-то ещё, кроме возможных перспектив и выгоды? —Сощурилась Винтер, словно этот вопрос задел её за живое.       —Меня не интересуют другие. И, возможно, когда я встречусь с ними снова, я задам им тот же вопрос, что и вам. Но, если вы вдруг озабочены этим вопросом, я задам его по-другому, — произнесла она. И прошептала, понизив голос, потупив глаза почти стыдливо, но глядя исподлобья решительно и твердо. — Действительно ли вы верите в искупление преступника?       Винтер слегка склонила голову и задумчиво устремила взгляд в пустоту. Эмилия с нетерпением ожидала её ответа, помня тот еле заметный момент, когда герцог Сэна, подняв свою руку, посмотрел на Винтер заговорщически и с каким-то странным удовольствием. Значило ли это, что она тоже прошла этот путь? Но в чем было её преступление? Или то был проступок, но не в том ключе, с которым столкнулась Эмилия?       —Разум говорит мне, что не стоит верить речам, какими бы твёрдыми они не были, — произнесла Винтер, опустив голову и разглядывая свои пальцы. — Но я знаю вас достаточно долго, госпожа Вассини. Достаточно, чтобы видеть ваши недостатки и ваши достоинства. И одно из них, как бы трудно мне не было это признавать, то, что, если вы искренне желаете исправить что-то, вы ради этого пойдете на многое. Граф Проде - опасный человек. Если каким-то образом он узнает, что вы его предали, и сможет ускользнуть из нашей хватки, вам несдобровать, — Винтер посмотрела на неё из-под своих длинных, всегда покрытых инеем ресниц. — Но вы не отступите. И, подумав об этой вашей черте, я поняла, что просто не имею другого выбора. Наверное, я подсознательно знала, что приму вашу сторону, даже если большинство будет против.       Эмилия стиснула зубы, чтобы случайно не открыть рот от удивления.Эмилия думала, что долгие годы вражды между ними наоборот приведут к тому, что уставшая от всего этого Винтер впервые просто плюнет и вбьет последние гвозди в крышку гроба своей соперницы. Винтер из прошлого однозначно сделала бы так. Но эта Винтер... Точно ли Эмилия попала в прошлое, а не в другой мир. А, может, так все и было, просто до этого момента она не так явно это осознавала?       Эмилия хотела ответить что-то на это, когда в дверь её комнаты снова постучались. На этот раз на пороге показался слуга с серебряным подносом в руках. При виде суровой герцогини Хермоса, метнувшей в сторону ещё одного гостя холодный взгляд, слуга, даже будучи достаточно крупным мужчиной, заметно присмирел и, втянув голову в плечи, с низким поклоном протянул Эмилии поднос, на котором лежало письмо без какой-либо отличительной печати или подписи.       —Вы ждали письмо от кого-то? — напряженно поинтересовалась Винтер, видимо почуяв что-то неладное. Эмилия разделяла её напряжение, когда раскрывала конверт, и покачала головой, без слов отвечая на чужой вопрос. Винтер наблюдала за ней пристально, как хищник наблюдает за жертвой, не отвлекаясь от осторожных движений чужих рук. Эмилия раскрыла письмо, столкнувшись с знакомым почерком, и ей огромным усилием воли стоило не выругаться себе под нос, когда она поняла, от кого оно.       "Признаться честно, я ожидал чего-то подобного от тебя. Все размышлял, когда же ты наконец явишь свою истинную натуру, и, видимо, время пришло. Я заметил ещё давно, что в последнее время ты стала чрезмерно мнительной в вопросах, в которых раньше чувствовала себя как рыба в воде. И повёл себя глупо, не сломав тебе шею ещё тогда, при нашей последней очной встрече.       Знаешь, думаю теперь я могу раскрыть тебе все карты. Особо не обольщайся - ничего полезного отныне от меня не жди, маленькая лисичка... Или я должен называть тебя подзаборной продажной крысой? Хотя, зачем мне знать твое мнение - я решу все сам. Отныне я теперь все буду решать сам, и мне не стоило изменять себе.       Когда мне сообщили, что принцесса в Тристане, где я так удачно оказался как раз тогда, я подумал, что это будет отличный шанс прикрыть свою ошибку и вместе с тем спасти тебя. То, что Остин подставил тебя - мера вынужденная, а похищение принцессы - мой приказ, попытка устранить её и избавить тебя от подозрений. Зачем мне все тебе разжевывать, раз ты такая умная, тебе ведь хватит мозгов понять, что не было бы принцессы - не было бы обвинений на твой счёт. Только вот ты, моя ошибка, об этом не знала... Пропала у меня из поля зрения. Связалась с этой тварью Хермоса. А еще убила моего человека. Этот наёмник - лучший, что у меня был. Встретилась наконец с старым другом, присматривавшим за тобой все это время? И сама же лишила его жизни... Незапланированная месть?       Ты рассказала им все. Доставлю тебе удовольствие: можешь представить мое лицо, когда мне сказали, что к нам направляется вооружённый до зубов отряд императорских солдат? Я тогда ушам своим не поверил, думал, как такое возможно. А потом до меня дошло, какая крыса им пропищала об этом. Жаль, что ты так и не усвоила, что мне не составит труда вывернуться из любой ситуации, даже если ты устроила мне такую западню.       Теперь я буду выживать - тебе назло. И знай, Эмилия Вассини. После всего, что произошло между нами, я превращу твою жизнь в кошмар".       —Проде... — Прошептала Эмилия, стиснув пальцами письмо. Она с яростью разорвала его на части, позволив обрывкам пожелтевшей бумаги упасть на дорогой ковер. Винтер поднялась с своего места, ничего не сказав и пристально наблюдая за тем, как Эмилию все больше поглощает гнев. Вассини оперлась руками на стол, тяжело дыша. Значит императорские воины добрались до графства, но поймать Проде им не удалось - он ускользнул. Снова. Шакал. Гадкий, подлый, наглый...       Только недавно прикрытая дверь снова отворилась - слишком резко. Продвигавшийся к выходу слуга чуть не оказался сбит с ног одним из дворецких, со всех ног вломившихся в покои. Эмилия, находясь в подъёме всех гадких чувств, резко обернулась.       —У меня что здесь, проходной двор?! — Крикнула она, стараясь всеми силами удержать спокойствие, медленно ускользающее от неё. Тяжело дышащий дворецкий, с искажённым от ужаса лицом, испугался совсем не тона ее голоса, а чего-то ещё. Он, не дрогнув, поднял на Эмилию бешеный взгляд.       —Госпожа Вассини! Он... Особняк... — Пытался подобрать он слова, пока другой слуга поддерживал его за плечи. — Особняк Вассини горит! —       Когда они второпях пересекли границу герцогства Вассини, солнце уже опустилось за горизонт, последними слабыми лучами озаряя потемневшие небеса. На фоне звёздного неба особо яро выделялось огромное танцующее пламя на возвышении, где стоял особняк. Эмилия, высунув голову из окна быстро несущейся по дороге кареты, с бешено колотящимся сердцем наблюдала за этой картиной. Запах горящего дерева и ткани становился все сильнее и противнее по мере того, как они приближались к поместью.       Эмилия в один прыжок выскочила из кареты, стоило им только въехать в широко раскрытые ворота. Мечущиеся по территории поместья слуги держали в руках ведра с водой, но этого было недостаточно, чтобы потушить пламя. Здесь, в непосредственной близости от особняка, было светло, как днем, несмотря на поднявшуюся над горизонтом луну и сияющие драгоценные камни слез. Эмилия второпях осмотрелась по сторонам, пытаясь увидеть знакомые лица. Оказавшаяся рядом с ней Винтер положила руку ей на плечо, привлекая её внимание, и кивком указала на до боли знакомую фигуру, сидящую на коленях на земле в окружении слуг. Эмилия даже отсюда, со стороны, могла видеть потерянное выражение лица Сторции, мелкую дрожь её рук, и, не теряя лишней минуты, ринулась к старшей сестре.       —Сторция! — Эмилия, не боясь испачкать в земле колени, опустилась перед сестрой, принявшись её осматривать. Одежда старшей Вассини была грязной, кое-где обожженной, но видимых травм на ней не было, а на лице не отражалась боль - лишь потрясение. Сторция даже не смотрела на неё, круглыми пустыми глазами глядя на особняк.       Здесь, с этого ракурса, он предстал перед ними во всем своём умирающем великолепии. Парадный вход был объят пламенем, стекла выбиты, слышался треск горящей мебели и звук десятка, сотни встревоженных, наполненных паникой голосов. Эмилия, глядя на особняк, только сейчас поняла, что именно произошло. Особняк Вассини горел неудержимым огнём, огнём ярости; его величие медленно умирало вместе с напоминанием о всем том, что уже покинуло их: о далёких предках, о родителях, о радостях и печалях. Сгорала страница их истории.       И они обе, глядя на этот ужас, не знали, найдут ли в себе силы начать новую главу.