Сладость вина и горечь на кончике языка

      Потушить огонь удалось лишь глубокой ночью путём совместных усилий прибывшего из столицы подкрепления в виде императорских солдат, привезших с собой несколько телег с бочками, доверху полными водой, которые все равно приходилось набирать ещё несколько раз. Огонь был сильным, в короткие сроки пламя объяло все этажи величественного особняка, воспользовавшись замешательством всех его жителей, которые не сразу поняли, что в особняке случился пожар, и не сразу предприняли все необходимые действия, чтобы его остановить. Слуги первым делом принялись спасать все ценные вещи своих господ, какие им только удалось унести с собой, пока огонь стремительно охватывал этажи; затем - друг друга и, конечно же, свою госпожу, в итоге общими усилиями не потеряв ни одну жизнь из того количества людей, которое находилось в услужении герцогинь Вассини.       Поражавшая своей роскошью обитель рода Вассини теперь красочной картиной жила лишь в ещё свежих, недавних по своему существованию воспоминаниях тех, кому доводилось здесь бывать. Обгоревшие стены, выбитые стекла с вылизанными огнём почерневшими ставнями, обвалившаяся крыша и мрачный силуэт некогда прекрасного здания - все это горестным призраком злого рока нависало над столпившимися на площадке перед особняком людьми и делало ещё более тяжёлым пропитанный зловонной гарью воздух. Огонь не пощадил ничего: часть солдат, отправившаяся внутрь, чтобы осмотреть хотя бы первые этажи на наличие жертв, которых слуги, поспешно покидая особняк, могли не заметить и оставить под завалами, сообщили, что в ужасной картине, виденной ими, с трудом можно было узнать некогда поражающие красотой коридоры с стенами, увешанными дорогими картинами, просторные гостиные и спальни, пышущие роскошью жизни хозяев особняка.       Эмилия с горечью смотрела на обгоревший сад. Пожухлая почерневшая от языков пламени трава хрустела от холодного весеннего ветра, некогда прекрасные цветы трудно теперь было отличить друг от друга в общей куче увядших, погибших растений, горестно пригнувшихся к земле. Куст кровавых роз неподалёку от Эмилии, всегда встречавший гостей сада своим богатым насыщенным цветом, сейчас был не более чем скоплением сгоревших ветвей и сморщенных тёмных лепестков, еле заметных на фоне такой же чёрной травы. Эмилия опустилась на одно колено, не боясь испачкать ткань штанов, и нежно взяла в руки один из лепестков, хрустнувший от мимолетного касания дрожащих пальцев. Эмилия выдохнула, прижала к груди останки некогда прекрасного цветка, и мысли в её голове превратились в неясное сплетение чувств, каждое из которых по отдельности Эмилия не была в состоянии разобрать.       Эмилия услышала рядом с собой шорох - кто-то остановился рядом с ней. Подняв голову, увидела непреклонную Винтер, осматривавшую сад пустыми задумчивыми глазами. На фоне этой черноты и гари, покрывшей все вокруг, она казалась такой ослепительно яркой, и вместе с тем - выцветшей молью, пробуждая внутри Эмилии чувства ещё более неоднозначные. Непонятно, чем именно сейчас была Винтер: молчаливой поддержкой или жестоким равнодушием к чужому горю, а Эмилии не хотелось давать себе ложную надежду и вместе с тем гневаться от мысли, что никому до страданий её семьи дела нет - в особенности Винтер.       Винтер поймала её взгляд, осмотрела её сгорбленную позу, и Эмилия впервые не сразу подумала о том, как, наверное, убого она сейчас выглядела, тоскую по какому-то несчастному саду, демонстрируя свою уязвимость сопернице - эта мысль пришла ей в голову лишь через какое-то время, но когда она поднялась, Винтер уже не смотрела на неё, обратив внимание на приближающегося к ним запыхавшегося слугу. Эмилия, напряженная до предела, с каким-то животным ужасом, который старалась не показывать, смотрела на его покрытое копотью чумазое испуганное лицо и большие круглые глаза, подернутые какой-то странной дымкой, не веря, что могло случиться что-то еще более ужасное, чем то, свидетелем чего они стали.       —Госпожа Вассини... Госпожа Хермоса, — торопливо добавил он, испугавшись, что за неоказанное уважение ему потом может аукнуться, но Винтер к проявленной вежливости оказалась равнодушна. Слуга снова перевёл на Эмилию взволнованный взгляд, и Эмилия в сузившихся зрачках увидела знакомое ей не по наслышке чувство - страх смерти. — Там... Там... — Он дрожащей рукой указал куда-то вглубь сада, и Эмилия, не дожидаясь объяснения, быстрыми широкими шагами направилась по еле заметной на фоне сожженной травы тропинке дальше в сад, оставляя позади себя встревоженного слугу и Винтер, которая отдавала какие-то указания подоспевшему к ней из ниоткуда взявшемуся Фернандо.       Эмилии, отправляясь ко сну, нравилось через приоткрытое окно в своей спальне слушать песню сверчков в ночной тишине, но сегодня эта тишина напоминала посмертное молчание, на фоне которого мысли в голове казались чрезвычайно громкими. Дорога перед ней была чиста, но Эмилии казалось, что она где-то в зарослях терновника продирается сквозь его колючие ветви к свету, стремительно гаснущему у неё на глазах. Один шаг, второй, третий. Эмилия миновала беседку, в которой часто любила сидеть, и, оглянувшись на особняк, отбрасывающий на неё глубокую вязкую тень, поняла, что движется под окнами крыла, в котором она жила. Краем уха услышала голоса - кто-то из стражей особняка отдавал кому-то приказания, а ещё через несколько минут Эмилия увидела силуэт Сторции, безвольно опустившей голову и смотревшей на что-то с пристальным тупым вниманием. Эмилия подошла к ней со спины, положила руку на укрытое одеялом плечо, но старшая сестра даже не вздрогнула, и Эмилия повернула голову, ища причину, по которой Сторция явно была не в себе.       Искать долго не пришлось - причина была перед ней. Эмилия почувствовала подступившую к горлу тошноту, спазмами сжавшую горло так сильно, что на глазах выступили слезы. Сердце в клетке рёбер забилось почти истерично, когда глаза Эмилии скользнули по ужасной картине перед ней. Хотелось бы рассматривать ее с меньшим вниманием, но сознание, как назло, заставляло хвататься за каждую омерзительную деталь.       Перед ними, на обожженной чёрной траве, лежали люди. Сорок шесть человек, сорок шесть рабов, отправленных ею в Ар-Посто, для которых она хотела достать удостоверения личности - искупить свои грехи, подарить им свободную жизнь. Часть тел лежала ровным рядом, часть была сброшена в кучу, но было как день ясно одно - все они мертвы. Изуродованные обнаженные тела, кто с ножевыми ранами, кто следами от верёвок на шеях, кто с переломанными костями в разных частях - все они будто бы вышли из кошмаров, и их выколотые пустые глазницы словно специально смотрели только в окна особняка, в которых Эмилия, прикинув, узнала свои окна - окна её комнаты. Эмилия сделала дрожащий вдох - на кончике языка появился сладковатый привкус гнили; вместе с жаром недавно потушенного пожара, сухостью и тяжестью всеобщего напряжения в воздухе особенно отчётливо появился запах смерти, во всей своей красе представшей перед ними.       У Эмилии не было сомнения, что все это была вина Проде. Отправленное им письмо, новость о пожаре почти сразу же после его прочтения, обещания превратить её жизнь в кошмар - Проде только начал, но Эмилия уже чувствовала как сходит с ума и боялась подумать о том, что же он сделает дальше?       Эмилии, по опыту прошлой жизни уже видевшей смерть и тем более способы, которыми её нёс граф Проде, с трудом, но выдержать эту тяжёлую картину удалось, хотя от усталости и страха хотелось расплакаться, как маленькое дитя, прижавшись к материнской груди; а вот стоявшая рядом с ней Сторция не выдержала: пошатнулась, с помощью встрепенувшейся Эмилии вполне мягко осела на землю и, не сумев сдержать рвотные позывы, подгоняемые ужасом, согнулась пополам, извергая на траву недавно съеденный ею ужин. Стоявшие рядом солдаты поспешно отвернулись, не желая смущать госпожу, но Эмилия по их дрожащим плечам видела, что и они к этому зрелищу остались неравнодушными. Эмилия склонилась к сестре ближе, совсем не брезгуя, краем лежащего на плечах Сторции покрывала вытирая грязный уголок дрожащих губ - отвращение внутри старшей Вассини сменилось отчаянием, когда плотина её сдержанности оказалась прорвана и хриплые рыдания вырвались из груди, перетекая в истерику.       Эмилии хотелось рвать на себе волосы от осознания того, что все это была её вина: и гнев узнавшего все Проде, и смерть ни в чем не повинных рабов, и состояние Сторции, в котором Эмилия никогда доселе не видела свою собранную и уверенную сестру. Сторция была готова ко всему, но не к этому; возможно, если бы перед ней лежал один или два трупа, она и смогла бы сохранить крупицы самообладания, но их было куда больше, и вид изуродованных тел стал слишком сильной волной для плотины её сдержанности, которая, как ей казалось, смогла бы устоять, если бы обстоятельства были чуть мягче.       —Уведите её, — выдавила из себя Эмилия, не поднимая на солдат взгляда. Сторция прижалась к ней, будто бы ища защиты, и Эмилия крепко, почти отчаянно обхватила её руками, стремясь защитить в этой жизни хотя бы её - единственного человека, носящего её фамилию и память о прелестях этого особняка; человека, как никто другой понимающего все то, что она испытывала; единственного искреннего человека среди клубка змей, готовых в любой момент переметнуться на другую сторону ради выгоды. Сторция сказала ей, что пойдет за ней на эшафот по своему собственному желанию - и Эмилия, даже боясь смерти, сделала бы то же самое. Но перед этим она сделает все возможное, чтобы этого не произошло.       Дрожащую, осунувшуюся, будто бы иссохшую и утерявшую все жизненные силы, Сторцию, словно куклу, бережно повели под руки прочь от этого ужаса, нарушившего мирную картину некогда прекрасного сада. Эмилия наблюдала за тем, как её ставшая неожиданно маленькой фигурка исчезает за обгоревшим кустом, после чего повернулась к никуда не исчезнувшим трупам. Часть солдат, оставшаяся с ней, обратили на неё свои взгляды, смиренно ожидая указаний.       —Позаботьтесь о том, чтобы их похоронили достойно. Не как рабов, — подчеркнула она, смерив строгим взглядом лица неподвижных солдат. — Не надо показных почестей - достаточно будет того, что они будут похоронены как полноправные граждане Авроры. Это символ того, что их жертвы были не напрасны. И что все они достигли того, о чем мечтали - пусть и посмертно.       Солдаты, переглянувшись между собой, кивнули. Некоторые из них направились к выходу из сада, видимо решив передать распоряжения герцогини Вассини остальным; другие, рассматривая ряды и кучи тел, пытались прикинуть, как бы их можно было вынести из сада, не привлекая лишнего внимания и не возбуждая волнения среди впечатлительных слуг, которые все еще толпились на главной площадке перед особняком, не зная, что им теперь делать. Эмилия медленно опустилась на колени, не заботясь о том, что она испачкает всю свою одежду в грязи; низко склонилась, прижавшись лбом к земле, и шептала губами только одно слово:"Простите", чувствуя, как с каждым слогом грудь наполняется рыданиями, а глаза начинают предательски щипать слезы.       Эмилия была виновата перед ними - так сильно, что ей не было прощения. Достойные похороны - последнее, что она могла сделать для них, безымянных, лишенных семьи, оставленных и покинутых, ставших игрушками в чужих руках. Однако она понимала - похорон и извинений будет недостаточно. Нужно было что-то, способное искупить их страдания.       Этим была месть. И это она собиралась им обеспечить. —       —Особняк Вассини должен быть восстановлен, — глухой от ещё не отступившего потрясения голос Сторции был полон непреклонной решимости, когда он нарушил тишину, повисшую в кабинете Роберта Радмуса. Даже спустя еще один день и ночь, которые две герцогини Вассини, за неимением другого выхода, провели в пределах императорского дворца, Сторция все еще выглядела подавленной, а еще больше - задумчивой: размышления о судьбе обители её рода, о пошатнувшихся от этой потери финансах герцогства, о жертвах невинных людей занимали её на протяжение всего этого времени, и Эмилия ничем не могла ей помочь - Сторция упорно избегала всяких личных встреч. Можно было даже сказать, что сейчас, сидя за столом, где когда-то герцоги собирались для обсуждения произошедшего на балу покушения на принцессу, Эмилия видела свою сестру впервые после разлуки.       —Это не подлежит сомнению, — кивнул в ответ на чужие слова Роберт Радмус, оторвавшись от лежавших перед ним бумаг. Сожжение особняка Вассини - а не у кого не возникало сомнений в том, был ли это умышленные поджог или случайность - даже на нём, что искренне поразило Эмилию, оставило свой отпечаток: император казался не то чтобы встревоженным, но искренне взволнованным, но Эмилия не понимала по его взгляду, переживал ли он из-за несчастья, которое могло отразиться и на нём, или из-за состояния Сторции, которое она пусть и пыталась скрывать, но которое все еще было предельно ясно для окружающих. Император отложил документы в сторону, поправил воротник своего мундира. — Однако что не менее важно в данный момент - как можно скорее найти преступника.       Эмилия не ответила на его взгляд, когда почувствовала его на своём лице. Она сосредоточенно смотрела на свои сложенные на столе руки, пальцы которых выстукивали нервный никому - даже ей - не известный ритм, словно он мог помочь ей прийти в себя. Почти сразу по возвращении во дворец Эмилия сообщила Роберту Радмусу об отправленном Проде письме, мысленно пожалев о том, что в порыве охвативших её чувств она разорвала ненавистный ей клочок бумаги на мелкие кусочки, но ни у кого, что удивительно, не возникло и капли подозрения. Возможно потому, что её слова были подтверждены самой Винтер - человеком, в рассуждениях которой император не смел сомневаться.       Эмилия незаметно подняла на неё взгляд. В кабинете Роберта Радмуса были только три герцогини и он, и Винтер входила в число его гостей. Как и всегда, Винтер сидела неподвижно, и на её лице отражалось выражение суровой сдержанности и задумчивости, но в то же время в янтарный глазах Эмилия видела странную решимость, словно все поднимаемые сейчас вопросы были делом уже давно решенным, и это настроение Винтер Эмилию слегка настораживало.       —До тех пор, — продолжил император, так и не встретившись с Эмилией взглядом. — Стены императорского дворца станут вашим домом, госпожа Сторция. Госпожа Эмилия уже обосновалась в нём достаточно и, думаю, у неё не возникает никаких жалоб по поводу её жизни.       Слова, произнесённые с опаской и вместе с тем тонкой насмешкой, заставили Эмилию грубо фыркнуть. Действительно, на жизнь во дворце ей жаловаться не приходилось - на то он и был дворец самого императора, - но было бы куда лучше располагаться здесь с полной свободой действий, а не будучи птицей, запертой в красивой клетке. Впрочем, и сейчас Эмилия на колкость не ответила - в сегодняшнем импровизированном собрании она заняла позицию слушателя, а не говорящего, ибо в её положении судимой каждое её слово могло быть искажено не в её сторону.       —Я прошу прощения, Ваше величество, — неожиданно подала голос Винтер, и её решительный взгляд просветлел, выражая полную уверенность в своих рассуждениях. — Но, мне кажется, госпоже Сторции и госпоже Вассини небезопасно оставаться в императорском дворце. — Слова Винтер произвели желаемый эффект: Сторция, Роберт Радмус и Эмилия устремили на неё удивленные, непонимающие взгляды, и герцогиня Хермоса, даже являя собой апогей холода и равнодушия, казалась удовлетворенной этим, пусть и ответила с прежним спокойствием в недрогнувшем голосе: — Исходя из того, что написал граф Проде в своём письме к госпоже Эмилии, его главная цель - месть, которую он собирается осуществить через принесение госпоже Эмилии всех возможных несчастий. Возможно, он попытается воздействовать на неё через дорогих ей людей, выражаясь откровенно, — Винтер, поднявшись с своего места, краем глаза взглянула на хмурую Сторцию, но не продолжила мысль в этом направлении, обобщив все сухим тоном, полным твёрдой уверенности в своих словах. — Самым лучшим и рациональным решением будет, параллельно восстанавливая особняк Вассини, залечь госпоже Эмилии и госпоже Сторции на дно - отправиться туда, где граф Проде и не подумает их искать.       Эмилия хотела по привычке возразить, но, лишь только разинув рот, поняла, что в словах Винтер был смысл. Основная цель Проде сейчас состояла в том, чтобы убрать главную помеху на его пути к власти - Эмилию, раскрывшую все его тайны и планы. Сожжением особняка Вассини он уже показал, что будет добираться до неё постепенно, уничтожая всё, что было ей дорого, и это относилось и к людям, которые окружали Эмилию. Одна лишь мысль о том, что Проде сожжением особняка, возможно, намеревался ещё и навредить Сторции, заставила кровь Эмилии забурлить от гнева и отчаяния одновременно. Надеяться на милость в его случае не приходилось: граф Проде был сумасшедшим, он не имел сострадания, о чем Эмилия знала не по наслышке, а значит ему не составит труда избавиться от Сторции самым грязным способом - способом, который причинит Эмилии ужасную боль, который сломает её, лишит желания бороться.       —Разве императорский дворец - не самое подходящее место для укрытия? — Наивно поинтересовался Роберт Радмус, и в его взгляде мелькнул намёк на почти что детский и вместе с тем расчетливый интерес. Эмилия видела: в Винтер император не только имел верного союзника, но и интересного собеседника, ход мыслей которого был ему интерес, но какое-то гадкое ощущение того, что именно этот интерес делал Винтер в глазах императора всего лишь игрушкой, отчего-то появилось в Эмилии, как бы сильно она не хотела его игнорировать. Винтер, даже если и понимала все те чувства, которые испытывал к ней Роберт Радмус, как всегда оставалась непреклонна и безучастна к каким-либо интригам, и на вопрос мужчины ответила прежним неторопливым и твёрдым голосом:       —Даже выставив у стен дворца всю возможную охрану, не получится исключить всех возможностей, которые могут подсобить Проде в достижении его целей. Иногда не холодный расчёт способствует успеху - иногда достаточно случайности, и этот случай - не исключение, — Винтер поправила рукав своего сюртука, словно происходящее её нисколько не занимало, вместе с тем демонстрируя лёгкость, с которой ей давались подобные суждения. — К тому же, в императорском дворце залечь на дно не получится - имея представления о том, кто сейчас является союзником госпожи Эмилии, граф Проде легко сложит два и два и поймет, где именно она укрывается - прямо под носом у своего покровителя. В таком случае, дело для него останется за малым - перепробовать все способы, чтобы добраться до своей цели. А можно поступить разумнее - заставить его потратить средства не только на попытки выудить госпожу из её крепости, но и на её поиски.       —Так на какое же дно, в таком случае, вы предлагаете нам залечь? — В нетерпении поинтересовалась Эмилия, слегка наклонив голову. Винтер взглянула на неё. Эмилии показалось, что уголки губ молодой женщины чуть дернулись в намерении приподняться в улыбке, но странное веселье отразилось лишь в еле заметной искорке, вспыхнувшей и в мгновение ока погасшей в янтарных глазах.       —Герцогство Хермоса.       Эмилия подавилась воздухом, пока делала размеренный вздох. Лицо Роберта Радмуса снова исказилось от удивления, Сторция нахмурилась ещё сильнее и прищурилась, с подозрением глядя на Винтер. Да уж, вот это точно было дно, подумала Эмилия. Дно, куда Проде точно не достанет.       Рядом с Винтер исчезал теперь уже окончательно покинувший их приспешник, всегда наблюдавший за Эмилией из темноты - одно только это уже обеспечивало безопасность, которую несло за собой это решение. К тому же, Проде был хорошо осведомлён о ненависти Эмилии к Винтер(по крайней мере так было в прошлой жизни и эта легенда сохранялась и в настоящей), а значит у него точно не возникнет мысли, что его бывшая союзница могла найти пристанище у... Её соперницы с академической скамьи? Эмилия видела очевидные плюсы подобного расклада, но не могла смириться с одной простой мыслью: она и герцогство Хермоса. Она будет жить в его пределах, возможно даже в стенах самого особняка Хермоса, опять же со своей соперницей, которую она... Вроде как и недолюбливала, но к которой её ненависть вместе с тем поубавилась. Но это не умаляло того факта что Винтер была виновна в её смерти! В герцогстве Хермоса, на территории своей убийцы, Эмилия будет как на поле боя - ступит на туда, и её голова в мгновение ока полетит с плеч!       Сторция вряд ли разделяла её нелюбовь к Винтер - в отличие от своей младшей сестры, она с госпожой Хермоса находилась в нейтральных отношениях, и Винтер заметно уважала старшую герцогиню, но решение-предложение молодой женщины ей почему-то все равно не пришлось по нраву. Сторция выглядела мрачной, и Эмилия могла бы все сбросить на усталость и потрясения, которые выпали на долю старшей сестры, если бы не тот факт, что Сторция оказалась так омрачена именно словами Винтер, погрузившись в глубокие раздумья.       —Герцогство Хермоса находится дальше остальных, — продолжала тем временем Винтер, явно никого не убеждая, но доказывая, что других более подходящих вариантов может и не представиться. — У него суровый климат и неровный ландшафт; мои люди охраняют каждую территорию ценой своих жизней. Все это вместе гарантирует защиту куда более устойчивую, чем та, которую может дать императорский дворец, находящийся посреди столицы, на самом видном для врага месте.       —С вашей стороны очень любезно, представлять нам возможность воспользоваться вашей гостеприимностью, — наконец подала голос Сторция, будто бы очнувшись ото сна. — Я поддерживаю ваши рассуждения и буду несказанно счастлива, если Эмилия тоже внемлет вашим словам и согласится на такое, — произнесла она с незаметной мольбой, пристально глядя на сестру. — Но... Я вынуждена отказаться от этого.       —Нет... Абсолютно точно нет! — Не сдержалась Эмилия, поднимаясь с своего места. В несколько широких шагов она обошла длинный стол и остановилась напротив сестры, решительно заглядывая ей в глаза. — Разве ты не слышала слова госпожи Хермоса, дорогая сестра? Проде нацелился на нас обеих, и на тебя, возможно даже, в первую очередь! И ты, одна из основных мишеней, собираешься отказываться от защиты?       —Моя первостепенная обязанность - восстановить наследие нашего рода, — покачала головой Сторция. — Руководить этим из герцогства Хермоса будет трудно. К тому же, мне нужно будет непосредственное присутствие подле меня его Величества, чтобы координировать с ним и его решениями мои действия.       —Разве может какой-то особняк быть важнее собственной жизни?! — Эмилия из прошлого поразилась бы такого настроя Эмилии из настоящего; Эмилия из прошлого, всей душой желавшая вернуть далёкую славу своего рода и забрать то, что принадлежало ему по праву, не поверила бы, если бы увидела, как Эмилия из настоящего отбрасывает наследие семьи на второй план. Однако у этого были причины: Эмилия из прошлого желала вернуть власть не своему роду, а себе; желала отомстить не за свою семью, а за унижение, которое она приняла на свой счёт, нося фамилию рода Вассини. Но сейчас Эмилию это не волновало - в опасности мог оказаться дорогой ей человек, единственный, кто не вынашивал коварного плана на её счет, тот, кого она хотела защитить и на чьей стороне намеревалась стоять до конца, как делала это Сторция, в прошлой жизни падая императору в ноги, позоря себя, умоляя его на виду у всех сохранить её дорогой младшей сестре жизнь. Эмилию не волновало, что сейчас, находясь в состоянии бушующих внутри неё злости и отчаяния, она мало соответствовала своему статусу уже достаточно взрослой женщины и аристократки; даже если сам император посчитает её неуравновешенной истеричкой, ей было бы все равно, но почему-то она была уверена, что он так не подумает - была бы на месте Сторции Иветта, он поступил бы так же.       Сторция слабо улыбнулась ей, и эта улыбка ещё больше разожгла в Эмилии огонь эмоций, к которым примешался почти животный страх. Эмилия видела в рубиновых глазах Сторции твёрдую решимость и сожаление - сожаление, что она заставляет свою младшую сестру волноваться, и поняла, что ей не получится переубедить Сторцию, как бы она не пыталась. Это осознание было сродни удару под ребра: Эмилия пошатнулась, невидящим взглядом уставилась на лицо сестры, пытаясь найти в нём хотя бы намёк на противоположное решение, намёк на то, что все еще можно изменить, но Сторция, совсем не стесняясь внимания Винтер и Роберта Радмуса, привлекла её ближе к себе в успокаивающие объятия, и Эмилия поняла, что этим жестом она подводила черту в возникшем недопонимании - совершенно ненужном.       —Я не хочу, чтобы мы расстались на плохой ноте, — прошептала она. — Но, Эмилия, даже если я погибну - погибну за тебя. Ты, обладая всей нужной информацией, можешь оказаться нашей последней надеждой в борьбе с Проде. И если я умру, то кто отомстит за меня? — Эмилия хотела возразить, но её губы шевелились, не издавая ни звука, словно она просто хватала ртом ускользающий от неё воздух. Звук голоса Сторции перед её глазами смешивался с ужасными картинами действительности, которая могла наступить в недалёком будущем, и от этого подкашивались ноги. — Ты хочешь меня защитить, и я это знаю и ценю. Но твоя безопасность - приоритет для меня, Эмилия. Я знаю, что с твоей точки зрения поступаю глупо, пренебрегая своей безопасностью, но это мой долг как главы рода. Я должна восстановить то, что было достоянием нашей семьи долгие годы. Не ты ли сама когда-то говорила мне, что честь семьи - главное? И сейчас тот момент, когда я прислушиваюсь к тебе.       Эмилии хотелось кричать, чтобы она выкинула из головы эту дурь, но она понимала, что это ничего не даст. Сторция приняла решение - явно глупое, рискованное, без которого она бы ничего не потеряла, но Эмилия опоздала - отговаривать её нужно было раньше. Эмилия собиралась согласиться, но Сторция произнесла последнее слово, крепко сжав сестру:       —Я не смогла защитить свой дом, и я хочу искупить свою вину. Возможно, это эгоистично с моей стороны, но, если я не смогу защитить тебя... Я слишком совестливый человек, Эмилия. Я страдаю от этого, но ничего не могу с этим сделать, — Сторция сухо рассмеялась, после чего, отстранившись, повысила голос, будто бы вырвавшись из того мира, в котором были только они вдвоём. — Госпожа Хермоса. Я вверяю вам мою сестру и надеюсь, что при следующей нашей встрече я не увижу на ней и следа той опасности, от которой вы не смогли бы её уберечь.       Отстранившись от сестры неохотно, с горьким привкусом ненавистного ей поражения на языке, Эмилия исподлобья взглянула на Винтер. Герцогиня Хермоса смотрела на них как-то странно: пристально, вроде бы все так же холодно, как и прежде, но в глубине её взгляда, под ледяной коркой, скрывалось какое-то чувство, которое Эмилия приняла за тоску, но которое оставило слишком неоднозначные чувства, чтобы быть чем-то настолько простым в понимании. Винтер кивнула, этим жестом выражая не только понимание, но и уважениеи и, если не клятву, то обещание, положив руку на грудь. Никаких слов произнесено не было, но Сторция, судя по выражению её лица, этим осталась вполне удовлетворена.       Роберт Радмус, доселе стоявший неподвижно и смотревший на эту картину слегка неловко, прокашлялся в кулак, поерзав совсем не императорским движением на своём месте.       —Госпожа Эмилия, я смею вас заверить, что госпожа Сторция будет в безопасности. Мои люди будет стоять на страже её жизни, — произнёс он торжественным тоном, однако у Эмилии он не вызвал ничего кроме недоверия. Его люди даже не смогли защитить его дочь от каких-то разбойников, однако Эмилия надеялась, что статус Сторции как герцогини все таки заставит Роберта Радмуса действительно подойти к этому делу со всей ответственностью.       Потому что если вдруг он не приложит к обещанных им усилий к этому, Эмилия будет вынуждена пойти на крайние меры - перейти на свою собственную сторону, чтобы отомстить и Проде, и императору.       Когда Эмилия и Сторция в полной тишине покидали кабинет императора, Эмилия остановилась, прислушиваясь к голосам, доносившимся из комнаты через щель приоткрытой двери. Винтер, судя по всему, имела ещё несколько тем, которые нужно было поднять в разговоре с императором, а, может, сам Радмус хотел о чем-то поговорить с одним из своих самых доверенных лиц, однако услышанный Эмилией вопрос не относился к какой-либо из идей, которые появились в голове у Вассини:       —Это был неожиданный жест, госпожа Хермоса. Почему вы пошли на него? — И хотя слова Роберта Радмуса были не тем, чего ожидала Эмилия, услышав их она поняла, что её саму так или иначе тревожил этот вопрос. Из-за потрясений, настигших её за одну только встречу, он отошёл на второй план, но Эмилия не сомневалась, что задала бы этот вопрос если не сейчас, то в следующую их встречу, не сегодня - так завтра. И невольно она вся обратилась в слух.       Винтер долго молчала, судя по тому, что из кабинета не донеслось ни единого шороха, прежде чем произнесла почти еле слышно, так, что Эмилии пришлось напрячься, чтобы что-то распознать в ее еле слышном бормотании:       —Так будет легче следить за ней, — сухо ответила герцогиня Хермоса, ни в одном из слов не показывая каких-либо эмоций. Роберт Радмус одобрительно хмыкнул, а Эмилия сжала руки в кулаки, но не от злости - скорее от веселья, смешавшегося внутри неё с раздражением. Конечно, разве предложение Винтер могло быть жестом доброй воли, а не холодным расчётом, несущим ей выгоду? В глазах императора она с каждым своим действием поднималась все выше - кажется, даже выше богов, как бы богохульно это не звучало, а Эмилия, как всегда, оставалась в дураках, особенно сейчас, когда думала, что опасность из её прошлой жизни миновала и теперь она могла сосредоточиться на настоящем.       Нет. С Винтер Хермоса все было не так просто. С ней следовало быть осторожной - особенно сейчас, когда она собиралась ступить на чужую территорию. И, хотя глупость её раздражала, Эмилия думала, что в её случае нет более подходящего варианта, как подпитывать самооценку эгоцентричного человека, притворяясь дурочкой. В конце концов, Винтер Хермоса любила власть. И если она её хотела, Эмилия ради своей жизни была готова уступить ей трон. Пока. —       Не было никаких хлопот, которые обычно сопровождают подготовку к долгому путешествию. Все происходило с каким-то странным торжественным спокойствием, ещё больше - с осторожностью, присущей побегу, и с одной стороны так и было: Эмилия убегала от опасности, которая наступала ей на пятки, намереваясь найти убежище там, где, как ей казалось раньше, её могла настигнуть только смерть. Винтер все обязанности по организации отъезда взяла на себя, и единственное, что оставалось делать Эмилии в томительном ожидании сигнала - размышлять над тем, что будет дальше, терзаться догадками о том, что могло ждать её в скором будущем, которое теперь представлялось ей ещё более туманным, чем после её возрождения. Тогда все было даже проще: были известны возможные повороты, которые могла подкинуть судьба; опасности, которые поджидали на пути. Теперь все было иначе: Эмилия могла умереть через несколько лет, пройдя все испытания, а могла умереть завтра или через несколько минут; она могла умереть от воткнутого ей в сердце кинжала или пущеной стрелы, а могла подавиться косточкой от рыбы, и эти мысли пробуждали в ней какую-то странную склизкую апатию, заставляющую бояться переступать порог покоев и с отвращением смотреть на приносимую слугами еду. Все планы, которые раньше казались ей верхом мысли, сейчас, когда настала пора вступать в игру по-настоящему, виделись ей бесполезными и ничтожными.       Возможно это было из-за того, что в опасности оказалась не только она, но и её близкие; желание защитить, бороться за каждую дорогую ей жизнь забирало все её силы и оставляло лишь пустую оболочку. Эмилия не боялась каждого шороха, но каждый раз в голове предательски проскальзывала мысль, что какой-то её шаг сейчас может стать последним. Причины, по которым она могла лишиться своей жизни, не занимали её и виделись теперь чем-то обыденным. Она знала, что невозможно, чтобы из тени на неё выпрыгнул разъяренный граф Проде, но всегда, идя по коридору, останавливалась, заглядывая в углы, даже если они были освещены лучами солнца. И из-за отсутствия всяких сил даже не было прежнего панического страха смерти, который обычно всегда сопровождал её, и Эмилия не могла понять, было ли это равнодушие хорошим или плохим в её ситуации.       Дорога до герцогства Хермоса в большой спешке занимала около недели, а потому решено было ехать ранним утром. Они условились отъехать от границ герцогства Вассини, ибо Эмилия хотела помочь Сторции разобраться с оставшимися делами, и молодая женщина искренне была удивлена, что Винтер, обычно не терпящая отсрочек на какие-то мелочи, согласилась. Во время подготовки к отъезду они почти не разговаривали - лишь изредка и случайно пересекались взглядами, но не находили слов, которые могли бы создать между ними ту тонкую нить, которая отныне должна была их связывать. Эмилию где-то в подсознании пугала мысль, что теперь она будет находиться на территории одной из виновников её смерти, что в герцогстве Хермоса ей не скрываться от всевидящего взора хозяйки необъятных северных земель, но рациональность, пусть и была в эти дни очень слабой, подсказывала ей, что с Винтер действительно стоило быть осторожной, но бояться её до помутнения рассудка - нет. В конце концов, Винтер не выказывала по отношению к ней лютой ненависти(хотя Эмилия ещё не считала, что ей удалось миновать эту черту из прошлой жизни, когда их соперничество стало ожесточённой борьбой не ради признания, а на жизнь и смерть); Винтер спасла её от казни, и именно Винтер предложила ей убежище, даже если все это было сделано лишь ради удовлетворения её собственных потребностей. От Винтер можно было ожидать чего угодно, но в данный момент смерть и предательство - совсем не то, чем она могла бы встретить гостью, как только они окажутся в стенах особняка Хермоса.       Раннее утро встретило прохладой и ветром, игриво царапающим покрасневшие от непривычного для начала лета морозом. Эмилия, не любившая холод, сейчас была к нему равнодушна, и лишь при каждом порыве, колеблющем складки плаща, сильнее стискивала пальцами деревянный ларец, прижимая его к себе с каким-то отчаянием, словно ветер мог вырвать вещь у неё из рук. У Эмилии действительно были дела в герцогстве Вассини - но они совсем не были связаны с делами Сторции.       Кладбище было пустым и безжизненным. В самой его глубине, где могилы обычных жителей герцогства уступали в своей роскоши надгробиям зажиточных крестьян, красивый мраморный памятник выделялся своей чистотой, как и сама могила - новизной. Эмилия опустила взгляд на маленькую табличку, вчитываясь в мелкие выбитые буквы:"Сорок шесть безымянных рабов, чья жертва не была напрасной". Тошнота от собственного эгоизма поднялась к самому горлу, и Эмилия сглотнула через силу, дрожащими руками раскрывая деревянный ларец.       —Я должна была отдать вам это намного раньше. Простите. — Прошептала она, опускаясь на колени, пачкая полы плаща в кладбищенской земле и оставляя у памятника ларец с сорока шестью удостоверениями личности. — Я не знала ваших имён, но я буду молиться за каждого, — голос её дрогнул, и Эмилия, чувствуя, как от мук совести дрожит тело и разрывается грудь, прижалась лбом к подножию небольшого памятника. Аврора дарует им успокоение, которого они желали; в полях её царства они обретут свободу, в которой нуждались всю свою жизнь; там, у её ног, в объятиях той, кто повелевает смертью, они будут счастливее, чем в подвластной ей же жизни.       Эмилия приоткрыла глаза, услышав, как кто-то остановился рядом с ней. Выпрямившись и подняв голову, не смогла подавить удивленный вздох. Она думала, что пришло время отъезда и Винтер, не найдя её поблизости от сгоревшего особняка Вассини, где в небольшом городке неподалёку теперь располагалась квартира Сторции, с подсказки слуг нашла горе-работягу; но рядом с Эмилией, глядя на памятник, стояла Иветта, закутанная в пелерину, лежавшую у неё на плечах.       Эмилии хотелось смеяться от проделок судьбы. После суда она только и делала, что искала встречи с принцессой, намеренно избегавшей её; теперь, когда Эмилия уже не надеялась увидеться с ней, Иветта явилась прямо перед отъездом, но Эмилия, глядя на её лицо, понимала теперь, отчего наследница престола не хотела её видеть. Некогда прекрасное и нежное лицо Иветты осунулось, щеки впали, придав её чертам нехарактерную, чуждую принцессе резкость, которая почти пугала; под глазами залегли тёмные круги, и сама их нежная мечтательная бирюза потускнела, сменившись тяжестью и пустотой; её гордая, но изящная осанка утратила свою прямоту, хотя Иветта видимо пыталась поддерживать её, через силу распрямляя плечи, и вся она, по природе своей будучи хрупкой и лёгкой, как ласточка, иссохла, похудела, и, что неожиданно удивило и испугало Эмилию больше всего, - позворослела. Иветта смотрела на памятник слишком осознанно, слишком непохоже на себя прежнюю, как бы абсурдно это не звучало; её тонкие пальцы, казавшиеся теперь костлявыми, держали небольшой букет серых, почти по цвету схожих с мрамором памятника, цветов - "горечь потери", как их называли в народе, единственные цветы, которые, несмотря на свою печальную красоту, не росли ни в одном из самых роскошных садов в империи Аврора.       Эмилия поднялась, отряхнув полы плаща; Иветта, наоборот, склонилась к земле, положив рядом с ларцом букет, и, опустив голову в короткой молитве, снова выпрямилась, но с какой-то болью, словно боль в спине не давала ей разогнуться. Они молчали ещё несколько долгих минут, не решаясь начать разговор; смотрели на общую могилу, ставшую последним пристанищем сорока шести ни в чем не повинных людей, и каждая думала о чем-то своём, в то же время мыслями обращаясь друг к другу.       —... Я рада, что успела найти вас здесь до вашего отъезда, — первой произнесла Иветта. Звук её голоса послал по спине Эмили табун мурашек и тисками сжал израненное сердце: уже не только своим внешним видом, но и голосом Иветта демонстрировала тот период увядания, который она переживала. Эмилия из прошлой жизни наблюдала бы за этим с неприкрытым удовольствием, радуясь, что получится избавиться от недоедливой девчонки, вставлявшей палки в колеса; Эмилия из настоящего сочувствовала этой девушке, неопытному дитя, чей мир значительно отличался от той реальности, с которой ей пришлось столкнуться так резко и жестоко. Эмилия могла представить, что чувствовала Иветта: из раза в раз её жизнь висела на волоске, и тогда, когда клинок норовил воткнуться в сердце, появлялось спасение, которое не позволяло нанести физическую рану, но оставляло глубокое душевное потрясение - куда более болезненное, чем нечто материальное. Эмилия сама была истощена по той же причине. И кто бы мог подумать, что два человека, в прошлой жизни враждовавшие каждая за свои цели, теперь нашли друг в друге отражение удивительно похожих страхов и переживаний.       —Я искала с вами встречи, — ответила Эмилия без укора или недовольства - скорее подтверждая, что ей самой нетерпелось поговорить с принцессой так же сильно, как и Иветте, раз уж наследница наконец соизволила выйти из своих покоев и встретиться с женщиной лицом к лицу. — Нам... Многое следует обсудить, — подтвердила Эмилия негласную причину их встречи, которая до этого не была произнесена вслух, но была ощутима и понятна им обеим. Эмилии действительно хотелось задать Иветте много вопросов, главными из которых были почему принцесса, несмотря на защиту, обвинила её и арестовала, и почему она встала на сторону подсудимой - из-за одних ли только мук совести, которые она упоминала на суде?       Видно было, что Иветте не терпелось поскорее объясниться, и в то же время осознание того, как близко было откровение, заставило её сжаться ещё сильнее и отвести потухший запуганный взгляд. Теребя пальцами длинные светлые локоны, Иветта ещё больше походила на маленькую застенчивую девочку, впервые оказавшуюся в компании взрослого человека без родителей или родственников, и Эмилия не торопила её, позволяя принцессе взять столько времени, сколько ей требовалось на то, чтобы собраться с мыслями. Конечно, это же самое время поджимало - совсем скоро она и Винтер должны будут отправиться в герцогство Хермоса, - однако Эмилия понимала, что те рамки, в которые она загонит Иветту под предлогом торопливости, не совсем хорошо отразятся на их разговоре, а Эмилии за все это время нужна была хоть какая-то ясность, а не скомканный и спутанный диалог.       Видно было, что Иветта, несмотря на свой настрой, в глубине души тоже хотела избавиться от этого странного смущения, мешавшего ей говорить. Она взглянула из-под светлых ресниц на Эмилию, словно ища в лице герцогини намёк на недовольство, и, не увидев его, наконец подобралась, чувствуя загорающуюся в груди решимость.       Иветта сделала это лишь для того, чтобы низко поклониться Эмилии, пряча дрожащее всеми чертами лицо за водопадом волос.       —Простите, что из-за меня вам пришлось пережить такое, — произнесла она нарочито громко, словно желая, чтобы это услышала каждая душа, незримо бродящая по кладбищу, но голос её дрогнул, и Иветта, словно испугавшись самой себя и этой слабости, проскользнувшей в ней тогда, когда она решила демонстрировать решимость, понизила голос до сбивчивого полутона, больше похожего на шепот. — Мой страх... Он не может быть оправданием, но тогда мне было так страшно, что я не придумала ничего лучше, кроме как заточить того, кто... Кто помог мне... — Иветта покачала головой, все также не глядя на Эмилию. — Тогда сэр Вандерли сказал мне, что эта запонка принадлежит вам... Что вы - тот самый человек, который отправил убийц по мою душу... Я позволила себе ужасную мысль, представляя вас на месте того, кто занёс надо мной клинок, и мне стало так страшно и так ненавистно от одной мысли, что вы бродите где-то рядом, что я не смогла подавить желание избавиться от вас. Это было так глупо, так не благородно, а самое главное - ужасно неблагодарно по отношению к вам...       Эмилия слушала её, не перебивая, не испытывая никаких определённых эмоций. В ней все еще имела место злость при воспоминании о днях заточения, тянувшихся, словно вечность; она все еще прокручивала в голове день судебного процесса, испытывая смесь недовольства и отчаяния, но сейчас, встретившись с тем, кто был причиной пережитого ею, Эмилия не ощущала, чтобы какое-то из этих чувств вновь поднялось в ней с новой силой, обернулось неудержимой волной, от которой хотелось бы крушить, кричать и рвать на себе волосы от гнева. Эмилия не испытывала к этой девушке ничего, кроме понимания: разве отреагировала бы Эмилия по-другому, если бы ей сказали, что человек, маячащий в непосредственной близости от неё, на самом деле пытался убить её все это время; отреагировала бы она по-другому, когда очнулась бы от потрясения, не зная, жива она или мертва, кто был тот человек, занесший над ней меч и по чьей вине дыхание смерти оказалось так близко? Возможно, поступила бы иначе - не ограничилась бы малым и сразу же отправила бы этого человека на эшафот, и Эмилия испытывала к этой девушке ещё и уважение, что она, находясь под потрясением, в состоянии, в котором человек может сделать все что угодно, сохранила здравый рассудок и не приказала казнить изменницу на месте. Тюрьма была лучше смерти - все в этом мире было лучше смерти, даже если несло куда большие страдания, и решение Иветты пусть и оставило в ней неприятный осадок, но вместе с тем искупило принесённые неудобства.       —Вы поступили верно, ваше высочество. Любой другой здравомыслящий человек поступил бы также, так что не корите себя за это. Я... Не злюсь. К тому же, во всем этом велика вина лишь одного человека - меня, — прижала руку к сердцу Эмилия. — Я была ослеплена низменным желанием власти; у меня было все, о чем мог мечтать человек, но мне хотелось больше, и моя жадность, амбиции и гордыня чуть не привели меня к эшафоту. А еще к ещё большим жертвам, — с горечью произнесла она, глядя на мраморный памятник, ставший невольным мрачным свидетелем их общей исповеди, даже если грешник среди них был только один. —... Однако, ваше высочество, если причину моего заключения я осознаю и не сержусь на вас, то почему вы решили освободить меня? Только ли из-за мук совести и осознания, как несправедлив был арест?       Иветта, казалось, боялась этого вопроса больше всего. Эмилия видела, как помрачнело её лицо, осунулось ещё сильнее, и в пустых глазах ещё заметнее стало чувство вины. Эмилия уже хотела отказаться от своего вопроса, убедить, что принцесса была не обязана ей отвечать, но Иветта, словно почувствовав смущение собеседницы, решительно покачала головой, облизнула дрожащие губы и ущипнула себя за исхудалые запястья, насильно заставляя прийти в чувство.       —Вы правы. Я слишком эгоистична, чтобы выпустить вас только из-за мук совести, — произнесла она, и Эмилия услышала в её голосе столько недовольства собой, что ей стало почти физически больно; Иветта не дала ей вставить слова или проявить сочувствие, продолжая быстро, в надежде не дать волю душившим её рыданиям. — Мишель... Мишель нет рядом, — произнесла она. Несмотря на старания, её голос сорвался на неприятную писклявую ноту, и Иветта потянулась, чтобы взять Эмилию за руку - герцогиня торопливо обхватила её дрожащие пальцы своими, успокаивающе сжав их. — Даже... Д-даже если её исчезновение - не вина этого Проде... Я... Я верю что вы... Святая Аврора, простите меня... — Иветта принялась утирать предательски бегущие по щекам слезы. — Моя сестра... Она слишком, слишком дорога мне, я...       —Ваше высочество, — наконец перебила её Эмилия, не в силах больше выносить этой экзекуции. Пренебрегая всеми правилами этикета, Эмилия притянула принцессу к себе, позволяя ей спрятаться лицо у себя на груди. — Вам не нужно просить - я сама желаю этого. Госпожа Мишель, она... — Эмилия прикрыла глаза, вспоминая чужое лицо. Мишель была так похожа на Иветту, но если глядя на принцессу Эмилия испытывала смешанные чувства неприятных воспоминаний и сочувствия по отношению к этому дитя, на чью долю выпало и по её вине слишком много трудностей, то Мишель, смотрящая прямо и в самую глубину, с какой-то странной пугающей мудростью в чертах лица, с тихими неспешными речами, в которых будто бы таилось какое-то знание, которое, как казалось самой Эмилии, могло касаться и её, вызывала в ней какое-то странное благоговение и восхищение, граничащее с любопытством. И Эмилия слишком устала от неизвестности, чтобы сбросить со счетов того, кто мог дать ей ответы на волнующие её вопросы. — ... И меня не оставила равнодушной. Ваше высочество, я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы найти её. Как только минует опасность в лице графа Проде, я брошу все свои силы, чтобы помочь вам найти её.       Иветта, стоявшая в её объятиях неподвижно, не рыдала, потеряв самообладание, но лишь всхлипывала и изредка вздрагивала. Эмилия чувствовала, как намокает её рубашка под тканью плаща, но положение её одеяний было последним, о чем она задумывалась сейчас.       —Ваше высочество, я прошу вас лишь об одном сейчас, — продолжила она, когда Иветта начала дышать ровнее, все еще не отстраняясь от неё. — Берегите себя. Не поступайте опрометчиво, постарайтесь не быть на виду у тех, кто не внушает вам доверия, и не связывайтесь с ними. Держитесь Кармиллы, —Эмилия невольно сильнее сжала плечи Иветты. — Теперь эта девушка служит вам. Возможно, я... Я была не лучшей хозяйкой для неё, но не было минуты, когда я была бы недовольна тем, как она исполняла ее работу. Кармилла знает, как справиться с людьми Проде. Она - ваш ценный щит, и я прошу вас не пренебрегать им.       —Я была бы рада, госпожа Вассини... — Все еще слегка дрожащим голосом, но уже с возвращающимся к ней самообладанием произнесла Иветта, подняв на Эмилию прекрасные бирюзовые глаза, помутневшие от слез. — Но Кармилла... Я не видела её после вашего суда.       Эмилия удивленно вскинула брови, а сердце, противореча этой сдержанной реакции, подпрыгнуло в груди. Кармилла... Пропала? Скрылась намеренно, или у этого была причина?       —Возможно я... Это я виновата, — Иветта отвела взгляд, продолжая царапать ладони ногтями. — Я была на эмоциях после вашего суда, когда узнала, что она тоже рабыня. Я... Я лишь хотела помочь ей. Показать, что мое отношение к ней не изменится после этого... Но она ничего не сказала и просто... Как будто бы испарилась.       Эмилия сжала руки в кулаки, внутри неё поднялось волнение. Кармилла исчезла после того, как открылась правда о её истинной личности. Но почему? Неужели её смутило, что в глазах принцессы она теперь будет безвольной слугой? Но что, если она, посчитав, что теперь каждый будет относиться к ней так, как до этого относилась Эмилия, озлобилась и, решив больше не терпеть, переметнулась на сторону Проде? Эта мысль казалась притянутой за уши, но не была невозможной в том сумасшедшем вихре событий, в центре которого оказалась Эмилия, а потому Вассини не удивилась бы, если бы все так и было. Но... Ведь это противоречило сюжету её прошлой жизни. В прошлой жизни Кармилла не покинула Иветту даже тогда когда Иветте стало известно о том, что её верная телохранительница на самом деле была бесправной рабыней. Что же поменялось сейчас?       —... Ваше высочество, не паникуйте раньше времени, — вздохнула Эмилия, проводя рукой по лицу, чтобы в первую очередь успокоить саму себя. — Уверена, Кармилла скоро вернется. Теперь вы - ее госпожа, и, я думаю, она это прекрасно осознаёт. Кармилла не глупа и не опрометчива, думаю, у её исчезновения есть цель, но какая... Увы, за все годы, что она прожила у меня под крышей, мне так и не удалось хотя бы приблизиться к примерному пониманию того, что твориться у неё в душе и в разуме. Возможно, это удастся понять вам.       Иветта кивнула, но, рассматривая свои руки, ничего не ответила. Эмилия хотела сказать что-то ещё, но слова показались лишними - и в это самое время она краем глаза увидела направлявшийся к ним силуэт. Винтер, держа в руках стопку с какой-то одеждой, уверенно приближалась к ним, минуя выступы и повороты заросшей кладбищенской тропинки с характерными ей изяществом и грацией. Старшая герцогиня встретила принцессу вежливым поклоном, но, видимо торопясь, пусть и не показывая этого, больше не распиналась на любезности и прямо протянула Эмилии стопку.       —Вы думаете, на меня полезет что-то ещё, госпожа Хермоса? — Эмилия криво усмехнулась, сглаживая ту атмосферу, которая повисла между ней и Иветтой в продолжение их разговора. Винтер, не поменявшись в лице, спокойно выпустила одежду, и Эмилия торопливо поймала её налету.       —Плащ на ваших плечах слишком лёгкий. Боюсь, через два дня пути вы уже замерзнете.       —Как это любезно с вашей стороны, но я всегда успею поменять его, когда почувствую в этом необходимость, госпожа Хермоса.       —Госпожа Вассини, будьте добры держать его при себе. Мои люди слишком торопятся вернуться домой, и они будут не очень рады, если им придется лишний раз останавливаться, чтобы в безопасности доставить вам все, в чем вы нуждаетесь, — выдохнула Винтер, этим жестом как будто выражая усталость и, не сказав больше ни слова, жестом пригласила Эмилию идти за ней, показывая, что экипаж уже готов отъезжать.       —Удачной вам дороги, госпожа Вассини, — подала голос Иветта, сумев выдавить за все время их разговора слабую вымученную улыбку. — Если вам что-то понадобится - пишите мне. Я взяла за вас ответственность. И я намерена нести её до конца.       —Я безумно признательна вам, ваше высочество, — Эмилия низко поклонилась, так же устало улыбаясь в ответ. — Могу попросить у вас одолжение? Присматривайте за моей сестрой. Больше мне ничего не надо.       И Эмилия не лгала. Пока существовала опасность для Сторции, ничего не имело для неё большего значения, чем жизнь её сестры. И в этом она и Иветта, чьё сердце разрывалось из-за беспокойства за Мишель, были однозначно похожи. —       Путь до герцогства Хермоса проходил быстро. Люди Винтер, видимо из раза в раз составлявшие основу этой процессии, были уже настолько обучены, что быстрый темп их движения был скорее не вымученной крайностью, на которую шли экипажи ради удобства господ, а нормой; в распоряжении Винтер находились одни из лучших лошадей империи, так что животные тоже играли свою роль в скорости и ловкости всей процессии.       Империя Аврора не была огромной, и до герцогства Хермоса можно было доьраться за куда меньший срок, но основную проблему составляло не расстояние, а резко менявшийся на подъезде к герцогству ландшафт. Если преимущественно территорию империи занимали равнины, то с каждым днем, проведённым в дороге, Эмилия замечала, что они все чаще поднимаются вверх, что дубовые рощи вокруг них постепенно начинают нарушаться вкраплениями сосен и елей, перерастающими в тёмные боры; воздух становился ощутимо прохладнее, и Эмилия, даже ещё не оказавшись в самих северных землях, уже поменяла свой плащ на тот, который ещё в начале их пути дала ей Винтер.       За это время им почти не удавалось поговорить. Эмилия даже не знала, хорошо это было или плохо: с одной стороны ей в её карете было хорошо и одной(несмотря на дорогу, ей даже удалось выспаться, хотя иногда под влиянием излишнего волнения её все же посещали кошмары), а с другой постоянная тишина и единство лишь со своими мыслями была удручающей. Сопровождавшие её карету слуги и солдаты не были хорошими собеседниками - точнее не говорили вообще, и Эмилия поняла, что молчаливость это скорее не какая-то особая черта Винтер, присущая ей одной, а воспитание самого рода Хермоса, под влияние которого попадали и те, кто им прислуживал, и Эмилия уже представила, как постепенно будет сходить с ума в стенах особняка, не имея возможности с кем-либо поговорить. Однако такова была цена безопасности. И Эмилия была готова её заплатить.       Уже по приближении к герцогству часть их кампании, в том числе и Винтер, отправились дальше вперёд, оставив позади себя экипажи с вещами Эмилии и её саму. Слуги объяснили это желанием герцогини Хермоса как можно быстрее вернуться к своим обязанностям и подготовить все необходимое к приезду гости, и отъезд Винтер Эмилию не сильно огорчил, учитывая, что с ней старшая женщина оставила приличное количество солдат - все для того, чтобы исполнить данное Сторции обещание и обеспечить герцогине Вассини защиту, хотя Эмилия больше склонялась к тому, что Винтер сделала это ради сохранения своей репутации, а не из искреннего волнения. Так или иначе, между ними возникло некоторое расстояние, которое Эмилия уже не замечала - спустя несколько дней они, наконец, пересекли границу герцогства Хермоса, и мир вокруг будто бы изменился в мгновение ока.       Воздух стал холоднее, и Эмилия ощутила, словно из жаркого лета вернулась в только наступившую весну. Силуэты гор, всегда казавшиеся Эмилии недосягаемыми, когда она смотрела на горизонт на их синеющие тени, теперь были так близко, что стоило только высунуть голову и без труда получится разглядеть даже упирающиеся в небо белоснежные шапки. Ветер здесь был сильнее, пах свежестью и хвоей с примесью сосновой смолы - успокаивающий аромат, наполнявший какой-то странной энергией, и вместе с тем в завываниях ветра слышалась песня, вводящая в какое-то сонливое состояние - как колыбельная. Эмилия невольно даже начала понимать, почему Винтер всегда удавалось сохранять такое спокойствие: за годы жизни эта песня, наверное, уже текла в крови, слышалась в голове, успокаивая всякую эмоцию. Здесь все ощущалось каким-то чистым, нетронутым человеческой рукой, и Эмилии даже стало... Легче.       Особняк Хермоса находился на скалистом возвышении и будто бы выходил из склона огромной горы. У подножия его, простираясь в окружении хвойного леса, находился небольшой городок, и все вокруг было наполнено такой тишиной, что Эмилия даже подумала, что она действительно умерла. На улицах не было людей, какой-то сумбурности и даже малейшего признака жизни, словно небольшие дома были всего лишь красочной обманчивой картинкой; лишь где-то среди гор завывал ветер и слышался гул редкого сходящего снега. Силуэт особняка Хермоса, купающийся в лучах заходящего солнца, сиял и будто бы был выточен изо льда. У Эмилии с приближением к нему замирало дыхание, и все: и соседство Винтер, одной из виновников её смерти, и возможное одиночество, и угрозы графа Проде - все в одно мгновение по сравнению с этой красотой показалось не важным, чужим и легко разрешимым.       Карета въехала в круглый двор, остановилась у мраморных ступенек - они приехали к концу дня, но солнце ещё стояло на небе и лишь неуловимо ощущалось приближение ночи. Какое-то странное волнение поселилось в груди Эмилии, когда она ступила на чужую, никогда доселе не виданную ею землю - не страх, а предвкушение, ибо это будет её первая ночь вне знакомых ей мест, среди чужих для неё людей. Словно совсем другая жизнь. Эмилия осмотрелась, разминая затекшие за день пути конечности. Слуги торопливо, но вместе с тем без излишней глупой спешки переносили вещи в раскрытые двери особняка; часть жителей поместья косились в сторону приезжей гости, но Эмилия не слышала ни шёпотков, ни открытых обсуждений - видимо, герцогиня Хермоса своих людей так воспитала, что ни один разговор не происходил без её позволения, а тем более какой-либо слух. Эмилия подняла голову, глядя на ещё светлое, но уже еле уловимое менявшееся небо - даже оно здесь было другим, будто бы куда чище и волнующе. Отсюда открывался прекрасный вид на усеянный горными долинами горизонт, и где-то там, за скалами, Эмилия знала точно, находится она - империя Элида, северный сосед империи Аврора. Родина рода Хермоса.      —Госпожа Вассини, — Эмилия отвлеклась от наслаждения красотами герцогства, величие которых, она признала без всякой уязвленной гордости, было куда ощутимее живописности и вместе с тем простоты территорий герцогства Вассини, и повернула голову, заметив неподалёку от себя молодую девушку. То, без сомнения, была служанка - об этом говорило её простое длинное чёрное платье, идеальный без единого пятнышка или складки белоснежный фартучек и такой же чепчик, из-под которого небрежно и вместе с тем так идеально торчали светлые кудрявые пряди. Служанка, не поднимая взгляда глаз с опущенными уголками, делавшими её лицо априори каким-то печальным и тоскливым, низко и вместе с тем быстро поклонилась, когда герцогиня обратила на неё своё внимание. — Её светлость велела сообщить, что ваши покои уже готовы, большая часть вещей перенесена. Она велела мне сопроводить вас и обеспечить вашу осведомленность обо всем устройстве особняка.       —Её светлость не может мне провести экскурсию? Как жаль, — Эмилия наигранно трагично вздохнула, хотя и заметила, что эта мысль действительно доставила ей какое-то разочарование. Было бы интересно посмотреть, как будет вести себя герцогиня Хермоса здесь, на родной земле, и каково будет её отношение к гостье, хотя Эмилия и сомневалась, что Винтер начнет пользоваться своим высоким статусом здесь или, наоборот, проявлять излишнюю доброжелательность: показушную доброту Винтер не любила и, скорее всего, относилась бы к сопернице как и раньше, а её экскурсия была бы не больше, чем сборником заученных фраз. Хотя Эмилия сомневалась, что её слуги, куда более замкнутые в общении с другими дворянами, скажут ей что-то большее.       —Её светлость велела сообщить, что она лично осведомится у вас о вашем положении, но сейчас она занята. Её светлость сразу же занялась делами, которые ей пришлось оставить на такой долгий срок.       Эмилия тихо хмыкнула и слабо покачала головой. В этом была вся Винтер - наверняка только выпрыгнула из кареты, а уже взяла в руки документы и принялась их подписывать на ходу. Со времён академии даже в этой жизни мало что изменилось: Винтер как и всегда жила по четкому расписанию, не любила отходить от графика, отвлекаться на что-то менее важное чем то дело, которым она занималась сейчас, и умело расставляла приоритеты в том, что её окружало, пусть её мнение часто не сходилось с мнением других. Эмилия так не смогла бы, и тем не менее каждая из них была счастлива по-своему. Винтер ведь была счастлива, верно?       Служанка принялась водить её по лабиринту коридоров особняка, хотя запутанным он казался лишь с непривычки. Эмилия даже в том, как он был устроен, нашла черту, характерную характеру Винтер: простоту и прямолинейность. И хотя особняк Хермоса, конечно, поражал своей роскошью и тонким архитектурным решением, в котором без сомнения преобладал присущий империи Элида стиль, в ломаных линиях его коридоров не было какой-то загадки или намерения запутать не знающего человека - все было легко и просто, хотя в этой простоте и заключалась поначалу основная сложность.       Её комната находилась на третьем этаже, в гостевом крыле. Эмилии довелось узнать только это, когда служанка неожиданно остановилась и, достав из кармана фартучка простые часики, внимательно посмотрела на них с таким серьёзным лицом, словно у неё, как и у её госпожи, дел было невпроворот, так ещё и такой же важности. Служанка низко поклонилась Эмилии, не обращая внимания на её вопросительный взгляд.       —Госпожа, простите меня, но я вынуждена вас покинуть для подготовки ужина. Ваша комната находится дальше по коридору. Единственный поворот приведет вас к ней - единственная не закрытая дверь, — уточнила она и, взмахнув подолом скромного платья, быстро посеменила к главной лестнице. Каблучки её туфель, стучащие по укрытому ковровой дорожкой полу, стали единственным звуком, который нарушил тишину, прежде чем молчание воцарилось снова.       Эмилия слабо выдохнула, протянув руку, чтобы поиграться с брошью в форме розы у себя на груди. Как и следовало ожидать, присутствие гостьи в особняке никогда не станет поводом, по которому механизм работы в герцогстве Хермоса поменяет свой ход или вообще застынет. Эмилия скорее станет в нём ещё одной шестеренкой, но той, которая не будет иметь никакого значения - лишь будет резать глаза с непривычки, а потом, не имея практической ценности, забудется на фоне той жизни, которая была для неё чужой. Возможно, именно поэтому герцогство Хермоса могло стать её единственной надеждой на спасение - здесь будет легко залечь на дно и спрятаться не то что от Проде - от самой Винтер.       Эмилия, погруженная в мысли, не заметила, как её пальцы слишком сильно потянули брошь, и она, шатаясь на последнем издыхании у нее на груди, резко соскользнула вниз на пол, с пронзительным звоном, покатившись дальше по коридору. Эмилия выругалась себе под нос, стараясь применять самые мягкие выражения, которые знала, и, глядя на небольшие дырочки в некогда безупречной ткани лёгкой чёрной рубашки, со вздохом направилась в сторону поблескивающей в лучах солнца вещицы.       Чья-то рука, выскользнувшая из-за поворота, взяла брошь быстрее, чем Эмилия успела до неё дойти. Молодая женщина остановилась, не сумев скрыть своего удивления, когда увидела перед собой... Ребенка, сначала высунувшего маленькую голову, затем и все тело и, наконец, вставшего напротив Эмилии в некотором расстоянии от неё с брошью в маленьких ручках. Это был мальчик. На первый взгляд Эмилия не дала бы ему больше пяти-шести лет: невысокий рост, детская припухлость на удивительно красивом невинном лице. Эмилия подумала бы, что это был ребенок кого-то из слуг, если бы не одежда и весь внешний вид этого ребенка: красивая рубашечка с коричневым жилетом, вышитым золотыми нитями причудливыми узорами, уложенные, но по природе своей непослушные кудрявые каштановые волосы, густые и ухоженные; большие глаза, обрамленные густыми ресницами, с интересом рассматривали причудливую брошь и также внимательно смотрели на Эмилию, когда изредка обращались к ней, и Эмилии он почему-то напомнил медвежонка: вроде бы пухлый и большой, а вроде бы стройный; вроде бы неуклюжий, а вроде уже с какой-то уверенностью в движениях и взгляде, а его глаза были похожи на мед и ярко блестели от света заходящего солнца, отражая окружающий мир таким, каким он его видел - чистым и ярким. Само очарование. Эмилия никогда не относилась к детям с особой теплотой, но не могла не признать, что это чудо действительно обладало тем детским очарованием, о котором так часто говорили аристократки, уже успевшие обзавестись наследниками.       Они смотрели друг на друга, каждый с совершенно разным чувством, и Эмилия поняла, что стоило, наверное, что-то сказать. Ребенок выглядел таким потерянным, словно не понимал, где находится, и Эмилия, даже сама не особо понимая, как все в этом месте устроено, не могла не оказать ему хоть какую-то помощь. Так еще у этого мальчишки была её брошь - вряд ли он поймет, что она принадлежит ей, только по её взгляду.       —Эй, ты потерялся? — Эмилия улыбнулась уголками губ, слегка наклонив голову и сделав к ребенку маленький шаг. Мальчишка остался стоять без движения, но Эмилия видела, как сжались его маленькие пальчики вокруг броши, которая почти идеально лежала в его небольшой ладони. — Спасибо, что поймал мою брошь. Я думала, она куда-то укатится. Можешь отдать её мне, пожалуйста? Если понравилась, я могу показать тебе ещё - у меня таких с собой много, — без задней мысли предложила она и, остановившись в двух шагах от ребенка, слегка присела и протянула руку, ожидая, пока мальчишка отдаст ей брошь.       Какое-то время он смотрел на её ладонь. Затем посмотрел на брошь в своих руках. На её лицо. Как-то странно насупился, скривил маленькие губки. И резко сорвался с места, задев Эмилию плечиком с удивительной силой, что молодая женщина даже пошатнулась - больше от неожиданности, чуть не грохнувшись прямо на ковровую дорожку. Эмилия без всякой прежней грации обернулась - мальчишка несся с поразительной для своих лет скоростью дальше по коридору прямо к главной лестнице и, легко завернув за угол, застучал ножками по ступенькам.       —Эй! Это моя брошь! Верни её немедленно! — Эмилия подскочила на ноги и бросилась за воришкой следом, сумев не потерять его из виду засчет своей скорости. Однако мальчишка явно был не промах - минуя ступеньки, он какое-то расстояние поразительно ловко проехал вниз по перилам и плюхнулся на пол второго этажа. Обернувшись через плечо, припустил ещё больше, и Эмилии, чтобы успеть за ним, пришлось перепрыгнуть через пару ступеней, продолжая кричать ему вслед.       Это, наверное, была комичная сцена для тех, кому довелось бы увидеть нечто подобное: взрослая женщина неслась за ребёнком, тяжело и прерывисто дышавшим то ли от быстрого бега, то ли от страха быть пойманным. В последний раз Эмилия так бегала во времена академии - абсолютно всем необходимо было сдавать упражнения из списка, необходимые для зачёта. Сейчас она бежала куда меньше, чем тогда, и все же этот марафон показался ей почти невыносимым. Мальчишка ловко маневрировал между поворотами, не останавливался ни на минуту, а коридоры казались нескончаемыми. Пару раз Эмилия чуть не собрала ногами всю ковровую дорожку, однако вовремя успела установить равновесие и продолжить своё преследование. Святая Аврора, как ей повезло, что сейчас никого не было в коридорах - так себе будет первое впечатление для слуг...       Мальчишка тем временем резко свернул в одну из приоткрытых дверей - Эмилия без задней мысли скользнула за ним. Ребенок быстро понял, что оказался в тупике, когда застыл около большого дубового стола, вжимаясь в него спиной и прижимая к себе брошь, как самое ценное сокровище. Эмилия расставила руки, показывая ему, что путь к отступлению перекрыт.       —И откуда вообще такой воришка взялся в таком... — Эмилия быстро осмотрелась по сторонам, однако застыла. —... Месте...       Эмилия поняла, что это была не какая-то гостиная или спальня. Это был кабинет. Книжные шкафы, доверху забитые бумагами и томами; висевшие на стене картины, разложенные на тумбочке перья и закрытые чернильницы; обитые бархатом кресла и специальный уголок для чтения рядом с пустым камином, который зажигали в особо холодные вечера. Эмилия даже и забыла про все еще стоявшего перед ней мальчишку, осматривая купающиеся в тенях наступающей ночи стены. На одной из них, наполовину утопая во мраке, висел большой портрет: молодая женщина с красивыми чертами благородного лица, с иссиня-черными волосами и яркими изумрудными глазами, одетая в безупречное платье фасона, совсем не похожего на стиль империи Аврора; а рядом с ней - высокий статный мужчина в белоснежном мундире, с плащом на широких плечах... Чьё лицо украшал разрез, оставшийся от точного взмаха чьего-то клинка. Эмилия широко раскрытыми глазами глядело на это совершенство, не вписывавшееся в идеальный порядок, царивший в кабинете. Порядок, казавшийся знакомым.       Мальчишка снова привлёк её внимание к себе - на этот раз задорным дерзким смехом победителя.       —Ветто! — Весело произнёс он, горящими медовыми глазами глядя куда-то за спину Эмилии. И Эмилия медленно обернулась, когда услышала звук, отдалённо похожий на кошачье урчание. Грубое, гулкое кошачье урчание.       При виде кота сердце ушло в пятки. Это был совсем не котик. Это был барс. Снежный. Барс.       У Эмилии пересохло горло, душа ушла из тела. Гибкое тело огромного пятнистого хищника застыло в раскрытых дверях кабинета, и его сонные серые глаза внимательно скользили из стороны в сторону, пока не нашли незнакомую фигуру доселе невиданной им женщины. Барс застыл. Кончик его длинного пушистого хвоста слегка дернулся, и Эмилия с ужасом увидела, как сузились зрачки зверя, как длинный розовый язык облизнул чуть приподнявшиеся губы, за которыми скрывались длинные белоснежные клыки. Эмилия видела, как ковровая дорожка под лапой у барса слегка стянулась, чуть блеснули выскользнувшие из шерсти когти.       Эмилия никогда не видела снежных барсов вживую. Она знала, что они водятся в горах империи Аврора, так что для неё они не были экзотическим животным. Но кто же знал, что они свободно разгуливают не только между скал, но и по коридорам особняка?!       Мальчишка тем временем улыбался во весь рот, глядя на зверя и хлопая в ладоши, пока брошь в его руках издавала насмешливый перезвон. Душа Эмилии тем временем в размеренном темпе покидала тело и воздух застыл в горле, когда барс неожиданно сделал шаг вперед, пригнувшись к земле, принимая охотничью стойку. Если мальчик не боялся, значит он был хозяином, как бы глупо это не звучало. А как должен был ещё отреагировать зверь на то, что над его хозяином в такой же позе застывшего охотника стоял незнакомый человек.       —Ветто. Нельзя.       Сердце Эмилии сделало ещё один кувырок, в глазах в одно мгновение потемнело, и Эмилия невольно схватилась за грудь. Ей уже плевать было на брошь, на этого мальчишку - лишь бы только не попасть в лапы зверя. И, кажется, её спаситель явился как раз вовремя, хотя знакомый твёрдый голос заставил Эмилию задохнуться ещё раз - и тоже от страха. Она видела, как снежный барс - Ветто - повернул голову в сторону звука размеренных и спокойных шагов. Знакомая фигура Винтер, равнодушно поправлявшей манжеты своей рубашки, украшенной золотыми узорами на плечах, была светом, разрушившим тьму у Эмилии перед глазами. И прежде чем она успела что-то сказать, мальчишка у неё за спиной прокричал:       —Мама!       И это восклицание добило Эмилию окончательно. —       Ночь окончательно опустилась на герцогство Хермоса. Часы в оглушающей тишине пробили полночь, но Эмилия, долженствовавшая в это время видеть десятый сон, лишь приоткрыла глаза и с тяжёлым вздохом поднялась на кровати, ловя ладонью соскользнувшую с её лба холодную повязку. Сон к ней совсем не шел - и в этом была главная проблема, хотя совсем не причина отсутствия сновидений волновала Эмилию в столь поздний час.       Видя её состояние, Винтер подумала, что её гостье поплохело, а потому в скором времени Эмилия вместо кабинета герцогини оказалась в своих покоях, пока умелые руки служанок снимали с неё одежду, хорошенько омывали после долгой дороги и укладывали в постель, параллельно накладывая компресс на лоб. Большая часть вечера для Эмилии прошла как в тумане. И хотя она не понимала, почему так реагировала, сам факт того, что страшное потрясение настигло её, был на лицо, и Эмилия его не отрицала. Она раз за разом прокручивала у себя в голове произошедшее вечером, и с каждым разом ей, казалось, становилось только хуже.       И её волновал совсем не тот факт, что огромный снежный барс чуть не съел её и теперь, судя по всему, жил с ней в одном особняке. Её волновал этот мальчишка. И то, как он назвал Винтер. "Мама".       Эмилия стукнула себя по лбу, когда её сердце зашлось в бешеной пляске. С раздраженным вздохом поднялась с кровати и потянулась к висевшему на вешалке халату, укрывшему её облаченное в ночную сорочку тело. Стоявшая у неё на тумбочке свеча ещё не догорела, и Эмилия, взявшись за ручку маленького подсвечника, направилась к выходу в коридор, ступая босыми ногами по мягкому ковру. Во всем особняке стояло сонное молчание - лишь сквозь приоткрытое окно доносилось далёкое уханье совы и пение ветра среди горных вершин, которое пусть и не отвлекало окончательно, но даровало какое-то спокойствее находившейся в мятеже душе. Эмилия брела без цели, просто потому что лежать без движения в кровати в попытке призвать сон было невыносимо.       Этот мальчишка... Кто он? В прошлой жизни у Винтер не было сына. Но... Другой вопрос. Откуда? Неужели Винтер... Нет, нет, нет! Эмилия не понимала, почему в её душе поднялось какое-то негодование, но восприняла это для себя как оскорбление. Чтобы Винтер, никогда не испытывающая и капли чувств, нашла кого-то, так ещё и завела сына... Где же тогда этот человек? А если его никогда и не было, тогда откуда этот мальчик? Ещё раз - кто он? Не могла же Винтер... Ну, сама? Это же уж точно сказки, даже фантастичнее воскрешения!       Эмилия провела рукой по лицу и остановилась, глядя на свои босые ноги, утопающие в ковре. Мыслей было много, все исходы казались невероятными и реальными одновременно, а голова уже начинала гудеть. Эмилия подняла взгляд. В конце коридора(она успела забрести в другое крыло, если вообще не на другой этаж, что осталось ею незамеченным) ей удалось заметить слабый тусклый свет около одной из дверей, и Эмилия направилась туда, внимательно прислушиваясь к звукам. Слуги чем-то занимаются в такое позднее время? Однако с каждым шагом Эмилия понимала - это были не слуги, а кто-то другой. Не было слышно голосов, даже какого-то шороха - тишина, но Эмилия чувствовала, что в комнате кто-то был. Сквозь небольшую щель между дверной рамой и дверью ей удалось проскользнуть в этот ореол тусклого слабого света. И лишь через время, привыкнув к нему, Эмилия смогла оценить обстановку.       Это была... Мастерская. Эмилия увидела множество ваз и сосудов разной формы, какие-то куски глины, отдалённо напоминающие лица; здесь пахло сыростью, краской и, опять же глиной, стояла совершенная тишина, но где-то в глубине комнаты Эмилия слышала еле уловимый шорох. Потушив свечу пальцами, Эмилия поставила её на небольшой шкаф с маленькими вазами, осторожно направившись вперёд между всеми возможными глиняными изделиями, разных форм и размеров.       Эмилия остановилась за одним из шкафов, осторожно выглянула из-за него и не смогла сдержать удивления, отразившегося у неё на лице. Под светом нескольких свечей, в полном одиночестве, под шорох вращающихся дисков гончарного круга, сидела, склонившись над глиной в её руках, Винтер. Эмилия сначала даже не узнала её: простая старая рубашка с засученными рукавами, покрытый старыми пятнами фартук до колен, собранные в косу белоснежные волосы; сосредоточенное лицо, впервые не холодное и равнодушное, а внимательное и будто бы даже нежное. Эмилия наблюдала, как эти изящные руки с синеватыми лозами вен, с силой, совсем не характерной им, размягчали глину, делая её покорной и мягкой в руках мастера. Винтер будто бы не прилагала к этому никаких усилий, и в то же время её суженные глаза блестели усердием, какое Эмилия не замечала в Винтер даже во времена учёбы в академии. Словно только сейчас Винтер занималась тем, чем горела по настоящему.       —Долго вы будете стоять в стороне? — Неожиданно произнесла она, и Эмилия, вздрогнув, задела бедром стоящую рядом расписную вазу. Торопливо поймав её руками, снова осторожно вытянула голову. Винтер, оставив свою работу, подняла на неё холодный и суровый взгляд, вроде бы и раздраженная тем, что её прервали, а вроде и никак на это не отреагировавшая. Эмилия поняла, что скрываться дальше было бы глупо, и медленно вышла из-за шкафа, застыв напротив Винтер, словно пойманный с поличным воришка. Было неловко. Особенно когда прежние размышления и сомнения теперь, имея надежду найти ответ, снова появились в её голове.       —Простите, — впервые покорно произнесла Эмилия, сложив руки за спиной в попытке скрыть то, как нервно она теребила пальцы. — Я... Не могу уснуть. Вздумала прогуляться.       —На новом месте всегда так, — спокойно ответила ей Винтер спустя несколько минут молчания, снова вернувшись к своему делу, но разминая глину теперь уже с какой-то ленивой медлительностью, словно весь её настрой был сдут появлением неожиданного гостя. Эмилия ожидала, что ей предложат покинуть её, но Винтер снова нарушила тишину, кивнув в сторону маленького диванчика неподалёку. — Присаживайтесь. Может, нагоните сонливость.       Наблюдая за размеренными движениями её рук, приближаясь к указанному месту, Эмилия не могла не улыбнуться, слегка сощурившись.       —Думаю, это не составит труда. В конце концов... Это занятие выглядит монотонным, — кивнула она на гончарный круг, грациозно опускаясь на диван. Как бы не было велико её желание скрыть свои переживания, они все равно давали о себе знать теми нервными движениями, которые иногда проскальзывали у Эмилии против её воли. В конце концов, все эти любезности были лишь формальностью - главное ждало впереди, но ради дела Эмилия даже была готова отставить в сторону присущую ей нетерпеливость.       Винтер издала задумчивый звук, чем-то отдалённо похожий на смешок, но её лицо как всегда осталось непроницаемым - лишь янтарные глаза быстро метнулись в сторону устроившейся на диване гостьи, прежде чем вернуться к уже размокшей глине, покорной напору изящных рук. Винтер, однако, не спешила приступать к основному - наверное не желала отвлекаться от занятия на разговоры, а потому тоже, как и Эмилия, выжидала, пусть и с другой целью.       —К сожалению, занятие не такое монотонное, как хотелось бы. Если хотите найти сон - прочитайте книгу на столе, — прежде чем Эмилия прочитала название, Винтер добавила с тонкой насмешкой в голосе. — Исторический трактат.       —"Начало времён: политика первых разрозненных государств и зарождение экономики..." Ну и нудятина, понятно даже по названию, — Эмилия закатила глаза, не продержав книгу в руках и минуты, и положила её на прежнее место. — Другого я от вас не ожидала, госпожа Хермоса. Да и гончарное дело, я думаю, вы тоже выбрали, потому что оно скучное и долгое... Хотя, я удивлена, — взгляд Эмилии снова опустился на чужие руки. Бледные, покрытые на пальцах глиной, они казались совсем не привыкшими к такому роду занятий, требующему определённой силы, и в то же время они казались так ему подходящими, что это противоречие невольно... Будоражило? — Я думала, что её светлость герцогиня Хермоса выберет более чистое и благородное хобби.       —Вы думаете, что гончарное дело - удел крестьян? — Сухо поинтересовалась Винтер, ленивыми движениями придавая глине форму. Без всякого усилия стенки простого сосуда стали идеально ровными в короткие сроки, и Эмилия, даже не особо разбираясь в гончарном ремесле, поняла: Винтер занималась этим не день и не два. И даже не месяц. Может, несколько лет. — Возможно, создавать кружки и тарелки - да. Но я делаю все это не для личного пользования, а для утоления эстетической потребности. Я не потерплю чего-то неидеального в моей коллекции.       —И как давно вы таким способом утоляете свою эстетическую потребность? — Продолжила Эмилия, подперев щеку рукой и продолжая наблюдать за Винтер, теперь не столько из интереса к её делу, сколько пытаясь понять, когда будет более уместно задать снедающий её изнутри вопрос.       Однако Винтер неожиданно прекратила своё дело. Гончарный круг продолжал крутиться, но руки Винтер не касались глины, и молодая женщина даже выпрямилась, словно желая закончить на сегодня свою работу, но черты её лица приобрели какую-то решимость, смешавшуюся с мрачностью, прежде чем она подняла на Эмилию взгляд. Эмилия поняла, что её попытки мягко подвести к волнующей ее теме были тщетны. И не потому, что она была неосторожна, или потому, что Винтер знала её наперед, досконально изучив за все годы, но потому, что Винтер сама желала объясниться. И Эмилия с удивлением заметила по её взгляду, что герцогиню Хермоса тоже волновало это недопонимание, возникшее между ними.       —А вам так интересны мои увлечения? Или хотите пойти дальше? — Винтер сощурилась, будто бы подозревая, но Эмилия видела, что недовольства во взгляде герцогини Хермоса совсем не было. Скорее и она, не привыкшая в лоб говорить все, что думает, подводила к этой теме аккуратно, пусть и более решительно.       —Скорее меня интересуют... Определённые моменты вашей жизни. Которые... Уж точно ускользнули от меня, — кашлянула в кулак Эмилия. Непонятно было, почему неловкость так обуяла её. Возможно потому, что у её соперницы откуда-то появился ребенок хотя в прошлой жизни его не было и в помине? Возможно потому, что она, возможно, сейчас лезла в чужую постель? Может потому что Винтер это, святая Аврора, последний человек от которого Эмилия ожидала бы чего-то подобного?!       Винтер помрачнела ещё больше и долго смотрела на кусок глины перед ней, застывший в несуразной форме в ожидании дальнейшего колдовства над ним. Эмилия была искренне удивлена тем, что Винтер откровенно мешкала, не решалась заговорить, но ответ на этот вопрос нашелся сразу: Винтер приоткрывала завесу своей личной жизни, так ещё и не первому встречному, а своей сопернице - человеку, которую любую информацию мог использовать против неё в любое удобное ему время. Но Эмилия этого делать не собиралась. Да и вряд ли с покровительством императора ей удастся пошатнуть репутацию Винтер словами о том, что у той, оказывается, есть ребенок вне брака.       —Ричард не мой родной сын, — наконец произнесла она, и эти слова для Эмилии были почему-то сродни облегчению, но вместе с тем не делали ситуацию яснее. Герцогиня Вассини еле заметно поудобнее устроилась на своём месте, но Винтер не распиналась на подробности, говоря сухо и как можно короче: — Я нашла его во время патрулирования территорий. Кто-то из солдат сообщил что в горах появились кочевники. Они действительно там были... Только их трупы. Моя группа хотела уходить когда я услышала плач младенца. Одна из женщин укрывала у себя на груди ребенка, — Винтер на мгновение замолчала, словно давая Эмилии возможность переваривать эту информацию, а затем - возможность самой себе собраться с мыслями. — Надвигалась буря. Я не могла оставить его. Я думала, когда он подрастет, я отдам его в хорошие руки. Но... Спустя год он сказал своё первое слово. "Мама". И я... — Эмилия видела как Винтер впилась пальцами в ткань своего фартука, вперив мутный взгляд в неподвижный гончарный круг. — Я поняла что не смогу его отдать. Я пыталась доказать ему, что я его наставник, опекун, кто угодно, но не его родитель, но он продолжал говорить одно и тоже. Он не помнит свою настоящую мать - в конце концов он был всего лишь младенцем. Теперь... Я единственная, кто у него есть.       Эмилия прикусила нижнюю губу. Она никогда не видела Винтер такой. Никогда раньше не слышала эту еле уловимую дрожь её голоса и не могла поверить, что все это в ней пробуждал лишь один человек - этот неугомонный мальчишка с большими глазами цвета меда.       —... У вас похожие глаза, — произнесла она невпопад прежде чем успела подумать о том, какие слова соскользнули с её уст, и торопливо отвернулась, когда Винтер подняла голову, устремив на неё свой взгляд. И правда похожи, подумала она мельком, хотя, конечно, в этом дерзком воришке не было и капли того благородства, которое текло у Винтер в крови. Долгое молчание снова повисло между ними, и Эмилия поняла, что не стоило лезть глубже. По крайней мере, теперь она знала, что Винтер не переступила через законы чести и не... Даже думать об этом почему-то было стыдно, и Эмилия быстро перевела разговор на ещё одну волнующую её тему. — Снежный барс... Чем вам не угодили обычные кошки?       —Ветто, — кивнула Винтер.       —Ветто? Оспаривает ваши приказы? — Слегка взволнованно хмыкнула Эмилия, но злое веселье, промелькнувшее в глазах Винтер на её не преклонном лице, полдсказало ей, что ей следовало бы промолчать.       —Да. Я приказываю держать неугодных мне в темнице, а она не соглашается и съедает их прежде чем они дойдут до решётки.       —Святая Аврора, — не удержалась Эмилия, обмахиваясь ладонью; от одной только мысли о том, что подобная участь чуть не настигла и её сегодня, заставила её глаза закатиться, и уже не в жесте драматичного игривого огорчения, а предсмертной судороге. — И откуда у вас такая очаровашка?       —Я нашла ее во время бури ещё котенком, —пожала плечами Винтер и нахмурилась, когда услышала со стороны соперницы веселый смех.       —У вас тут какое-то бюро находок, ваша светлость. Кого ещё в следующий раз приведете в свой дом?       —Уже привела, — ответила равнодушно Винтер, вновь вернувшись к своему занятию. И, услышав между равномерным шорохом гончарного круга вопросительное мычание гостьи, пояснила: — Вас.       —Хах... Да вы прямо похитительница сердец. И детских, и звериных, и женских, госпожа Хермоса.       Винтер ничего не ответила на это - лишь тихо хмыкнула и принялась за работу. Эмилия наблюдала за ней ещё какое-то время, но наступившая тишина и пусть была почти что уютной, нагоняла вместо сонливости только скуку, а вот в безмятежное беспамятство от неё не клонило. Эмилия внимательно осмотрела чужое лицо, слегка изогнутую линию всегда прямой осанистой спины, умелые руки, легко управляющие глиной, и наигранным зевком привлекла к себе чужое внимание.       —Знаете, по законам гостеприимства именно хозяин проводит для гостей экскурсию по своему дому. Меня, увы, подобной честью обделили...       —Мне казалось, что прошло время, когда вы обижались по пустякам, — сухо парировала Винтер, словно только сейчас они не разговаривали по душам, и Эмилию эта лёгкая враждебность лишь позабавила, когда она поднялась с своего места и изящной походкой направилась к гончарному кругу.       —Это - оскорбление для меня, ваша светлость! — Печально вздохнула она. — Но я предлагаю вам искупить свою вину... — Эмилия улыбнулась шире, когда Винтер подняла на неё строгий, подозрительный взгляд, и пальчиком указала на гончарный круг. — Учитывая, что из двух занятий, нагоняющих сонливость, мне не подошло одно из них... — Она с недовольством кивнула в сторону лежавшей на столе книги. — Остался лишь последний вариант - как насчет маленького урока по гончарному делу?       —Мы не на ярмарке ремёсел, госпожа Вассини. При всем моем к вам уважении, вы аккуратны были только на ботанике, а вот прикладные искусства вам давались с большим трудом.       —Но столько лет прошло! Кто знает, может я уже приловчилась к работе с мелочами... — Загадочно протянула она. Но, судя по выражению лица Винтер, скептично выгнувшей бровь, слова младшей женщины её в этом не убедили - лишь насторожили ещё больше.       Они смотрели друг на друга в полной тишине, прежде чем Винтер со вздохом кивнула в сторону за спиной Эмилии.       —За тем шкафом вешалка с ещё одним фартуком.       Эмилия ощутила почти что детский восторг, лёгкий и непринужденный, непривычный в том напряжении, в котором она жила, но в котором она нуждалась, не осознавая этого, когда почти вприпрыжку юркнула за шкаф. Висевший на вешалке чистой новый фартук был ей слегка велик - видимо изначально он предназначался Винтер и был заменой старому фартуку, который она все равно надела для работы, но это совсем не смутило Эмилию, которая лишь потуже затянула завязки за спиной. Когда Эмилия вернулась, Винтер уже стояла рядом с гончарным кругом, освободив ей место. Кусок глины, до этого принимавший хоть какое-то очертания, по воле Хермоса снова стал бесформенным - Винтер давала ей полное право самой распоряжаться своей фантазией и своими умениями. А, возможно, просто хотела посмеяться над тем, как Эмилия будет пытаться сотворить из этого хоть что-то, прежде чем выйдет из себя и пошлет эту глину прямо в бездну.       —Вы же не думали, что все будет так просто? — Скептично поинтересовалась Винтер, увидев обиженное выражение на лице Эмилии. Герцогиня Вассини закатила глаза, устраиваясь на небольшом табурете напротив гончарного круга - он оказался на удивление удобным, явно предназначенным для долгой почти неподвижной работы.       —Я? В вашем случае я наоборот, надеюсь только на невиданные трудности. Очень вы любите все усложнять, госпожа Хермоса.       Винтер хмыкнула, совершенно не изменившись в лице, и, сложив руки за спиной, кивком показала, что Эмилия может начинать. Того времени, что она наблюдала за старшей женщиной, Вассини хватило, чтобы понять примерный принцип работы гончарного круга, а потом с приведением его в движение проблем не возникло, хотя Эмилия испытывала неловкость от своего нынешнего положения - гончарный круг она видела только в книжках. А дальше предстояло больше - испачкать свои руки в глине. Не будучи такой белоручкой, как Винтер, Эмилия с горестным весельем осознала, что ей сейчас меньше ухоженной герцогини Хермоса хотелось испачкать свои руки.       Глина, размягченная уверенными движениями Винтер, оказалась под её руками вязкой, но отнюдь не самой покорной. Пара ошметков из-за неумелых движений попала Эмилии на фартук, заставив её слегка скривиться, хотя, казалось бы, какая была разница между землёй, в которой она копалась, сажая новый цветок, и этой самой глиной. Масла в огонь её нервозности подливало ещё и молчание Винтер вкупе с её напряжённым внимательным взглядом. Эмилии казалось, что через несколько мгновений герцогиня Хермоса впервые не выдержит и сорвется. Винтер действительно не выдержала, но вместо ожидаемого негодования сухо прокомментировала:       —Действуйте осторожнее. Не нужно все делать так... Агрессивно.       —Я сама осторожность, — сосредоточенно произнесла Эмилия, облизнув пересохшие от напряжения губы. Стенки сосуда, которому она пыталась придать форму, получались кривыми и то и дело ломались от излишнего давления, и Эмилия не смогла сдержать разочарованного вздоха. Она никогда не отличалась аккуратностью - разве что в интригах и в заботе о цветах, но в любое другое время не то чтобы рубила с плеча, но предпочитала все делать быстро, четко и отточенно, иногда предпочитая грубость нежности. К тому же, напряжение в её теле, накопившееся за это время, давало о себе знать, выражаясь в лёгкой дрожи рук, тоже портившей картину всех её усилий.       Винтер молчала, наблюдая за ней. Затем тихо выдохнула и неожиданно двинулась в её сторону. Эмилия не отвлекалась от своего занятия, продолжая работать над несчастным куском глины, но её тело напряглось ещё сильнее в ожидании чего-то...       Винтер наклонилась. Её грудь прижалась к прямой как натянутая струна спине Эмилии, и изящные бледные руки накрыли её собственные ладони. Эмилия втянула носом воздух, её сердце сделало кувырок, ударившись, как ей показалось, слишком громко о клетку рёбер, выражая то удивление, которое усилием воли не отразилось на её лице.       —Глина не всегда требует грубости, — раздался низкий шепот Винтер прямо у неё над ухом, и пальцы Эмилии, дернувшись, смяли одну из стенок сосуда. Эмилия краем глаза видела сосредоточенный профиль Винтер, чувствовала холодок её кожи и тепло её размеренного дыхания. Герцогиня Хермоса наклонилась к ней сильнее, и её пальцы умело, но поразительно нежно направляли движение рук Эмилии, теперь почти безвольно парящих над глиной. — Лишь на первых порах. Когда она будет достаточно размягчена, грубость больше не потребуется. Нужно... Просто найти правильный напор, — Винтер говорила легко, и голос её впервые звучал не как жестокий смертный приговор, а как нечто успокаивающее, даже дающее призрачную надежду на успех. Пальцы одной из рук Винтер обвились вокруг запястья Эмилии, вторые накрыли её застывшую ладонь и, умело направляя, нашли нужный напор, позволяя Хермоса чужими руками восстанавливать разрушенные стенки сосуда.       Эмилия уже не могла сосредоточиться на лепке. Все её существо, каждое её чувство, теперь полностью принадлежало Винтер: взгляд то и дело обращался на её лицо, уши улавливали звуки её дыхания и бормотания; нос ощущал исходящий от неё аромат свежести, смешанный с мокрой глиной; руки чувствовали прохладу её нежной бархатной кожи, а все тело поддавалось той властной силе, которую Винтер сейчас имела над ней. Что поразило Эмилию ещё больше - она не боялась. Она была в западне, запертая между гончарным кругом и телом старшей герцогини, но Эмилия не испытывала того страха, который раньше преследовал её всякий раз, когда Винтер оказывалась непозволительно близко. И также Винтер, кажется, не испытывала того отвращения, которое имело в ней место всякий раз, когда её кожи касалась чужая.       Эмилия позволила рукам Винтер руководить её собственными, пытаясь собраться с мыслями, надеясь, что бешеную пляску её отчего-то сошедшего с ума сердца чуткий слух всегда внимательной герцогини Хермоса не уловил. Повисшее между ними молчание стало ещё более неловким, и Эмилия поняла, что сосредоточенная на работе Винтер вряд ли его нарушит - значит эта честь, как всегда, будет отведена именно ей.       —Что именно мы делаем? — Подала она голос - получилось слишком робко, почти что смущенно, но разве Эмилия была смущена? И чем - близостью своей соперницы? Вот ведь кому скажешь, никто не поверит! Скорее обескуражена, удивлена, сбита с толку... Так или иначе, прочистив горло и пытаясь придать голосу большей непринужденной твёрдости, Эмилия слегка повернула голову, чтобы без трудностей смотреть на лицо женщины рядом с ней. Впервые она видела его так близко: каждый мельчайший изгиб, бархатистость кожи, каждую маленькую морщинку, которая уже начинала проявляться на всегда строгом и непреклонном лице. Волнистые пряди белоснежных волос Винтер почти щекотали ей лицо, а приятный аромат жасмина наполнял ноздри с каждым вздохом - Эмилия невольно сделала слишком большой вдох, то ли пытаясь привести мысли в порядок, то ли желая вдохнуть как можно больше.       —Даже с моим вмешательством у вас вряд ли получится что-то большее чем кружка, — ответила тоном знатока Винтер, не отвлекаясь от своего занятия, но Эмилия заметила, как её янтарные глаза с ястребиной скоростью метнулись в сторону лица гостьи, прежде чем снова сосредоточились на уже принимающем форму куске глины. — Сырая и несовершенная кружка.       —Конечно она будет несовершенная, если это будет просто кусок глины, — закатила глаза Эмилия, совсем не обращая внимания на то, что несовершенство будет вызвано недостатком у неё мастерства, а не чем-то другим. Однако молодая женщина быстро нашла причину: — А вот если её расписать... Знаете, — Эмилия хотела сделать неопределённый жест рукой, но пальцы Винтер обхватили её ладонь и настойчиво, пусть и удивительно нежно, вновь прижали к глине. — Бабочки, цветы, узоры - да что угодно.       —Это будет все и ничего сразу. Получится... Странная смесь, — прокомментировала Винтер, перед этим издав неопределённый звук, больше напоминающий смешок. Она слегка переменила позу, и кончик её носа задел ухо Эмилии - дыхание сперло, сердце подскочило к горлу, и Эмилия молилась всем богам, чтобы тепло в области её щёк не проступило на бледной коже румянцем - смущения, которое она тщетно отрицала, и негодования: Винтер что, специально так делала?!       —Ну можно что-то одно, — снова мечтательно протянула Эмилия, всерьез увлёкшись этими рассуждениями - хоть какая-то возможность отвлечься от их нынешнего странного положения. — Можно попробовать нарисовать розы... Ох, или холосы - у них очень простой венчик, но очень впечатляющий в своей простоте. И все это на синем фоне, как небо... Как вам, а, госпожа Хермоса?       —Я считаю, что у росписи не должно быть определённой чёткой композиции, — ответила она, управляя руками Эмилии и позволяя им скользнуть внутрь сосуда, чтобы выравнивать стенки изнутри. — Простой орнамент будет, как удивительно, куда содержательнее целой картины. По крайней мере, в культуре росписи Элиды это так.       —А вы часто обращаетесь к культуре Элиды в своём деле? — Поинтересовалась Эмилия скорее без обиды на отклонённое предложение, а с искренним интересом. Винтер никогда ни с кем не заговаривала о родине своей семьи, которую ей, однако, видеть доводилось только во время редких дипломатических поездок, и Эмилия думала, что для старшей герцогини это была тема сокровенная. Но Винтер не отреагировала на этот интерес как-то отрицательно, скорее как всегда сдержанно и не вдаваясь в подробности, лаконично произнеся:       —Только в качестве примера. Я редко обращаюсь к росписи.       Эмилия продолжительно кивнула, снова вернувшись к своим рукам. Кусок глины действительно уже напоминал кружку, только когда Винтер, наконец, отстранилась и отпустила руки Эмилии, оставив после себя из ниоткуда взявшийся табун мурашек, сделанный сосуд уже не казался таким сногсшибательным: кривой, неловкий, будто бы скошенный куда-то в сторону, но Эмилия все равно была им горда, как будто бы сделала целую вазу в половину человеческого роста.       —Принимайте вашу работу, — произнесла Винтер, отстранившись от неё и вытирая руки о фартук. Открытую спину резко обдало холодом, и Эмилия поежилась, выпрямляясь почти до боли в плечах, наблюдая за ней взглядом. Винтер, как и до этого, остановилась рядом с гончарным кругом, наблюдая, как он замирает, и, сложив руки на груди, внимательно осмотрела несуразную кружку. — Мастера Элиды убили бы вас если бы увидели сие творение.       —Пусть не завидуют. Это стиль Авроры, — фыркнула Эмилия, поднимаясь с своего места, но к своему "шедевру" притронуться не спешила - как не иронично, из страха сломать это хрупкое чудо одним не осторожным движением. А оно так и выглядело - словно готово было покрыться паутиной трещин от одного порыва ветерка, даже если ещё не затвердело.       —Мастера Авроры, думаю, к ним присоединились бы, — вздохнула Винтер, покачав головой, но Эмилия видела, как слегка дрогнули уголки её губ, и то ли гордость за это, то ли гордость за свой первый успех в деле, к которому Эмилия раньше никогда не обращалась, - так или иначе одно из этих чудес заставило Эмилию довольно вскинуть голову, выпятить грудь и упереть руки в бока.       —В любом случае, это какой-никакой успех. Вы просто боитесь, что я обойду вас в вашем деле. Что поделать, госпожа Хермоса, нельзя во всем быть идеальной, — хмыкнула она, дерзко сощурившись. Знакомый азарт старого соперничества вспыхнул в груди, но в нём не было того жестокого чувства борьбы до последней капли крови - скорее нечто игривое, дорогое сердцу. Привет из прошлого.       —Я вся дрожу от страха, госпожа Вассини. Прошу вас, больше не притрагивайтесь к гончарному кругу, иначе мое сердце не выдержит, — вздохнула Винтер, на ходу развязывая фартук, пока она двигалась в сторону вешалки неподалёку. Эмилия тоже принялась избавляться от своей рабочей формы: то ли от работы, то ли от близости Винтер и тепла, исходящего от неё вместе с прохладой, Эмилия почувствовала, что её действительно начало клонить в сон. И, передав старшей герцогине свой фартук, Эмилия уже готовилась попрощаться и пожелать спокойной ночи, когда Винтер остановила её - осторожно взяла за руку.       —У вас на щеке глина, — произнесла она, и прежде, чем Эмилия успела хоть что-то сделать, потянулась и легким движением большого пальца смахнула ещё не застывшую грязь. Её прикосновение оставило на коже почти что искрящийся покалывающий след - Эмилии большого труда стоило не коснуться своей щеки тогда, когда Винтер медленно выпустила её руку из своей и, поразительно быстро развернувшись, направилась к маленькому диванчику, на котором Эмилия сидела раньше.       —... Спасибо за урок, ваша светлость. Это был... Незабываемый опыт, — тихо нарушила молчание Эмилии, потирая своё запястье, ещё сохранившее на себе тепло чужого касания. Эмилия видела, как Винтер кивнула, даже не обернувшись к ней и наклонившись к книге, лежавшей на столе.       —Спокойной вам ночи, — было последним, что услышала Эмилия, покидая комнату. И, прежде чем закрыть дверь, увидела сквозь тонкую щелку, как Винтер в последний раз оглянулась на неё через плечо, прежде чем её лицо оказалось скрыто деревом двери. —       Эмилия нашла удивительным что смогла уснуть после такого потрясения, но её голова опустела, как только коснулась подушки. Эмилия спала без сновидений, видимо наконец позволив усталости взять над телом и сознанием верх, и в этой пустоте все же было нечто успокаивающее, необходимое после долгого путешествия и не отпускающих её потрясений.       Ранним утром Эмилию встретили не только великолепные пейзажи гор и лесов, залитых светом восходящего солнца, но и подарок. Эмилия с удивлением обнаружила на своей прикроватной тумбочке... Кружку. Ту самую, которую она сделала вчера, но теперь она выглядела иначе: аккуратно расписаная изящными узорами, но с знакомыми силуэтами венчиков тех цветов, которые Эмилия упоминала раньше. Сочетание двух противоречащих друг другу мыслей, и у Эмилии не было сомнений, чья кисть коснулась этого несуразного чуда с такой поразительной мягкостью и почти что заботливой нежностью.       Эмилия не могла не улыбнуться, держа кружку в руках. Кривая, неаккуратная, сейчас она виделась Эмилии произведением искусства, не уступающим работе известных мастеров.       А еще - символом того, что, возможно, их с герцогиней Хермоса сотрудничество было куда сильнее соперничества.