XXI. Доверие и страх
11 июня 2025 г., 18:10
Эмилия предпочитала завтракать в одиночестве. В прошлом это объяснялось тем, что в полной тишине, погрузившись в себя, наслаждаясь едой лишь малой частью своих ощущений, можно было полностью сосредоточиться на проработке плана по захвату власти; в новой жизни это стало отголоском прошлого, необходимостью, переросшей незаметно в привычку. А потому Эмилия чувствовала себя крайне неловко, сидя в большом обеденном зале, за длинным столом, в полной тишине, как ей и нравилось... Но напротив дерзкого мальчугана, который сверлил её взглядом больших медовых глаз, словно Эмилия была какой-то диковинкой.
Впервые Эмилия так сильно желала, чтобы Винтер как можно быстрее появилась в пределах её досягаемости.
Ещё хуже было то, что Ричард ничего не говорил - лишь откровенно пялился, дергал губками, совсем не аристократическим движением сдувал с лица волнистые прядки волос, ерзал на своём месте то ли в ожидании завтрака, то ли таким образом пытаясь разглядеть гостью с разных углов, как ребенок, увидевший на витрине игрушку, пытается рассмотреть её получше, желая понять, достойна ли она его внимания.
Быть в роли игрушки Эмилии не нравилось, но и прикрикнуть на мальчишку за такое невежливое поведение она не могла: и потому, что боялась, как бы он потом не нажаловался своей матери(от мысли о том, что "матерью" этого мальчишки была сама Винтер по спине все еще бежала странная неприятная дрожь), и потому, что Эмилия могла спиной чувствовать ещё один взгляд - взгляд хищника, следящего за своей добычей.
Это было похоже на своего рода пытку - такую, что, даже если в скором времени им принесли бы самые лучшие блюда, у Эмилии бы кусок в горло не полез. С одной стороны - наглый мальчишка, чуть не укравший её брошь, бесстыдно разглядывавший её своими большими глазами; а позади - мягкое шуршание шерсти двигавшегося в разные стороны огромного снежного барса, не сводящего с Эмилии такого же пристального взгляда.
Ветто больше не нападала, как тогда, в кабинете. Видимо поняв, что её хозяйка относится к этой женщине нейтрально, хищница не рычала, не царапала когтями мраморный пол в качестве насмешливого напоминания о том, что Эмилия все еще легко могла оказаться в цепких объятиях "ласковой кошечки", но следила, следила неотрывно, и иногда Эмилии слышалось, что Ветто облизывает губы и довольно урчит - Эмилия надеялась что в ожидании завтрака, а не представляя в своей миске голову очаровательной гостьи. Иногда Ветто, огибая её и будто намеренно задевая опущенные по бокам, как у солдата, руки(Эмилия в такие моменты на доли секунды улетала к праотцам, но с тоской обнаруживала, что снова стремительно возвращалась), подходила ближе к Ричарду, и какой был стыд, когда маленький мальчишка, просияв, без страха сжимал мелкими ладошками щеки огромной кошки, мял мягкую шерсть между пальцами, наклонялся, позволяя Ветто с ласковым мурчанием облизнуть его щеку, и, все еще приговаривая себе под нос, смотрел на Эмилию с дерзкой ухмылкой и весельем в медовом взгляде.
Какой позор, пятилетний сорванец так бесстыдно насмехался над ней, а Эмилия ничего не могла сделать, потому что в любом случае проблемы будут только у неё.
В какой-то момент Ричард, опершись локтем о стол, наклонился к ней ближе. От аристократа в нём был только внешний вид, ухоженный и опрятный, и, может, парочка правил этикета, которым его обучила Винтер - во всем остальном Ричард действительно походил на обычного уличного мальчишку: в его взгляде не было почтения и той покорности перед старшими, которую вбивали в каждого аристократа с детства; не было той торжественной медлительности в его движениях, которая делала бы его похожим на Винтер. Единственной поразительной схожестью, которую Эмилия смогла отметить для себя, были цвет их глаз и то, как лежали слегка непослушные волнистые волосы - во всем остальном Ричард точно был совсем не похож на свою опекуншу.
—Так значит вы... Гостья моей мамы, да? Та самая, о которой она рассказывала?
Слова мальчика слегка выбили Эмилию из колеи. Вот уж она не думала, что Винтер вообще вспоминала о ней во время их разлуки, так еще и так часто, чтобы о личности никогда не виданной им герцогини Вассини знал даже её приёмный сын, хотя вряд ли это было весомым показателем. Пребывание в герцогстве Хермоса было полно интересных сюрпризов, и Эмилия вместе с тем, как сильно желала обнаружить их все, боялась, как бы ей это потом не вышло боком.
—Не знаю. Смотря что её светлость обо мне говорила, — выдавила из себя почтение Эмилия - не хотелось бы так фривольно обращаться к Винтер за её спиной теперь, когда в особняке у старшей герцогини повсюду были уши и глаза, а ещё явно доверенный информатор в лице болтливого, сующего свой нос куда не надо и бесстрашного Ричарда.
—Ну, которая заносчивая, любительница низкосортных любовных романов без всякой умственной нагрузки, надоедливая и запуганная, как мышка, — судя по наличию заумных слов, Ричард цитировал, а не примерно вспоминал - память у мальчишки явно неплохая, но то, на что была потрачена её часть, Эмилию огорчило и позабавило одновременно. Чтож, Винтер не сказала о ней ничего из ряда вон выходящего... Но за "запуганную мышку" стало обидно и отчего-то страшно. Винтер по-любому заметила перемену в её поведении. Но если она заметила и то, с какой опаской некогда дерзкая и идущая напролом герцогиня Вассини действует теперь, не могло ли это означать, что в душе Винтер уже могли поселиться какие-то сомнения? — Так я прав? — Настойчиво вытащил её из своих мыслей Ричард, надув маленькие губки, и Эмилия закатила глаза.
—А тебе твоя уважаемая матушка это в глаза говорила, или ты подслушал? — Сощурилась она, и, кажется, попала в точку, когда увидела, как Ричард заерзал на своём месте уже не от злорадства, а от неловкости. — Я, знаешь ли, знаю твою маму не первый год, и не думаю, что она с таким болтуном будет чем-то делиться.
—Неправда! Мама всегда рассказывает мне истории! — Парировал обиженный Ричард, сложив ручонки на груди. — Каждый вечер! Любые, какие я захочу! И про тебя она тоже рассказывала!
—Ну, вряд ли то, что ты рассказал мне сейчас? — Эмилия скучающе выгнула бровь, наклонив голову, теперь уже рассматривая мальчишку так же пристально, как и он её ранее. Ричард поджал губки, горделиво вскинул голову и фыркнул.
—Это не имеет значения. Я все равно прошу её рассказать что-то поинтереснее, чем её перепалки с тобой. Скукотища. У мамы лучше получается рассказывать сказки и легенды, а не вот это вот...
—Какая низкосортная литература, — фыркнула Эмилия, усмехнувшись уголком губ, однако в её взгляде на Ричарда не было злорадства - скорее глубокое пристальное внимание. Эмилия слышала в тоне его голоса эмоцию, которую она не привыкла слышать, когда речь заходила о Винтер. Винтер уважали, Винтер многие восхищались, но никогда, когда речь заходила о герцогине Хермоса, никто не проявлял эмоций больше положенных смирения, покорности и беспрекословной верности - даже те, кто непосредственно ей не служил. А Ричард... Ричард не скрывал своего восхищения. Не скрывал любви. И сейчас, в ответ на её слова возмущенно пересказывая какой-то из вечеров из его жизни, он искренне горел этими нежными чувствами, с которыми у Эмилии Винтер совсем не ассоциировалась.
Роскошные двери столовой снова отворились, послышался стук каблуков по мраморному полу. Ветто снова проплыла мимо неё, задев усом ладонь, и Эмилия вся выпрямилась, как натянутая струна, повернув голову вслед уходящему снежному барсу. Ветто покорно остановилась у ног своей хозяйки, появившейся в обеденном зале, доверчиво потерлась лбом о бедро и издала этот милый и очаровательный звук признания, так похожий на кошачье мяуканье, что сердце Эмилии почти растаяло, если бы она не увидела острые клыки, стоило Ветто зевнуть - нет, любовь к снежным барсам на сегодня, пожалуй, отменяется. Эмилия, слегка вздрогнув, подняла голову, рассматривая явившуюся спустя добрый час хозяйку поместья - нет, целых земель, на которых Эмилия была то ли желанной гостьей, то ли пленницей обстоятельств.
Не находясь под взором сотни людей, не скованная пребыванием в императорском дворце, не смущающаяся присутствием своей соперницы, Винтер выглядела куда более расслабленной - если это не было заметно по непреклонному выражению её лица, то по внешнему виду точно. Строгий сюртук, который она обычно носила, облегавший её тело подобно искусной клетке, сменился на простую, но изящную шёлковую рубашку, чьи плечи выли вышиты узорами из золотых нитей - примерно такой же орнамент Эмилия видела на коричневой жилетке Ричарда, заметно просиявшего и наблюдавшего за матерью большими, полными восхищения глазами; чёрные брюки подчеркивали её стройные ноги и на фоне светлых стен обеденного зала делали Винтер еще выше и грациознее; белоснежные волосы как всегда были распущены и волнами лежали на плечах, одновременно уложенные, но в то же время стремящиеся вырваться из этого странного порядка, в который они из-за статуса своей обладательницы были заключены. Винтер не кичилась своим богатством, на ней не было дорогих украшений, но именно в простоте её образа и заключалась её роскошь, а ещё более статной её делало не наличие рубинов на одежде, а её нрав - холодный, твёрдый, уверенный, а ещё её разум, привыкший смотреть на одну и ту же ситуацию под разными углами. Винтер делал привлекательным её ум. Эта привлекательность приумножалась незаурядной внешностью. И в её случае этого было достаточно.
Их взгляды пересеклись, когда Винтер, будто бы в жесте приветствия, слегка наклонилась, чтобы запустить длинные пальцы в густую шерсть ластившегося к ней снежного барса. Они не говорили - лишь смотрели друг на друга, и Эмилии показалось, что в глубине этих внимательных янтарных глаз уже не было той холодности и враждебности, которая всегда становилась превалирующей всякий раз, когда герцогиня Хермоса смотрела на свою соперницу. Эмилия невольно, а может и специально, в надежде найти причину этой перемены, вспомнила их ночную встречу; вспомнила задумчивое лицо Винтер, лишённое выученной за эти годы твёрдости, ставшей её частью; вспомнила их совместную работу и то, как эти руки, сейчас ласкавшие млевшего от этой нежности барса, скользили по её собственным, умело направляли; как чужая грудь прижималась к её спине, и отчего-то все внутри наполнилось жаром. Конечно, Эмилию вывела на эмоции эта нехарактерная для Винтер близость. Вот что ночь и усталость от долгой дороги может творить с людьми - а Эмилия, думая об этом, предположила, что только в этом и заключалась неожиданная перемена в поведении Винтер.
—Доброе утро, матушка! — Весело произнёс Ричард, когда Винтер, в последний раз почесав мурлыкавшую Ветто за ухом, направилась к столу, собираясь сесть на положенное ей место главы. Эмилия с замиранием сердца наблюдала, как Винтер, подойдя ближе, наклонилась, оставив на лбу Ричарда лёгкий поцелуй, к которому мальчишка наклонился в ответ, расплывшись в улыбке, как кот, нежившийся на летнем солнце.
—Доброе утро, Ричард. — Эмилии казалось, что она не должна была здесь находиться, что не для её глаз и ушей была эта нежность, тонкий намёк на которую появился в чертах лица, которая послышалась в её голосе герцогини. Винтер снова взглянула на неё, и хоть её взгляд стал твёрже, Эмилия с гулким ударом сердца не увидела в глазах прежней холодности и враждебности. — Герцогиня Вассини. Надеюсь, ночь не принесла вам неприятных сюрпризов?
"Если ты имеешь ввиду что-то ещё помимо нашей совместной работы", — подумалось Эмилии с долей смущения, от которого поскорее захотелось избавиться, однако она ответила привычной уверенной улыбкой, сощурившись с лёгким намёком на вызов.
—Даже если бы таковые и были, я бы стойко их встретила, госпожа Хермоса. Поверьте, меня мало что может поколебать, — хмыкнула она - и сразу же подскочила, когда прошедшая мимо неё Ветто издала низкое гулкое рычание, пытаясь вытащить что-то, застрявшее между подушечками её лапы. Сидевший напротив Эмилии Ричард снова прыснул себе в кулак, но уже не так откровенно, как раньше, и мгновенно присмирел, когда Винтер строго взглянула на него краем глаза. Авторитет Винтер в этом доме был неоспоримым, и даже наглый мальчуган не мог ему противиться. На его месте Эмилия сидела бы смирно - не хотелось бы разгневать ту, кто спас себя от верной гибели в суровой горной метели.
Зашедшие минутой позже слуги наконец подали завтрак. Приятный аромат кушанья наполнил прозрачный от чистоты воздух, стоявший в обеденном зале. Эмилия увидела, что и в предоставленных блюдах не было излишней вычурности, а ещё был соблюден какой-то негласный порядок: тарелка с салатом и куриные ножки были поставлены ближе к облизнувшемуся Ричарду; телячье мясо, наполнявшее одну из тарелок, переложили в расписную миску Ветто, видимо трапезничавшую с своей хозяйкой на правах полноценного жителя дома; перед Эмилией поставили куда большее количество блюд, желая угодить искушенной гостье, о тонкостях вкуса которой знали почти во всей империи; а Винтер лишь переложила на свою тарелку креветок в сладком соусе, приправив все это рисом.
Какое-то время между завтракавшими стояло молчание. Эмилия ела тихо, осторожно, стараясь особо ни на кого не смотреть, но её взгляд то и дело обращался к застывшим у стен слугам, ожидавшим любого знака от своей хозяйки; затем медленно перемещался к Винтер, с присущей ей аккуратностью и утонченностью наслаждавшейся своим кушаньем. Эмилия невольно опустила взгляд на её тарелку - вот уж она не думала, что госпожа Хермоса окажется такой любительницей морепродуктов, но, окинув взглядом и другие представленные блюда, Эмилия все же заметила ещё рыбье мясо, за которым Винтер, расправившись с первой частью своего завтрака, потянулась, ни на что не отвлекаясь. Эмилия опустила взгляд на свою тарелку: пара листиков салата и фруктов вряд ли могли помочь ей наесться, но тянуться за чем-то ещё отчего-то не позволяла совесть.
—Вы чем-то обеспокоены, госпожа Вассини? — Раздался рядом с ней спокойный голос. Винтер, промокнув салфеткой уголки губ, красноречиво опустила взгляд на тарелку соперницы. — Или, может, среди поданных блюд нет того, что пришлось бы вам по вкусу?
—Наоборот, госпожа Хермоса, — покачала головой Эмилия. — Скорее я ощущаю лёгкое смущение... Этот завтрак кажется мне, как гостье, слишком роскошным, даже если предназначен не только для меня.
Винтер издала еле слышное мычание, и Эмилия уже думала, что разговор на этом будет закончен, когда увидела, как на её тарелку положили куриную ножку. Эмилия подняла удивленный взгляд: Ричард, нарушая все правила этикета, перегнувшись чуть ли не через весь стол, переложил мясо из своей тарелки без лишних слов, смерив Эмилию внимательным взглядом.
—Это мои любимые. Ножки в соусе из дерева кагано. Попробуйте! Сначала может горчить, но потом... Пальчики оближешь! — Лучезарно улыбнулся Ричард и, как ни в чем не бывало, снова принялся наслаждаться своим завтраком. Эмилия удивленно хлопала глазами, глядя на этого мальчишку, недавно откровенно насмехавшегося над ней; однако в это время на её тарелке оказалась пара креветок. Винтер с непоколебимым лицом переложила любимое блюдо в тарелку соперницы.
—Креветки из вод Безымянного моря. Единственные и неповторимые. Мясо нежное и тает на языке, оставляя приятное послевкусие. Даже чувствуется чудесная фруктовая нотка, нехарактерная для других видов креветок, — Винтер снова подняла на неё взгляд, и лёгкое удивление, отразившееся на лице Эмилии, явно позабавило хозяйку поместья, хотя она, как всегда, ограничилась лишь еле различимым звуком, похожим на смешок, но не изменившись в лице. — Я заказываю их из Гондора лично. Нигде в империи вы подобного не попробуете. А еще они питательные - вам понадобятся силы на этот день. Мне хотелось бы обсудить кое-что с вами. Приятного аппетита.
Эмилии казалось, что эти двое над ней смеются: Винтер и Ричард, как ни в чем не бывало продолжили завтракать, словно подобного жеста с их стороны и не было. Однако помимо смущения Эмилия ощутила странное чувство тепла, разлившееся в груди, и, слегка улыбнувшись, глубоко кивнула, наконец взявшись за столовые приборы.
—Благодарю вас. И приятного аппетита и вам.
Впервые завтракать в чьей-то компании показалось Эмилии не таким уж и утомительным занятием.
—
Возвращаться в этот кабинет после того, что там произошло вчера, было одновременно неприятно и в то же время совершенно ново. Наверное потому, что Эмилия, больше не преследуя вора-мальчишку и сама не преследуемая снежным барсом, готовым разорвать её на куски за своего хозяина, могла лучше погрузиться в атмосферу одиночества, замкнутости и стойкости, которой была наполнена рабочая обитель Винтер. Со вчерашнего дня здесь не поменялось практически ничего, но многое осталось неизученным, однако внимание Эмилии, как и тогда, привлекла лишь одна вещь - висевший на стене изуродованный портрет, изображавший прекрасную молодую женщину и стоявшего рядом с ней мужчину, чьё лицо намеренно было вырезано ножом, разрушая тот идеальный и порядочный вид кабинета, который следовало ожидать от такого человека, как Винтер.
Как привыкший к своему окружению человек, Винтер, переступив порог кабинета, сразу же направилась к своему рабочему столу, ни на что не обращая внимание. Эмилия, снова утолив своё желание взглянуть на интересную картину, после принялась наблюдать за ней краем глаза. Винтер позвала её с собой для обсуждения каких-то вопросов, и Эмилия примерно предполагала, какую именно тему затронет старшая герцогиня, но прежде чем перейти к разговору Хермоса принялась раскладывать перед собой документы, видимо намереваясь после приступить к работе. Сейчас она напомнила Эмилии Сторцию: герцогиня Вассини никогда не начинала разговор непосредственно с темы, отдавая предпочтение короткой прелюдии, возможно не слишком содержательной, но располагающей к разговору. Единственным отличием было то, что Винтер молчала - не справлялась о здоровье, не заводила разговор насчет их встречи ночью(хотя Эмилия сама не хотела бы говорить на эту тему лишь из страха сгореть со смущения), а просто занималась своими делами, словно Эмилии и вовсе не было в кабинете. Однако когда Вассини, изрядно подустав от этого равнодушия и рассмотрев уже весь кабинет достаточно хорошо, чтобы с первого раза найти желаемый ею объект, лишь подумав о нём, собиралась, наконец, начать разговор, Винтер подняла на неё серьезный взгляд - и Эмилия убедилась в том, какую именно тему поднимет герцогиня Хермоса сейчас.
—Сегодня утром мне пришла пара писем, — начала она, доставая из ящика в столе стопку конвертов. Эмилия уверенно подплыла ближе, ладони отчего-то вспотели - наверное от страха увидеть там совсем не обнадеживающие новости. Винтер спокойно передала письма ей, но, не дождавшись, пока Эмилия прочтет их сама, пояснила кратко их содержание: — Жандармы отправились в герцогство Альте для обнаружения следов графа Проде. Как нам уже известно, они скрылись как раз до налета солдат, а значит кто-то сообщил им эту информацию - кто-то из числа приближённых к императору или тем, кто располагает всей информацией. Герцог Альте отрицает свою причастность, в его поместье ничего обнаружено не было, что подтверждает его невиновность, но вопрос о том, кто проинформировал Проде об осаде все еще остаётся открытым.
Эмилия нахмурилась, читая письмо, освещающее это событие. Один из офицеров жандармов писал об этом, и между строк проскальзывала явная насмешка над реакцией никогда не бывшего в ладах с своими эмоциями герцога Альте, которого подобное явно выбило из колеи и вывело из себя. Эмилию не интересовали тараканы в голове этого человека - куда больше ей пришлась по вкусу мысль, всплывшая в её собственной голове.
—Проде, действуя на территории герцога, было необходимо располагать всей информацией о его действиях, чтобы оставаться незамеченным. Такой информатор у него был, — кивнула она, подняв на Винтер суровый взгляд. Старшая герцогиня слегка наклонила голову, сощурилась и потянулась к лежавшей рядом записной книжке, принимаясь записывать каждое слово Эмилии, которое могло бы вывести их на след сбежавшего графа. — Фредерик Анхель. Главнокомандующий стражи герцога. Он был кем-то вроде шпиона при Проде - все время ютился под боком у герцога Альте, но передавал каждое слово своего господина другому своему начальнику. Я не удивлюсь, если герцог Альте, конечно же, сообщил главнокомандующему стражи о том, что на территории его герцогства есть предатели, что в скором времени сюда явятся жандармы, а значит нужно будет в случае чего оказать им необходимую помощь в поимке узурпаторов.
—Фредерик Анхель... — Протянула задумчиво Винтер, будто бы смакуя это имя. Эмилия знала, что оно ничего не может дать герцогине - Фредерик специально выбрал должность главнокомандующего стражи именно при поместье, что обеспечивало бы ему возможность быть рядом с герцогом Альте, собирая информацию, но в то же время не покидать пределов герцогства, чтобы лишний раз не показывать свое лицо и не вызывать подозрений. Проде был хитер, пусть и иногда импульсивен, а его союзники - такие же отменные шакалы. А от такого замкнутого человека, как Фредерик, можно было ожидать чего угодно - в прошлой жизни Эмилия постоянно обвиняла его в том, что он строит козни у тайного общества за спиной. Стоило отдать ему должное - он прошёл эту битву до самого конца и погиб с честью для предателей, но будучи крысой для остального общества империи. — Значит, именно он предупредил Проде о надвигающихся жандармах. Обеспечил ли он и их бегство? — Задала свой вопрос Винтер, снова подняв на Эмилию внимательный взгляд.
Эмилия к тому времени уже читала другое письмо - от герцога Сэна. Слегка сощурившись, посмотрела на Винтер. Отношения между строгой герцогиней Хермоса и этим тёплым на характер мужчиной все еще были за Эмилией за гранью понимания не только из-за разницы в их характерах(хотя, возможно, герцог Сэна тоже не невинная овечка), но и из-за того, что Винтер, кажется, всецело доверяла этому человеку. А герцогиня Хермоса мало кому доверяла так крепко. Эмилия снова опустила взгляд на письмо: герцог Сэна писал, что на его землях не были замечены какие-то подозрительные отряды, а проверки подвластных ему графов и даже простых крестьян не дали никаких ответов на вопросы, куда именно мог подеваться граф Проде. Эмилия нахмурилась еще сильнее - неужели этот шакал смог "провалиться сквозь землю"? А, может, еще хуже - уже успел пересечь границу империи Аврора? В таком случае, дело принимало серьёзные обороты - заставить другие империи выдать его будет не трудно, но трудно будет отыскать его на чужой территории.
—Вряд ли. Фредерик старается лишний раз не высовываться за пределы своего герцогства, чтобы не привлекать лишнего внимания. Не стоит забывать, что в услужении Проде есть не только люди службы или мелкие аристократы, но и простые крестьяне, которые повелись на его жалкие обещания равенства. Они знают самые незаметные закоулки империи лучшего любого офицера или виконта... — Эмилия облизнула пересохшие губы. — Особенно разбойники. Сандра.
—Сандра? — Винтер выгнула бровь, но сразу же записала имя в свою записную книжку ниже имени Фредерика Анхеля, ожидая от соперницы объяснений.
—Разбойница. Её основная цель - отомстить герцогу Альте, но это не значит, что она не может покинуть пределы герцогства ради того, чтобы обеспечить защиту тому, кто поможет ей достичь ее цели. Эта женщина смертоносна и безжалостна - поверьте мне, госпожа Хермоса, поймать её будет не так-то просто, а если она ответственна за исчезновение Проде, то и его обнаружение значительно затрудняется. Однако... У нас есть значительное преимущество, — произнесла она, откладывая письма в сторону и опираясь руками на стол. — Она готовит почву, чтобы отомстить герцогу. Сначала нужно ослабить его положение у власти, вызвав недовольство среди низших слоёв - она устраивает публичные выступления и разжигает огни восстания, а с теми, кто высказывается против её мнения - жестоко расправляется, оставляя за собой выжженную землю. Не очень скрытно для революционерки и урузпаторши, но действенно - сколько бы ни совершалось набегов, герцог Альте не двигается с места, а значит недовольство им среди населения растет - стратегия работает. Однако, несмотря на равнодушие герцога, я уверена, что он осведомлён обо всем, что происходит в его герцогстве...
—Отчеты, — закончила за неё Винтер, и Эмилия кивнула, не сумев сдержать удовольствия от того, как быстро они поняли друг друга. Удивительно, возможно, даже быстрее, чем могли бы союзники. Винтер потянулась к тубе, стоявшей у книжного шкафа, извлекая оттуда карту империи Аврора. — Если мы запросим у герцога Альте отчеты, то сможем обнаружить места, где в последний раз была эта разбойница. Вряд ли она пойдет теми местами, где есть люди, а если и пойдет - оставит за собой след из трупов и сожжённых деревень, чтобы никто не смог сообщить об их местонахождении или примерном направлении, которым они пошли. Однако, если вы сказали, что в герцогстве Альте складывается напряженная обстановка, значит стоит готовиться к восстанию?
—Я не исключаю возможность этого, — кивнула Эмилия. — Но люди, вдохновлённые Сандрой, подчиняются лишь ей. С её стороны было бы глупо кричать о том, что она подчиняется Проде и просит людей следовать именно за ним, так что если схватим Сандру как можно быстрее, прежде чем она вернется в герцогство Альте и дальше будет вести свою пропаганду - сможем потушить костёр прежде чем он превратится в пожар. Придется повлиять на людей так же, как влияла она, но честь герцога Альте... Вряд ли её удастся восстановить.
Винтер нахмурилась, поджала губы. Смена власти на местах сейчас была не самым подходящим событием в связи с разгорающимся огнём революции, поэтому поднимать этот вопрос более никто из них не решился - Хермоса лишь кивнула и сделала пометку в книжке, которую Эмилия со своей стороны расшифровала как "написать письмо императору".
—Есть ли вероятность того, что там, где она и Проде пройдут, будут разгораться ещё восстания? — Сухо поинтересовалась Винтер.
—Это зависит от самих герцогов. Не думаю, что, если они явятся в ваше герцогство, госпожа Хермоса, их попытки возымеют какой-либо успех - не просто потому что их с большой вероятностью схватят на месте, но и потому, что вы не оставите без внимания хаос на ваших землях, а значит вовремя придете на помощь крестьянам, которые могут пострадать от их рук. Подобные радикальные действия, как восстания, ожидают тех, кто несерьезно относится к своим обязанностям и лишь наживает богатство на чужих бедах.
Винтер кивнула, соглашаясь со словами молодой женщины, и окунула перо в чернильницу, видимо собираясь закрепить дальнейший план действий.
—Мы должны схватить Фредерика Анхеля. Разобраться с отчетами об актах разбойничества в герцогстве Альте, чтобы по возможности выйти на след Проде, который мог покинуть эти территории, чтобы не попасться в руки жандармов.
—Стоит написать письмо императору, если мы нападем на верный след. По его приказу те герцогства, в сторону которых движется Проде, могут выдвинуть своих людей, чтобы в случае чего перехватить предателей и перекрыть им пути к отступлению.
Винтер снова кивнула, увидев в словах молодой женщины смысл, и несколько раз подчеркнула прежнюю заметку изящным движением руки.
—Кто-нибудь ещё помимо Анхеля и Сандры может принести нам пользу в поимке Проде? — Задала она ещё один вопрос, видимо решив за одну встречу вытянуть из Эмилии всю необходимую информацию. Эмилия оценила стремление своей соперницы побыстрее разобраться с этим делом, но, с другой стороны, если Эмилии просто хотелось отвязаться от любого напоминания о причине её смерти(и от графа Проде с его тайным обществом в том числе), чтобы сохранить себе жизнь и больше не сесть в лужу, то Винтер, как Эмилия предполагала, делала все это не из искреннего желания облегчить участь империи, а лишь для того, чтобы потом ей воздали определённые почести за вклад в спасение трона от узурпаторов - и, может, ещё парочку земель... Однако кто была Эмилия такая, чтобы препятствовать этому? Если путь достижения их разных целей совпадал, то следовало бы оказать необходимую помощь себе, помогая рядом идущему.
—Граф Абомен. Не знаю, какую именно роль он играет в тайном обществе, потому что я не видела, чтобы он вообще занимался хоть чем-то кроме бессмысленной болтовни, но он, если я не запамятовала, в услужении у герцога Игнис, так что стоило бы и его вывести из игры, — пожала плечами Эмилия. Несмотря на её пренебрежительное отношение к этому человеку, Эмилия не сомневалась - для чего-то Проде этот "крысиной король" нужен, этот шакал лишний бесполезный груз у себя долго не держит. А потому следовало быть осторожными и с ним в том числе, а в особенности оказать помощь в его поимке герцогу Игнис - хотя бы в качестве благодарности за то, что он не отправил Эмилию на виселицу.
—А вас? Зачем он держал вас? — Неожиданно произнесла еле слышно Винтер, выписывая имя графа Абомена, и Эмилия почувствовала, что не может пошевелиться под тяжёлым напряжённым взглядом своей собеседницы - таким внимательным, словно Эмилия и не раскаивалась в своих преступлениях, словно ещё одной ногой она стояла среди людей Проде. Эмилия сжала руки в кулаки, отвела взгляд.
—Не стройте из себя дурочку. Вы прекрасно понимаете, почему.
—Я - да. А вы? — Парировала неожиданным образом Винтер и слегка сощурилась. Взгляд её не выражал презрения или недоброжелательности - лишь холодную строгость, которая лишь усилилась, когда Эмилия непонимающе взглянула на неё. — Мне хочется понять, что действительно двигало вами, когда вы решили присоединиться к этому человеку. У графа Проде всегда была плохая репутация. Я всегда считала, что сорняк следует вырвать до поры его цветения, но император остался глух к моим словам, — в голосе Винтер отчётливо скользнуло недовольство - кажется, она была единственной, кто мог так отзываться о Роберте Радмусе, как и единственной, чьи советы были для него весомее решения всего совета герцогов. — И мы сейчас пожинаем плоды этой неосмотрительности. Неужели вы повелись на его речи и обещания? Желали установить равенство в империи? Или до фальшивых желаний Проде вам не было никакого дела - вы преследовали свои цели и вам просто нужен был... Сильный союзник? Или, может, Проде пообещал именно вам совсем другое?
Каждое слово Винтер было подобно пущенной стреле, которая все ближе и ближе подбиралась к цели. Эмилия почувствовала, как у неё ком встал в горле. Ей не составило бы труда признать собственную дурость, самолюбие, глупость в конце концов, эту низкую детскую злобу, которую она не смогла перерости, нет, не мысль о признании и уязвленной гордости заставляла её чувствовать себя так паршиво - дело было не в этом. Дело было в том, как смотрела на неё Винтер, будто бы разрывая взглядом кожу, перебирая внутренности в попытке выудить желаемую правду. Именно так Эмилия ощущала себя тогда, на допросе - и один только вид Винтер был болезненнее и ужаснее десятка удара плетей.
Эмилия невольно сделала шаг назад. В груди начала колотиться паника, в ушах - назревать шум, громкость которого была сравнима с громкостью каждого удара хлыста, увеличенного пустотой тюрьмы; кожа под одеждой горела там, где в прошлой жизни остались глубокие раны от жёсткой кожи плети; губы покалывало от того, как Эмилия впивалась в них почти до крови, стараясь сдержать крики; и среди потемневших стен кабинета, сжимающихся вокруг неё, давящих на грудь, как крышка гроба, наиболее отчетливыми были суровые янтарные глаза Винтер, вытягивающие из неё все тайны - и Эмилия не смогла бы не рассказать ей все. Никакая плеть не была действеннее её взгляда.
Эмилия пришла в себя когда ощутила холодные капли у себя на лице. Сделала полной грудью вдох, словно все это время тонула, и поняла, что сидит в мягком обитом бархатом кресле. Вокруг, как и до этого, был кабинет, залитый мягким светом северного солнца; за окном - тянущиеся еловые рощи и поразительно близкие, будто бы на расстоянии вытянутой руки, горы - вокруг была жизнь. И Эмилия тоже была живой, пусть и не ощущала подкосившихся ног.
Ещё несколько капель прилетело ей в лицо. Эмилия сморщилась, насупилась, уже хотела было осудить смельчака, но увидела перед собой склонившуюся Винтер, то и дело выливавшую немного воды из блюдца на ладони и взмахивая ими, помогая Эмилии прийти в чувство. Вассини задержала дыхание уже не от страха и не от дискомфорта от холодных капель, бегущих по лицу, а от того, насколько нежным и мягким казалось сейчас лицо Винтер, суетливо обрызгивающей её водой.
Их взгляды снова встретились. Винтер потянулась к нагрудному карману своей рубашки, доставая оттуда платок, и нежно коснулась им ошеломленного лица Эмилии, не смущаясь того, с каким удивлением младшая герцогиня за ней следила. Янтарные глаза герцогини Хермоса прослеживали движение её собственных рук: ткань платка коснулась щеки, виска, кожи под глазом, заставив Эмилию зажмурится и сжать пальцами подлокотники кресла. Затем опустилась на губы, вытирая мокрые уголки, и Эмилия увидела, как Винтер нахмурилась, будто бы наклонилась ближе, и её взгляд упал туда, где ещё совсем недавно был платок.
—... Я...
—Я поступила так, потому что была ослеплена жаждой власти, — прервала её хриплым голосом Эмилия, не без удовольствия заметив, как герцогиня Хермоса вздрогнула и быстро отвлеклась от её губ, глядя сопернице прямо в глаза. — Я была самонадеянной, глупой дурой, и я не собираюсь этого отрицать. Моя гордыня привела меня к тому, что я и дорогие мне люди - почти вся империя находится на волоске от пожара революции, которая может привести к смерти. И я искренне желаю искупить свою вину, потому что не хочу... — Эмилия втянула носом воздух - признаваться в этом было куда тяжелее, чем она думала. — Я не хочу умирать. Не так.
Винтер долго смотрела на неё, но теперь, когда Эмилии больше нечего было скрывать, когда она уже попала под влияние этого пристального взгляда, пробудившего ужасные воспоминания, герцогиня Вассини сидела не шелохнувшись, но будучи полной какой-то странной уверенности. Винтер поджала губы, уже собиралась отстраниться, но Эмилия снова остановила её - в голове вспыхнула идея, а в груди - огонек надежды:
—Власть - это сила, но иногда она несёт за собой последствия, — прошептала Эмилия. — Если хотите жить без стеснения и страха, то не нужно стремиться владеть всем, ваша светлость. И всеми - тоже.
Возможно, если Винтер не равнодушна хотя бы к себе, если не к Эмилии, ее слова заставят старшую герцогиню перестать, как хищник, цепляться за каждую возможность, чтобы закрепиться на вершине; возможно, тогда она станет мягче, снисходительнее... И возможно тогда смерть, наконец, оставит Эмилию в покое и больше никогда не потревожит до тех пор, пока ее тело не станет настолько беспомощным, что будет не в силах бежать от всех ожидающего конца. Но это будет потом, в лучшем случае через век. И тогда у Эмилии не будет даже желания сопротивляться.
Винтер наконец отстранилась от неё, положив мокрый платок на стол, и отвернулась. Эмилия видела, как помрачнело её лицо, как заострились изящные черты и потемнели янтарные глаза.
—Мне уже нечего бояться, — неожиданно произнесла она, и в её голосе была такая горечь, что Эмилия в ней почти захлебнулась. — Смерть - не тот страх, который может мною овладеть, — Винтер неожиданно подняла взгляд, и Эмилия поняла, что она смотрит на портрет, показавшийся ещё более мрачным сейчас, когда солнце уже поднялось выше, погружая кабинет в тень. — Самый ужасный страх, который я пережила, ко мне уже не вернется.
—
—... Сэр Фредерик рассказывал мне, что, если присмотреться, можно заметить, как звезды складываются в причудливые фигуры. Хочешь попробовать, Мишель?
Иветта перевернулась на бок, подперла голову рукой, рассматривая чужой профиль, так похожий на её собственный, когда её слова встретило тяжёлое молчание. Иветта чувствовала с самого утра, что что-то было не так. И дело даже было не в том, что Мишель простудилась после того, как они почти до поздней ночи гуляли в лесу, ускользая от взгляда встревоженных нянечек, а в чем-то другом - в чем-то, что тревожило душу старшей сестры, а неё её тело.
Мишель смотрела на звезды, сидя на покрывале, обхватив руками колени, и Иветта видела, как слегка подрагивали её пальцы. Сегодня холодно не было - стоявшая весь день летняя жара не спала даже к вечеру, и Иветта поняла, что Мишель все еще чем-то встревожена. Но чем - Иветта боялась задать волнующий её вопрос из страха коснуться чего-то, что Мишель не хотелось бы ворошить. Может, её беспокоила недавняя встреча с отцом? Иветта заметила, что за столом они оба были как-то поразительно молчаливы, но если папа пытался разузнать хоть что-то о состоянии Мишель, то старшая сестра отмалчивалась. И вообще, казалось, была далеко от этого семейного ужина.
—Мишель? — Иветта осторожно подала голос, потянулась, чтобы коснуться плеча сестры. Мишель медленно моргнула, посмотрела на Иветту потерянными глазами - их выражение в последнее время совсем не нравилось Иветте. Слишком... Скучное. Глубокое. И слишком мудрое для девочки девяти лет. Мишель слегка покачала головой, потерла глаза, словно все это время она дремала, и ответила голосом сухим, как после долгого многочасового молчания:
—Извини. Я задумалась.
—О чем? Тебя что-то беспокоит? — Иветта обхватила дрожащие руки сестры своими и, чуть приоткрыв ладони, подула на покрывшуюся мурашками кожу. Руки Мишель были теплыми. Не замерзла? Так отчего так дрожала? — У тебя что-то болит? Ты плохо себя чувствуешь?
Мишель снова покачала головой и, опустив взгляд перед собой, вздохнула как-то особенно тяжело, словно на её хрупкие плечи опустилась в мгновение ока тяжесть всего мира. Но Иветта эту тяжесть не чувствовала - где же их связь, позволяющая разделить все невзгоды друг с другом?
—Иветта... — Медленно начала Мишель как-то неохотно, но вместе с тем с большим желанием, словно перебарывая в себе какое-то странное смущение. — У тебя когда-нибудь возникало ощущение того, что ты... Совсем не ты? Что каждое твое действие - не собственное желание, а спланированный ход, необходимый кому-то, но не тебе? — Вопрос Мишель выбил Иветту из колеи, но показывать этого не хотелось: Мишель смотрела на неё своими большими лучистыми глазами с поразительной уязвимостью, которую Иветта никогда в ней раньше не замечала. Мишель была старше всего на несколько минут, но Иветта привыкла, что разница между ними была куда более ощутимой: Мишель была наследницей. Собранной, мягкой, но ответственной, в её голове все реже, по сравнению с Иветтой, возникало желание каких-то шалостей, но даже так ей удавалось сохранять баланс между своим детством и предстоящей ей великой ролью правительницы целой империи.
Мишель и сейчас выглядела так, Иветта и сейчас могла чувствовать между ними тонкую грань. Однако в последнее время она становилась всё больше и уже напоминала пропасть.
—Я... Я не знаю, Мишель, — покачала головой Иветта, чувствуя, как болезненно сжимается сердце. Не хотелось разочаровывать сестру, но Иветта правда не знала ответа на этот вопрос - никогда об этом не задумывалась. А почему задумалась Мишель? Что побудило её к этому? Неужели именно это и тревожило её все это время? Иветте, неопытной и юной, ещё с ветром, гуляющим в голове, эта причина чужого беспокойства показалась такой ничтожной, такой смешной в своей незначительности, что она не смогла подавить смешок. — Мишель, поэтому ты сегодня сама не своя? Ну что ты...
Мишель впервые отшатнулась, когда Иветта раскрыла руки для объятий. Лицо сестры было таким отчужденным, каким Иветта раньше никогда его не видела, и эта тьма, ожесточившая черты идентичного её собственному лица, так не шла Мишель, что Иветта невольно испугалась - а точно ли это её сестра? Однако Мишель заговорила снова - голос, без сомнения, её. И это нервное заламывание пальцев, покусывание губ, неизменный признак тревоги, этот устремленный на сияющий в лучах луны беззаботно бегущий ручеек у их ног - все это было явным признаком того, что рядом все же сидела Мишель. Однако ощущение все еще было странным.
—Даже если не знаешь ответ... Как бы ты поступила, если бы поняла, что больше не можешь так жить? Бросила бы все, отправила бы к праотцам, невзирая на все последствия своего решения... Или терпела бы? Терпела бы до последнего, даже если от обиды придется плакать по ночам, чтобы никого не подвести?
—Мишель, да что с тобой? Откуда такие мысли? — Иветта чувствовала, что начинает паниковать; теребила пальцами подол своего платья, пыталась найти помощь, но вокруг был лишь тихий в ночи лес, лишь весело журчащий ручеек, лишь луна, тоскливо взирающая с небес, звезды, складывающиеся в фигуры, о которых Иветта уже и позабыла. Кто бы самой ей дал ответ, как поступить ей сейчас? Иветта втянула носом воздух, когда увидела в нежных глазах Мишель бусинки застывших слез. Мишель не заплачет, нет. Она не Иветта: она не проронит ни слезинки, даже если будет испытывать ужасную боль; она будет скорее успокаивать взволновавшуюся младшую сестру, даже если не Иветте, а ей самой, нужна была помощь. И хотя Иветта знала это так хорошо, что не забыла бы ни при каких обстоятельствах, при виде Мишель такой: растерянной, упавшей духом, слабой и беспомощной - в груди Иветты поднялась паника, какую она никогда не испытывала.
—Конечно... Конечно я бы бросила! — Иветта порывисто обняла сестру за плечи, не позволяя ей отстраниться ни на дюйм, и уткнулась носом в плечо, вдыхая родной и успокаивающий аромат иссопа - и снова именно Мишель дарила успокоение, даже если она сама в нём нуждалась. — Конечно я бы бросила все, если бы мне было плохо; без оглядки и без угрызений совести, я бы занималась тем, чем мне нравится, Мишель... — Иветта отстранилась, обхватив ладонями дрожащие щеки сестры. — И ты.. Ты...
Мишель не дала ей ответить: она наклонилась к ней, прижавшись лбом к её хрупкому плечу, и кивнула: еле заметно, будто бы случайно, но её голос, окруживший Иветту заботливой мелодией, в которой больше не было прежнего страха, звучал уверенно, пусть и не совсем твердо, ещё подверженный влиянию обуявших девочку чувств.
—Хорошо... Хорошо, Иветта. Извини. Я не должна была это спрашивать, не должна. В конце концов, ты ведь ещё... — Мишель замолчала, и, как бы долго Иветта не ждала продолжения, старшая сестра так и не закончила мысль. Вместо этого она лишь крепче обвила стройное тело Иветты руками, словно боясь потерять опору. — ... Я плохо себя чувствую, Иветта. Я пойду в дом, — хрипло прошептала она, будто бы разом лишившись всех сил.
—Я с тобой. Пойдем. Я попрошу Фреда заварить чай с облепихой, как ты любишь, — Иветта улыбнулась, помогая сестре подняться, наивно полагая, как и всегда, что дело было замято; что ничего подобного больше не случится.
Иветта была права лишь отчасти: Мишель правда никогда больше не поднимала эту тему. Однако и никогда больше не была с Иветтой так откровенна, как раньше.
—
Иветта тогда соврала - она бы не бросила дело, душившее её, и она была бы той, кто рыдал бы, чтобы утром натянуть на лицо маску покорности и довольства. Тогда, думала она сейчас, вспоминая тот вечер, она, даже говоря от себя, думала лишь о Мишель, невольно ставя себя на место сестры. Было ли это благородно с её стороны? Иветта, размышляя, сидя за столом в тишине своей комнаты во дворце, пыталась понять пользу своего поступка, но находила в нём одни лишь изъяны: в конце концов, тогда она была глупа, наивна, относилась ко всему с детской беззаботностью и недальновидностью.
Мог ли их разговор стать причиной, по которой Мишель глубокой ночью отказалась от престола? Мог ли он стать причиной того, что их семья начала трещать по швам? Мог ли стать причиной того, что отец пожертвовал собственной дочерью для сохранения жизни другой?
Эта мысль снова подкатила в горлу комок тошноты. Иветта, не сумев сдержать почти истошного рычания, вцепилась пальцами в волосы и одним движением руки смела со стола пустой листок с чернильницей, ударившейся о мраморный пол с глухим стуком. Иветта ненавидела эту мысль. Настолько, что в груди поднималась какая-то животная ярость, которую она никогда не испытывала раньше. И ярость не столько к отцу, чьи деяния теперь стали для неё известными, сколько к себе, как к возможной причине той цепочки событий, которая привела к тому, что Иветта могла потерять самого дорогого ей человека. По собственной вине.
На смену гневу пришло отчаяние. Иветта больше не могла рыдать - не потому, что повзрослела, как Мишель, ни разу не проронившая ни слезинки, а потому, что выплакала уже все, что у неё было - и из груди лишь вырвался протяжный горестный стон. Много, всего было слишком много. Воспоминания о годах, проведённых вместе с Мишель; кошмары о возможном ужасном будущем всей империи; клятва, которую она возложила на свои плечи перед всем судом.
Исчезновение Кармиллы. Все это в совокупности давало бессонные ночи, мигрени, желание бросить все, а в итоге - слезы, гнев и невозможность отказаться от того, чем Иветта сама связала себя по рукам и ногам. Нет, те слова Мишель не были благородством. Та клятва, данная ею в зале суда, связанная с преступницей - не благородство, а ещё один непродуманный шаг, детская наивность и гордыня, которая выльется в непонятно что, и Иветта, одна Иветта будет всему виной.
Иветта с глухим стуком ударилась лбом о стол, тяжело дыша. Ей нужно было собрать волю в кулак, но не получалось: происходящие события одно за другим вытягивали из неё все жизненные силы, а Иветта как ни старалась не могла сосредоточиться на чем-то одном. Впрочем, сейчас её волновали больше всего только две проблемы: исчезновение Мишель было причиной терзаний её сестринского сердца, а исчезновение Кармиллы - разума и души, желающей искупить вину.
Иветта не знала, правда ли была виновата в том, что Кармилла ушла. Она хорошо помнила их последний разговор, состоявшийся как раз накануне суда - тогда Иветта узнала об этой девушке всю правду. Узнала, что эта мрачная тень, охранявшая её, следовала за ней не по собственной воле, а лишь потому, что не имела выбора; что стоявший перед ней человек не был ей равным в общечеловеческих правах; что Кармилла стояла куда ниже, была по сути своей грязью, о которую Иветта могла бы вытирать ноги.
Ей не стоило тогда говорить эти слова сожаления. Иветта видела, глупая девчонка, видела, как с каждым словом лицо Кармиллы мрачнело, пустые глаза стекленели, черты становились такими резкими, что скулы начинали напоминать заточенное лезвие. Иветте не нужно было говорить это гадкое "Я не поменяю своего мнения о тебе, тебе не нужно переживать...". Иветта не обвиняла бы Кармиллу, если бы та тогда отрезала бы ей язык прямо на месте. Кармилле не нужно было сочувствие; ей не нужны были эти никчемные слова и пустые обещания. Ей нужны были действия. Иветте нужно было держать язык за зубами. А в итоге она потеряла и её.
Иветта откинулась на спинку кресла, мягкая обивка которого показалась ей жестче пола подвала ювелирного дома, в котором она должна была встретить свою смерть. Окружавшая её роскошь, огромная кровать с балдахином, резные книжные полки - все было таким гадким и пошлым, что Иветта, не выдержав, послала письмо, которое намеревалась написать герцогине Хермоса - в конце концов, госпожа Эмилия теперь была под её надзором, а Иветта, взяв на себя клятву перед Авророй, все равно должна была следить за своей подопечной, даже если та находилась на другом конце империи. Иветта не обращала внимания на обращавшихся к ней слуг, когда направлялась по коридорам дворца к выходу в галерею, ведущую в сад - свежий воздух был ей чрезвычайно необходим, иначе Иветта, как она чувствовала, сошла бы с ума.
Распустившиеся под летним солнцем цветы встретили её лёгким кокетливым перешептыванием нежных лепестков. Иветта сжала руки в кулаки, втянула носом воздух и осмотрелась, как загнанная в тупик лань в поисках хищника: отсутствие людей, полная тишина и простор зелени, готовый укрыть в своих чертогах встревоженную душу, успокоил мечущиеся мысли Иветты, но ненадолго - скорее придал им ясность и порядок, нежели заставил разум опустеть. Иветта убрала с лица выбившиеся из прически волосы, прикрыла глаза, грея лицо в последних лучах заходящего солнца, после чего почти на ощупь, чувствую подошвой туфель камешки тропинки, двинулась дальше в сад, надеясь с каждым поворотом все больше и больше очистить свои мысли от лишних чувств. Иветта ощущала себя ласточкой, пойманной в клетку, из которой не выбраться, отчаянно ударяясь о прутья - паника не путь к свободе, даже если сначала так и казалось.
Иветта остановилась, когда увидела знакомый памятник, один из тех, которые украшали сад - значит, она зашла ещё не так далеко. Принцесса подняла голову, сощурилась, рассматривая изящные фигуры склонившихся женщин, изогнувшихся в танце, на чьих мраморных телах блестел золотистый отблеск солнечных лучей. Спокойные, лишённые эмоций, пустые лица с мягкими чертами, глазами, смотрящими сквозь неё, позволили Иветте на короткий миг подумать о том, что она более не существует, что внешний мир для неё неосязаем, что случайный прохожий не сможет её заметить, а значит теперь она находится наедине с самой собой, и эта мысль почему-то показалась такой привлекательной, что Иветта правда почти поверила ей, осматривая свои руки на наличие призрачной прозрачности, когда услышала позади знакомый голос:
—Ваше высочество.
Иветта застыла, как вкопанная, не веря своим ушам. Знакомые твёрдые нотки, еле заметная хрипотца в голосе и холод чужого тона, будто бы достигший с расстояния её кожи и пославший по спине табун мурашек - Иветта не надеялась услышать его вновь, и ей почудилось, что она действительно больше не принадлежит материальному миру. Иветта торопливо обернулась, без той королевской грации, ранее присущей каждому её движению.
На одной из тропинок, ведущей к памятнику, стояла знакомая долговязая фигура в длинном чёрном плаще. Кармилла совсем не поменялась за время своего отсутствия: все тот же пустой взгляд, слегка сведённые к переносице брови; уверенная поза, напоминающая охотничью стойку, и даже её форма, которую она носила почти все время, была такой же. Иветта смотрела на её бледное, почти мёртвое в своём бездушном выражении лицо, и понимала, что смотрит на знакомого человека, и в то же время - совсем чужого. Кармилла теперь была для Иветты не только телохранительницей и слугой Эмилии Вассини, но и рабыней, не имеющей дома, в который можно вернуться, семьи, которая могла бы окружить её заботой. Наемницей с острым смертоносным клинком, которая и ей принесла бы смерть, если бы все сложилось иначе.
Однако Кармилла стояла здесь. Целая и невредимая, живая, такая же, какой Иветта её помнила, и, даже присмотревшись, в чертах её лица Иветта не заметила отвращения, презрения, гнева, который мог бы стать причиной, по которой она оставила свою госпожу на такой долгий срок. Привычное равнодушие, поначалу пугавшее Иветту, стало таким родным, что при виде этих пустых глаз Иветта еле удержалась, чтобы не расплакаться - а самое главное ощутила, что к горлу снова подступили слезы, хотя ей казалось, что она уже выплакала их все.
Прежде чем Иветта успела это осознать, она сорвалась с места, не заботясь о том, царственно или нет она сейчас выглядит. Прежде чем Кармилла успела это осознать, принцесса накинулась на неё с объятиями, чуть не сбив с ног, и Кармилла, слегка пошатнувшись, крепкой уверенной хваткой вцепилась в талию Иветты, впиваясь мозолистыми пальцами в ткань её корсета. Какое-то время, Иветта это чувствовала, Кармилла даже не дышала, однако затем она ощутила, как ладони телохранительницы, скользя аккуратно и легко, обвивают её тонкий стан полностью, и мягко, почти невесомо и - у Иветты от этой мысли зашлось сердце - боязливо прижимают ближе к себе.
Иветта боялась что-либо сказать, и какое-то время они так и стояли, в полном молчании, под музыку шелеста листьев на летнем ветру, прислушиваясь к звукам дыхания друг друга. Иветта боялась снова задеть ненужные струны, извлечь неправильный звук; боялась снова оттолкнуть Кармиллу от себя в попытке приблизить, а потому упорно подбирала слова. Однако, несмотря на стоявший в горле ком, принцессе удалось произнести с поразительной лёгкостью лишь одно слово:
—Прости, — и обвить шею Кармиллы сильнее, в собственническом, алчном желании больше никогда не отпускать, в страхе упустить это видение, ещё не до конца веря в его реальность, даже если Иветта ощущала твёрдость напряжённых мышц Кармиллы, выражающих её напряжение, чувствовала на себе её пронзительный взгляд, раньше так пугавший её, слышала звуки её медленного дыхания, боясь, что в один момент Кармилла сделает свой последний вздох и раствориться, оставив Иветту одну.
Кармилла ничего не говорила. Иветта понимала, что положение, в котором они находились, было неловким для них обеих, но невольно вспомнила ту ночь в трактире, разделённую кровать и их тела, крепко прижимающиеся друг к другу, и подумала, что в чем разница между тем, что было тогда, и тем, что происходит сейчас? Разница была: в том, что Кармилла была для неё теперь не только телохранительницей, но и рабыней; что эгоистично обосновать эту смущающую близость приказом было бы ещё одним гвоздём в крышку гроба их пошатнувшихся отношений, и Иветта, перебарывая это острое желание окружить себя ложью ещё не заслуженного прощения, все же медленно отстранилась, поднимая голову, чтобы посмотреть Кармилле в глаза - и встретилась с её пристальным взглядом, направленным на лицо принцессы.
Кармилла, кажется, никогда так на неё не смотрела. Иветте показалось, что в сощуренных голубых глазах, в их экзотическом хищном изгибе, точное объяснение которому Иветта теперь могла найти, проявилось что-то нежное - что-то, от чего кожа принцессы покрылась мурашками. Кармилла словно пыталась найти что-то, как зверь, выискивающий возможную слабость добычи: слегка наклонила голову, инстинктивно прижала Иветту ближе к себе, поджала губы, выражая свою сосредоточенность, но, так ничего и не обнаружив, отпустила - её рука соскользнула с талии Иветты, оставив после себя призрачное тепло; сюрреалистичная нежность, в действительность которой Иветта так и не поверила до конца, покинула её черты, заставив принцессу то ли разочароваться, то ли расслабиться, и, наконец, ответила сухим тоном, отведя взгляд в сторону:
—За что вы извиняетесь?
—Мои слова оскорбили тебя. Я понимаю, что я поступила как последняя дура, думая, что мое сочувствие изменит положение... Заставит срастись пропасть, которая появилась между нами. Я звучала очень самонадеянно, гордо, и мои слова были полной противоположностью моих мыслей. Прости меня, Кармилла. Я обещаю, что такого больше не повторится. Я лишь хотела...
—Я покинула вас не потому что обиделась, — Кармилла перебила её, слегка скривилась на последнем слове, будто его значение и стоявший за ним смысл были ей неприятны, и, слегка вздохнув, покачала головой. — Я в поисках ответов. К тому же... — Кармилла задумалась, явно неуверенная, стоит ли озвучивать свои мысли, учитывая, что удивление и потерянность на лице Иветты не остались незамеченными, как бы принцесса не старалась их скрыть. Кажется, решение перевесило в сторону отрицания, ибо Кармилла, покачав головой, сжала руки в кулаки и еле слышно прошептала - так, что Иветте пришлось напрячь слух, чтобы услышать хоть что-то: — ... Учитывая напряженную ситуацию в империи, мне хотелось бы оградить вас от возможных опасностей, даже если я не рядом.
Иветта какое-то время стояла неподвижно, переваривая чужие слова. Облегчение накрыло её волной, и Иветта чувствовала, как тяжёлый груз ответственности спал с её плеч - лишь немного. Однако слова Кармиллы заставили её задуматься, и принцесса наклонила голову, явно ожидая объяснений.
—Что ты имеешь в виду?
—Я служу госпоже Вассини, — Кармилла произнесла это просто, без всякой показной благородности, ибо это был всем известный факт. — Я была посвящена во многие её планы, в которых собиралась играть главную роль, — Кармилла отвела взгляд, и её слова заставили Иветту напрячься уже не от чувства вины, которое все это время лежало грузом на её плечах, но от ещё одного осознания того, что все же перед ней стояла не просто рабыня - наемница. Убийца, которая должна была унести множество жизней. А, возможно, и жизнь самой Иветты, о чем принцессе сейчас думать совсем не хотелось. — Если госпожа Вассини теперь работает на благо империи, значит и я должна поступать соответствующе. Я ваша телохранительница, — Кармилла снова взглянула на неё - пристально, будто бы что-то выискивая во внешнем виде своей новой госпожи. — Значит должна делать все ради вашей защиты. Я уходила, потому что искала информацию. И я её нашла.
—
В темнице было темно. Сыро. Почти нечем дышать. Иветта, идя по мрачным коридорам, давящим на неё своей аурой безысходности и отчаяния, мысленно снова принесла госпоже Вассини извинения - даже если бы сама Иветта просидела бы здесь три дня, которые были отведены на долю Эмилии, она сошла бы с ума, и Иветта не собиралась это отрицать. Повезло, что большая часть камер была пуста - со всеми преступниками, чья вина была доказана, расправлялись без лишних слов, и все равно где-то в глубине лабиринта проходов Иветта отдалённо слышала шорох, сбивчивый шепот, а иногда - гадкий лающий крик ненависти и мольбы, смешавшийся в неясный гул вместе с отскакивающим от стен эхом.
На фоне всего этого высокая фигура Кармиллы, идущей рядом с ней, выглядела ещё более ужасающей. Отблески факела, заменявшего солнечный свет, делали её восковое равнодушное лицо похожим на мраморную маску - посмертную, отражающую полное смертельного благоговения и спокойствия лицо покойника, даже если пустые глаза Кармиллы сияли мрачно, а сильное тело, вопреки ожидаемому расслаблению в объятиях смерти, было напряжено до предела. Сама Иветта, идя рядом с ней, чувствовала себя как натянутая тетива, загнанная в угол лань, осматриваясь по сторонам. Казалось, за ними наблюдали те, кого стоило бы опасаться, но позади них, на некотором отдалении, шли лишь стражники с тяжёлыми алебардами в руках. В них не было необходимости, Иветта это знала - Кармилла легко расправилась с несколькими наемниками Вандерли тогда, в подвале ювелирного дома(и это заставило Иветту под другим углом посмотреть на Кармиллу, убеждаясь, что это было мастерство не талантливого воина, а жестокие тренировки, взращивающие кровожадного хищника), а уж с одним человеком она справилась бы и подавно, но эти люди защищали не её - они защищали королевского следователя, находившегося на их попечении.
Кармилла остановилась около одной из камер, поставив факел в специальный держатель на стене. Дрожащее пламя позволило Иветте увидеть в глубине холодной клетки фигуру, сидевшую на полу с безвольно опущенной головой. Тёмная одежда, порванная в некоторых местах, раны, очернявшие грубую кожу - это явно был один из наёмников, но как именно Кармилле удалось поймать его, Иветта пока не знала.
Позади послышался шорох. Иветта слегка отступила в сторону, пропуская вперёд невысокого мужчину в рясе. Королевский следователь, поправляя пенсне на носу, подошёл к камере опасно близко, разглядывая притаившегося наемника, как зверушку, ожидая какого-либо действия.
—Наёмник Проде... Где же вы его поймали, госпожа телохранительница? — С некоторой долей скептицизма поинтересовался королевский следователь, переводя взгляд прищуренных глаз на Кармиллу. Иветта знала, чем вызвано его недоверие: если бы сейчас рядом с ними стояла госпожа Вассини, он относился бы к ней точно также. Кармилла была вчерашней убийцей, а учитывая, что при дворе были те, кто не до конца верил в раскаяние Вассини, отношение к её подчинённой было соответствующим. Однако Иветта дала клятву. И эта клятва почти без чьей-либо воли переходила и на Кармиллу, как на её телохранительницу.
Подозрение следователя Кармиллой было проигнорировано. Девушка не сводила напряжённого взгляда с застывшего в глубине камеры наемника, но, слегка наклонив голову, произнесла еле слышно:
—Он пытался меня убить, — и в то же время, несмотря на то, как равнодушно были произнесены эти слова, для Иветты это звучало почти как приговор.
Этот наёмник был дураком, подумала она, если он думал, что сможет победить Кармиллу. Несмотря на твёрдую уверенность в чужой победе, Иветта не могла не осмотреть Кармиллу уже не радуясь её возвращению, а ища намёки на раны, но Кармилла выглядела как всегда с иголочки в своей холодной опрятности, на её лице - ни единой царапины, а движения не выдавали каких-либо травм, которые могли быть нанесены ей наемником. Иветта снова взглянула на безвольную фигуру в темноте. Могло показаться, что он умер по своей воле, не желая попадаться в руки врагам, но Иветта видела, как вздымалась его грудная клетка, видела, как он то и дело сжимал и разжимал кулаки, то ли пытаясь привести самого себя в ясный ум, то ли наоборот, сгорая от ярости.
—Сведения о предательстве госпожи Вассини дошли до графа Проде. Убрать обернувшуюся против тебя фигуру с доски - необходимость, прихоть заключается лишь в том, насколько жестокой должна быть смерть, — мрачно продолжила Кармилла. Иветта почувствовала, как ком встал в горле. Кармилла, может, пропустила некоторые события при дворе, но её слова попали точно в цель: Иветта помнила рассказы стражей, докладывавших отцу о пожаре в герцогстве Вассини, уничтожившем обитель герцогской семьи; помнила, как солдаты описывали истерзанные трупы ни в чем не повинных рабов, попавших под горячую руку разгневанного предателя, сумевшего избежать правосудия. Иветта мысленно поблагодарила Святую Аврору за то, что госпожа Вассини так вовремя покинула пределы столицы и отправилась в герцогство Хермоса - туда, куда вряд ли решит сунуться даже такой отчаянный человек, как граф Проде. Однако он явно нацелился на всех, кто так или иначе был связан с госпожой Вассини. А в особенности на её подчинённую, которую можно было считать также одной из бывших наёмников Проде.
Королевский следователь задумчиво кивнул и сделал пометки в своей записной книжке - видимо затем собирался предоставить отчет императору.
—Значит, какая-то часть наёмников Проде осталась в пределах столицы, чтобы в случае чего вывести из игры главного свидетеля всех злодеяний, — заключил он, снова подняв взгляд на застывшего во тьме наемника. — Сэр, вам оказана большая честь, что мы проводим столь... Нестандартный допрос именно в тюрьме, а не в судебном зале, где ваше гадкое лицо мог бы увидеть любой придворный. С вашей стороны было бы очень невежливо отмалчиваться. Я советую вам отвечать честно, иначе нам придется прибегнуть к пыткам, — громко произнёс он, но наёмник в камере даже не дернулся, будто бы и правда погрузившись в сон. — Сэр. Где сейчас находится ваш господин?
Иветта краем глаза взглянула на королевского следователя. Попытки разговорить преступника лицемерной вежливостью были заранее проигрышными, но в этом была суть милосердия судебной системы империи Аврора - пока была возможность решить все мирно, ею пользовались. Иветта слабо вздохнула, сжала руки в кулаки под мантией, укрывавшей её от пронзительного холода темницы, стараясь избавиться от пожирающего душу волнения. И в это время наёмник неожиданно быстро сорвался с места. Все произошло быстро: Иветта лишь почувствовала, как цепкие пальцы, словно когти, сжались вокруг её запястья и грубо притянули к себе; сверкнул клинок - и к шее прижалось лезвие кинжала, пустив алую кровь. Иветта застыла, глядя в широко распахнутые, безумные глаза наемника, не отпускавшего её, но неподвижного из-за прижатого к его шее кинжала, который крепко сжимала Кармилла, вцепившись в талию принцессы, готовая в любой момент отдернуть её от убийцы.
Иветта почувствовала, как горлу подбирается тошнота. Молодое лицо юноши, безумно смотревшего на неё, было до боли красивым, но его уродовали длинные шрамы, протянувшиеся от уголков губ почти до самых ушей. На вид ему было не больше шестнадцати лет, но эта юная душа уже была очернена безумием и жестокостью смерти, ставшей его верным спутником - он одновременно нёс её другим и в то же время она следовала за ним по пятам. И сейчас подобралась невероятно близко.
—Гори... Гори в бездне, императорское отродье, — выплюнул ядовито он, не сводя с неё горящих ненавистью и сумасшествием глаз. — Я молюсь богам каждый вечер чтобы твой венценосный папаша сдох в таких же муках, в каких умирал по его вине мой отец, — шептал он хрипло, впиваясь в её кожу грязными ногтями. — Вы все умрете. Эти ублюдки герцоги, шлюхи герцогини, продающиеся за жалкие земли, и твой папаша - господин повесит его, и это станет вам всем урокам за вашу позорную продажность. Слепые глупцы, не видите дальше собственного носа. Господин впереди, он всегда будет на шаг впереди. Я буду из бездну смотреть за тем как вы все подыхаете, как мухи, а потом сам, сам лично буду варить вас в лаве, упиваясь вашими криками. Я хочу самолично увидеть как он тебя сломает, как от твоей короны не останется ничего... Epulae Cruentae, — прошипел он, и кровь из его рта попала прямо на платье Иветты, наполняя воздух металлическим запахом.
Наёмник завалился на бок, продолжая истерично смеяться, выплевывая кровь. Иветта пошатнулась, сделала шаг назад, тяжело дыша. Стоявшая рядом Кармилла удержала её, прижав к себе, пока стражники, раскрыв дверь камеры, подбежали к задыхавшемуся на холодному полу наемнику. Перо выпало из рук побледневшего королевского следователя, поспешно отвернувшегося от судорожно извивавшегося юноши.
Все произошло за считанные минуты, но для Иветты они длились вечность. Несмотря на голос Кармиллы, доносившийся до неё сквозь шум в ушах, Иветта не отрываясь смотрела на обмякшее тело, на пустые мертвые глаза и застывшую на губах улыбку. А в её сознании через кашель, сбивчивый полный яда шепот и смех прорывались слава, будто бы выжженные на сердце пылающим огнём.
Epulae Cruentae. Кровавые пиры.
—
Иветта сморщилась. Неприятная боль в области покрасневшего запястья отозвалась дрожью в напряжённом теле, и принцесса, столь жестоко вырванная из пучины своих раздумий, в которой, однако, не было ни единой цельной мысли, подняла взгляд на сидящую напротив неё на краю кровати девушку. Кармилла с задумчивым лицом обрабатывала следы, оставшиеся на руке Иветты после крепкой хватки сумасшедшего наёмника - сумасшедшего настолько, что он, не желая выдать ни одну тайну своего господина, отравил сам себя мешочком с ядом, спрятанным во рту. Сладковатый аромат ещё слышался у Иветты перед носом, посылая по телу паническую волну мурашек. Иветта всмотрелась в строгое лицо напротив. Кармилла была молчалива все это время, никаких сведений добыть не удалось, и телохранительница, кажется, была искренне разочарована своей неудачей, невыполненным заданием. Иветта невольно задумалась о том, что случалось с теми, кто терпел поражение. Наверное, оно рушило все планы предателей, а тех, кто этому разрушению способствовал, наказывали так же жестоко, как и убивали неугодных.
Иветта покачала головой, стиснула пальцами шёлковое покрывало. Её попытка избавиться от этих ужасных мыслей привлекла внимание Кармиллы, прекратившей свои движения и поднявшей на принцессу мрачный пустой взгляд.
—Вам больно? — Тихо поинтересовалась она, и Иветта снова покачала головой - теперь уже в жесте отрицания. Вопрос Кармиллы помог перестать думать о возможных пытках, применяемых к провинившимся наемникам... И заставил её обратиться к девушке, сидящей напротив неё. Кармилла беспокоилась. Возможно, просто из вежливости, но даже так она была достаточно чуткой, чтобы ощутить дискомфорт своей госпожи, и Иветта невольно задумалась о том, как эта девушка, оторванная от родного дома, воспитывавшаяся, как жестокая убийца, все еще сохранила в себе эту долю человечности, которая давала о себе знать за пустым суровым взглядом, проявлялась в осторожных касаниях грубых рук, несущих смерть. Пристальный взгляд Иветты заставил Кармиллу отвернуться, снова прочищая маленькие ранки и растирая покрасневшую кожу. В повисшем между ними молчании Иветта не смогла сдержать вопрос, возникший в голове:
—Ты ведь тоже была наемницей, — осторожно начала она. — Неужели... Не испытывала ничего, когда видела его смерть?
Вопрос был глупым, Иветта это знала. И даже если подсознательно она знала ответ на свой же вопрос, ей хотелось услышать именно Кармиллу. Понять, что чувствовала именно она, а не додумывала за неё в своей голове принцесса.
Кармилла снова застыла. Иветта видела, как сжались в кулак её пальцы, однако она предварительно отпустила запястье принцессы, прежде чем сжать в крепкой хватке простыни. Какое-то время она не отвечала, и Иветта подумала, что она снова сделала что-то не так, была слишком прямой, что Кармилла снова уйдет в себя и не ответит... За шумом собственных переживаний она чуть не пропустила мимо ушей тихие слова телохранительницы, бывшие не громче шепота.
—Наёмники не созданы для чувств. Я служила госпоже Вассини, а не графу Проде. Его люди - не мои друзья. Лишь временные союзники, которые могут стать врагами. Госпожа Вассини была твердо настроена работать с Проде и дальше... — Кармилла неожиданно затихла, поджала тонкие губы, и в её помутневших глазах Иветта увидела проблески отнюдь не самых приятных картин. — Однако она неожиданно поменяла свои планы. Не знаю, с чем это связано. Но теперь я - ваш клинок, направленный против вашего врага. И смерть его подчинённых не вызовет во мне ничего. Как и любая другая смерть, — Кармилла подняла взгляд, посмотрев на Иветту. — Нельзя бояться того, с чем идешь рука об руку. Иначе долго не проживешь.
Иветта прикусила нижнюю губу. Кармилла говорила об этом так легко, смотрела так спокойно, но за то время, что они уже были знакомы, принцесса поняла, что не стоит вестись на эту пелену равнодушия, всегда окутывающую телохранительницу. В глубине её пустых глаз Иветта видела спрятанные чувства, которые совсем не подходили к тому, кто не чувствует ничего. Иветта видела в них человечность, которой не было во взгляде отравленного наемника, оставившего на ней свой след, не видела этого в глазах убийцы, чей клинок почти достиг так долго преследуемой цели. Но если Иветта, продираясь сквозь тернии, видела все больше граней чужой души, Кармилла, видимо, к своему собственному миру оставалась глуха и слепа. И непонятно, поступала ли она так случайно, в связи с её тяжёлым прошлым, или намеренно, не желая возвращаться к тем воспоминаниям, которые могли таиться внутри неё.
Кармилла снова опустила взгляд, поджала губы и принялась обвязывать запястье Иветты тонкими бинтами. Оставленные наёмником следы не были из разряда тяжёлых ранений, и Иветта поняла, что Кармилла делала это машинально, скорее всего погрузившись в свои мысли и не полностью пребывая в реальном мире.
—Я тоже наемник, — неожиданно произнесла Кармилла спустя несколько минут томительного молчания, скорее не открывая и без того известную тайну, а просто подводя к какому-то откровению, в ожидании которого Иветта затаила дыхание. — Во мне нет ни капли жалости, сочувствия и доброты. Такие, как я, созданы убивать. И, даже если я ваш телохранитель, — голубые глаза Кармиллы встретились с глазами Иветты, судорожно осматривавшими спокойное лицо с резкими чертами. — Вам стоит держать меня на расстоянии вытянутой руки. Я создана убивать, — снова повторила она. — И причинять боль. Это касается и вас.
—... Кармилла, — выдохнула Иветта, подвинувшись к девушке ближе. Принцесса видела, как Кармилла напряглась и вытянулась - её госпожа сейчас делала абсолютно противоположное тому, что телохранительница сказала считанные мгновения назад, но Иветту это противоречие не волновало - куда больше её волновало отсутствие жалости в глазах Кармиллы. Отсутствие жалости к самой себе. Так выглядит человек, считающий себя причиной всех несчастий, произошедших с ним. Иветта осторожно подняла руку. Кончики её пальцев коснулись тонко очерченных скул, и Иветта с каким-то облегчением обнаружила, что они не ранят изящные нежные пальцы. Кармилла заметно втянула носом воздух, её взгляд с животной скоростью метнулся к ладони Иветты, обхватившей бледную щеку. Сейчас она все больше напоминала Иветте загнанного в угол зверя - зверя, привыкшего к жестокости и грубости, никогда не ощущавшего ласку, чьё тело и душа покрыты шрамами от постоянной борьбы за право хотя бы существовать. — Я не знаю твоего прошлого, не знаю, через что тебе пришлось пройти, что пришлось испытать; не знаю, кто ты, о чем ты мечтаешь, что любишь всей душой, а что ненавидишь до дрожи, но я знаю одно, — Иветта смогла выдавить из себя мягкую улыбку, легко погладив обветренную кожу под глазом. Кармилла сощурилась, но не сводила с Иветты цепкого взгляда, сидя неподвижно и, кажется, даже не дыша. — В тебе есть все то, чего нет в душе других наёмников. Ты чуткая. Внимательная. Осторожная. В тебе нет всепоглощающей ненависти, сумасшедшего желания убивать и разрушать. В тебе есть человечность, — Иветта видела, как Кармилла слегка вздрогнула, сильнее сжала пальцами шёлковые простыни, но так ничего и не ответила. И Иветта увидела, как ледяная плёнка на её голубых глазах словно треснула с еле слышным звуком. Как если бы поток сдерживаемых чувств и уже норовил прорвать плотину, возводимую долгие годы. — Я вижу в тебе сокрытую ясность, чувствую нежность твоих огрубевших рук, вырывавших из объятий смерти право на жизнь. И все это объясняет то, почему я не стала бы тебя отпускать. Почему я не хочу тебя отпускать. Это звучит эгоистично, мерзко, совсем не так, как мне хочется, чтобы ты себя чувствовала, — Иветта отвела взгляд, собираясь с мыслями. Упоминать положение Кармиллы как рабыни ей сейчас совсем не хотелось. — Но я не хочу отпускать тебя до тех пор, пока ты не поймешь, что ты - не те сумасшедшие монстры, ослепшие от желания мести, как животные, сорвавшиеся с цепи и моримые голодом. Я хочу, чтобы ты поняла, что ты - человек. И я хочу окружить тебя тем, чего достоин каждый человек: заботой, дружбой... Любовью, — Иветта замолчала, разглядывая лицо Кармиллы. Сердце предательски дрогнуло, стукнуло слишком громко при виде этих слегка расширившихся миндалевидных глаз, этой треснувшей маски равнодушия, которую Кармилла никогда не снимала. И сквозь эти трещины проглядывалось нечто живое, похороненное под влиянием жестокого прошлого, через которое Кармилла прошла. — Мне бы хотелось узнать тебя больше. Я хочу, чтобы ты знала, что ты не одинока в своих страхах, сомнениях и переживаниях. Но я буду терпеливо ждать, пока ты не будешь готова. Терпение - добродетель. Такова роль будущей правительницы. И такова цена за сохранение дружбы с тобой.
Иветта слегка отстранилась. Её рука скользнула по щеке Кармиллы, в последний раз ощутила эту рассыпающуюся в прах мертвенную холодность чужой кожи. Иветта видела много раз, когда она и Иветта заботились о цветах, как оживают при должном уходе поникшие ростки: выпрямляются, поднимают лепестки, а у некоторых в короткие сроки расцветают бутоны. И Кармилла выглядела сейчас точно так же: с её потерянным, но живым выражением лица, дрогнувшими бликами в глазах и чуть приоткрытыми губами; с тяжело вздымающейся грудью.
Выглядела просто прекрасно.
Иветта отвернулась, стремясь скрыть румянец, растекшийся по щекам против воли. Поднявшись с кровати одним движением, принцесса прочистила горло, натянув на перебинтованное запястье рукав своего светлого платья.
—На самом деле я хотела попросить тебя кое о чем. Думала сделать это, когда ты вернешься, и, раз ты теперь здесь... — Иветте казалось неправильным после такого откровения так резко переводить тему, но она была не менее важной - к тому же, Иветте нужно было хоть как-то потушить этот странный жар в груди, и если Кармилла была хороша в сокрытии своих чувств, то вот Иветта слишком страдала от этой своей открытости. — Опасность поджидает на каждом шагу. Я не могу все время прятаться за твоей спиной, искать помощи госпожи Вассини или моего отца... В опасности может оказаться любой из вас. И я хочу вас защитить. Ты можешь научить меня владеть оружием? — Иветта, набрав полной грудью воздух, повернулась к Кармилле лицом. Телохранительница, кажется, даже не поменяла своего положения, но продолжала неотрывно следить за каждым движением своей госпожи. Иветта видела, что потрясение уже спало с её лица, сменившись глубокой задумчивостью, и принцесса терпеливо ждала её ответа, робея под этим внимательным взглядом.
Может она наговорила какую-то чушь? Святая Аврора, не стоило сбегать с уроков ораторского искусства, чтобы покататься в лесу на лошадях...
—... Ваша физическая форма вряд ли позволит вам держать что-то тяжелее кинжала, — достиг её ушей знакомый спокойный голос Кармиллы. Телохранительница встала, взяв в руки свой плащ, оставленный ею на кровати. — Стоит начать с силовых тренировок. И защитных приёмов.
Иветта улыбнулась, чувствуя, как почти детская радость наполняет её грудь.
—Спасибо. Я уверена, из тебя выйдет чудесный учитель, Кармилла.
Кармилла какое-то время долго смотрела ей в глаза, и Иветте показалось, что уголки её губ будто бы дрогнули. И хотя выражение лица Кармиллы осталось неизменным, в воспоминаниях Иветты ещё было живо это "воскрешение" давно забытых телохранительницей чувств.
—Ваше высочество. Я прошу вас лишь об одном, — неожиданно произнесла Кармилла. — Даже когда вы будете достаточно сильны... Позвольте мне все также защищать вас, когда я буду рядом.
—
Ему никогда не нравилось это место. Скучные пейзажи простирающихся до горизонта равнин были... Утомляющими для глаза, привыкшего к разнообразию. Однако быть среди них и каждый раз видеть один и тот же вид, озаренный солнечными лучами, было его обязанностью - заданием, которое должно было быть выполнено.
Она лишь казалась безответственной и глупой. Когда дело касалось её целей, стоило готовиться к суровому наказанию тому, кто посмел ослушаться её приказов.
На закате тишину округи маленького постоялого дворика нарушил пронзительный соколиный крик. Где-то в стороне пастбищ истошно заблеяла овца, испугавшись приближающейся смерти, но хищная птица осталась к животному равнодушна - лишь её огромная тень накрыла убегающую в чащу леса под недовольный крик пастуха группу белых овец, но и она пролетела мимо, приближаясь к покосившимся от времени конюшням. Опустившись на ограждение одного из денников, птица сложила массивные крылья и снова закричала - уже недовольно и призывно, словно находясь на грани терпения.
—Ты бы еще для веселья на жену хозяина напал и в лицо ей наорал. Она как раз белье пошла полоскать, хищных птиц боится до дрожи, — раздался недовольный юношеский голос. Стряхивая с одежды остатки сена и пыли, он направился к ожидавшей его птице. Стоявшая в стойле лошадь, обнюхав незваного гостя, лишь лениво дернула ухом и устроилась на прикрытой соломой земле, вытянув длинную шею.
Он потянулся руками. Птица покорно подняла когтистую лапу, позволяя ему забрать небольшой свиток, перевязанный шёлковой синей лентой. В обмен на послание он вручил ей другое. Сокол еще раз громко крикнул, с порывом ветра вылетел из конюшни, устремившись прямо к залитым лазурью небесам.
Он развернул пожелтевшую бумагу. Идеальный ровный почерк, выводивший пометки на нарисованной от руки карте, был ему до боли знаком. Он нахмурился. Проследил взглядом отмеченный чернилами маршрут, остановился на крестике. Целлиан, городок в юго-восточной части, был местом, в котором он еще не бывал, но которое было ей необходимо, быстро стал новым пунктом назначения в его на первый взгляд бесцельном путешествии.
Под покровом ночи хозяин постоялого двора простился со своим богатым постояльцем, носившим порванную тут и там рубаху и спавшим в всегда пустующих конюшнях. Он долго смотрел этому юноше вслед, пока плащ с незнакомым гербом, изображавшим сокола в окружении цветов ангрекума, не исчез в темноте.
