Сладость вина и горечь на кончике языка

      Наполнившее тело ощущение было знакомым: разлившаяся слабостью нега, уничтожившая все мысли, чувства и боль, ещё недавно набатом гудящую в сознании. Перед глазами - темнота, лишённая всего: силуэтов, звуков, ощущений. Эмилия столкнулась с острым чувством дежавю - такое она уже где-то видела, когда-то давно и в то же время недавно. Пришедшее осознание, к её собственному удивлению(хотя, признаться честно, Эмилия не ощущала вообще ничего и будто бы была вне пространства, времени и, самое главное, вне собственного сознания и тела), не возбудило в ней ничего: ни страха, ни горечи, ни радости от того, что все наконец-то закончилось. Пустота, чёрная и бездонная, заняла место души, раньше полнившейся чувствами; сознания, раздираемого мыслями и намерениями. Эмилия плыла, летела и одновременно стояла неподвижно в потоке окружающей её черноты, не вспоминала ничего, но в то же время думала обо всем; разглядывала расплывчатые силуэты и в то же время ничего не видела в окружающем её мраке.       В окутавшей её безмятежности предчувствие чего-то надвигающегося, ожидающего её на пороге её безграничного беспамятства, было особенно отчётливым и почти неприемлемо громким - настолько, что Эмилия ясно ощутила, как сморщилась, хотя, кажется, не имела тела. Окружающая её темнота трещала по швам - незаметно, но отчётливо для ее существа, подобравшегося будто бы в ожидании удара. Эмилия вновь начинала чувствовать себя: затекшие руки и ноги, напряжённую шею, и где-то внизу, в области живота, вновь растеклась боль вместе с жаром бегущего по её венам яда, убивающего жизнь в недавно только возродившемся теле. Эмилия слышала сквозь гул воды-черноты в ушах звуки совершенно другого мира - знакомого и чуждого одновременно, к которым тянулась какая-то часть её сознания, давшая о себе знать голосом волной опустившихся на неё воспоминаний. Размытые образы стали настолько чёткими, что заболели глаза; в пробудившихся мыслях смешалось все: от света солнца до темноты ночи, от звенящей тишины до оглушающего грохота, от смертельного одиночества до окружения, в котором от количества людей нельзя было свободно вдохнуть. Раздирающие грудь противоположные друг другу ощущения терзали, тревожили, заставляли метаться в агонии в поисках освобождения. Эмилии казалось, что она продиралась сквозь бурные воды к поверхности, разбивая руками мрачную толщу, задыхаясь, наполняя лёгкие вязкой чёрной жидкостью, проникающей во все её тело вместе с ядом отравленного кинжала, вместе с раной на животе.       Боль стала настолько ужасной, что у Эмилии затрещало в голове - звук был сродни пушечной пальбе, нескончаемой, бесконтрольной, бесцельной; растекшаяся по телу боль была болью попадающих в неё ядер этих же пушек, выбивающих из неё кровь и ломающих кости. Эмилия резко раскрыла глаза - так, что заболели даже веки, что глазные яблоки чуть не покатились к ногам.       Яркий свет ослепил. Эмилия зажмурилась, закрылась руками, словно отражая удар. Наконец услышала звук собственного голоса - хриплого после долгого молчания, и ощутила всем телом, онемевшим без движения, мягкость шёлковых простыней; вдохнула полной грудью свежий воздух, полный цветочной сладости, гудящий от птичьей трели.       Яркий гнев сменился пустотой. Эмилия раскинула руки, тяжело дыша, чувствуя, как катятся по лицу крупные капли пота. Перед её глазами - расписной потолок из розового мрамора, блестящий от редкой позолоты в неряшливо, и вместе с тем с каким-то умыслом выведенных узорах. Рядом - укрытые красным, как кровь, шёлком подушки на роскошной огромной кровати с балдахином. Эмилия втянула полной грудью воздух, не чувствуя ни боли, ни сладкой смертельной истомы - так дышит человек живой, ещё существующий, осознающий происходящее вокруг себя. Только вот вид богатого убранства просторной комнаты заставлял Эмилию усомниться в том, что она верно осознаёт своё окружение.       От разглядывания рисунков на потолке Эмилию отвлёк звук чужих шагов. Затем - знакомый голос, заставивший молодую женщину подскочить и выпрямиться, как солдат, ещё только услышавший первую ноту голоса командира. Улыбчивое лицо у неё перед глазами пробудило в груди тянущую тоску и вместе с тем радость, пусть Эмилия и смотрела на стоящую у её кровати Сторцию, слегка наклонившуюся к сестре, взглядом, каким мирно пасущийся зверёк смотрит в кусты, услышав в густых зарослях треск ветки под тяжёлой лапой хищника.       Сторция, в свободной кружевной рубашке, с расписным тёмным жилетом у неё на плечах - излюбленным элементом гардероба - стояла, улыбаясь мягко и приветливо, и её рука, теплая и мягкая, коснулась макушки младшей сестры, послала по спине Эмилии, прямой до боли, волну мурашек.       —Проснулась, соня? Я все никак не могла до тебя достучаться - видимо, боги послали тебе столь дивный сон, что ты при всем желании не смогла разомкнуть глаз, — Сторция хихикнула, смотря мягко и любяще - совсем не так, как она обычно смотрела: взглядом строгим и спокойным, но с потайной нежностью в королевского цвета алых радужках. Эмилия молчала, лишь то и дело открывая и закрывая рот, а Сторция, слегка взъерошив её и без того спутанные волосы, выпрямилась и, поправив рукав рубашки, прошла от кровати к небольшому туалетному столику, что-то ища в шкатулке, полной драгоценностей - у Эмилии по-другому быть и не могло.       Эмилия следила за ней неверяще, бездумно. Опустила взгляд, прижала руку к своему животу и отстранила - чистая ладонь с ровными линиями не была запятнана кровью, как и дорогая ткань ночной сорочки, пропитавшейся разве что потом человеческого тела. Эмилия подняла голову на звук перезвона звеньев золотой цепочки, которую Сторция подняла из всей кучи дорогих украшений.       —Сон?.. — Только и смогла выдохнуть Эмилия. Её собственный голос показался ей чужим. Она осмотрелась: окружавшая её комната была незнакомой и родной одновременно, принадлежала какой-то части её сознания и в ней же откликалась сладким ностальгическим чувством, но в остальном окатывала тело ушатом холодной воды. Рассматривавшая цепочку Сторция повернула голову на звук голоса сестры и, снисходительно улыбнувшись, положила украшение обратно в шкатулку, вместо этого подкидывая на ладони тяжёлое серебряное кольцо с большим переливающимся рубином в седом обрамлении металла.       —Я не думала, что ты такая фантазерка, — Сторция села на край кровати, рассматривая кольцо, пока Эмилия таким же потерянным взглядом продолжала смотреть на её точеный и резкий профиль, на котором удивительно нежно сверкали рубиновые глаза. — И тем более я не думала, что ты разговариваешь во сне. Но, видимо, сон был потрясающим и насыщенным, — Сторция улыбнулась уголками губ, переводя взгляд на бледное лицо сестры. — Когда я начала тебя будить, ты то и дело упоминала какие-то имена... Куда-то спешила, кого-то проклинала... Ты словно прожила во сне целую, полную красок жизнь, — Сторция сказала это с лёгким взмахом руки, подняв кольцо в луч утреннего солнца - а у Эмилии все внутри похолодело, слиплось, к горлу подступила горечь, от которой все тело поддалось крупной дрожи. Эмилия опустила взгляд на свои слегка подрагивающие руки.       Сон? Целая жизнь? Эмилия почувствовала, как от всего этого вновь разболелась голова. Прикрыла глаза, пытаясь воспроизвести в памяти картины поразившего её сна, но образы мелькали расплывчатыми яркими пятнами разного рода красок, никак не желая проясняться, сливаться в единую четкую картину. Эмилия ощутила, что от попыток собрать воедино осколки воспоминаний боль начала становиться сильнее и, отбросив это занятие в сторону, покачала головой, потирая гудящие от натуги виски.       Да. Всего лишь красочный, яркий сон, похожий на целую жизнь.       —... Чувствую себя так, как будто заново родилась, — призналась она с кривой улыбкой, неосознанно потирая живот, словно пытаясь сквозь ткань ночного платья почувствовать что-то, отдававшееся в том месте неясной болью. — Все кажется таким... Непривычным. Кажется, я слишком долго спала - голова раскалывается...       Сторция снова ласково улыбнулась и, ещё раз взъерошив спутанные волосы, протянула Эмилии кольцо, которое ещё совсем недавно перекатывала у себя на ладони. Эмилия опустила на украшение взгляд. Увесистое, но не слишком тяжёлое, оно игриво переливалось в робких лучах утреннего солнца благородном серебром, и в чистом блеске огромного рубина, венчавшего перстень, Эмилия почти видела своё собственное искажённое отражение. В это время Сторция прижалась к её лбу теплыми губами.       —Надеюсь, завтрак поможет тебе прийти в себя. Я позову слуг, — Сторция с готовностью поднялась с кровати, разгладила заботливыми движениями рук складки на одежде, мягко взглянув на сестру. — Поторопись. Ты ведь знаешь, как матушка не любит, когда кто-то мешает ей вовремя испить чай.       Слова Сторции были сродни удару молнии, послали по телу Эмилии волну дрожи и какого-то странного ужаса, охватившего её. Старшая сестра, слава богам, уже была у двери и, не обернувшись, оставила Эмилию в просторной светлой комнате наедине с лихорадочно бегущими мыслями. Эмилия не знала, почему столь будничный разговор заставил её чувствовать себя так, словно её из раза в раз пронзали кинжалами. Почему мысли о матери, ожидающей её за завтраком, так жестоко ударили под дых?       В голове отчего-то появилась мысль страшная в своём смирении и отчаянии: разве её мать не мертва уже как двадцать с лишним лет? Разве она не оставила их ещё тогда, когда Эмилия не успела даже разомкнуть глаз?       Зародившаяся в голове картина заставила зажмуриться. На обратной стороне век Эмилия почти видела саму себя, но со стороны, ещё совсем юную девочку, поднявшую глаза на портрет в витиеватой золотой раме, изображавший статную женщину с сдержанной полуулыбкой на алых губах и хитрым огоньком в лисьих глазах - и стойкое чувство того, что только так она видела эту женщину всю свою жизнь укоренилось в ней так плотно, что Эмилия, осознавая приближение неизбежной встречи, чувствовала уже не предвкушение, а страх.       Что здесь, сумасшедшая бездна, вообще происходило? Что происходило с ней? Почему голова разрывалась на куски, а тело, находившееся в безмятежных объятиях шёлковых простыней, изнывало фантомной болью, которая казалась не плодом воображения, а отголоском того, что происходило на самом деле?       Эмилия свесила с кровати ноги, голую кожу обдало утренней прохладой, стелившейся по полу от приоткрытого окна. Молодая женщина покачала головой, отгоняя от себя странное наваждение. Нет. Это все глупость. Её мать жива, она ждет её и Сторцию за завтраком... Сердце зашлось в лихорадочном беге. А отец? Он... Тоже ждет? Мысли о строгой фигуре мужчины, чей образ уже не был плодом её догадок, вновь заставил голову протестующе загудеть - и непонятно, чему так отчаянно противилось сознание: тому, что существовало сейчас, было реальностью, или воспоминаниям из... Сна? Это ведь был сон? Все эти чувства, все эти мысли - все это была лишь сказка, длившаяся одну ночь беспамятства?       Погружение в пучины собственного разума становилось всё более болезненным, и Эмилия, рывком поднявшись с кровати, но еле устояв на отчего-то обмякших ногах, громко позвала слуг, уже смиренно ожидавших её у двери. Суматоха сборов и утренних процедур отвлекла её от размышлений, но, поймав своё отражение в зеркале перед тем, как покинуть комнату, Эмилия снова нашла себя впавшей в ступор, смотрящей на своё собственное лицо взглядом загнанного в угол зверька. Эмилия подошла ближе, наклонилась, рассматривая своё лицо. Тёмные волосы были изящно уложены, кожа - как всегда бледной, отчего непонятно откуда взявшиеся круги под глазами казались ещё более заметными, придавали всегда уверенному и хитрому взгляду мрачную тяжесть. Эмилия никогда не замечала за собой склонности к недосыпу или бессоннице, из-за которой её внешний вид мог так пошатнуться - да и появившиеся синяки были скорее не признаком отсутствия сна, а... Чем-то другим. Эмилия впилась пальцами в ткань своего алого платья с кружевными рюшами. Подобное лицо она встречала у бедняков на дорогах, чья жизнь целиком и полностью состояла из страданий, верных спутников нищеты.       Эмилия отпрыгнула от зеркала, словно эта мысль ее обожгла. Нет. Она не нищая, не удрученная тяготами жизни. Она - Эмилия Вассини, вторая наследница герцогского рода Вассини; в её владениях сотни земель, тысячи людских душ, готовых по первому приказу обеспечить ей жизнь, достойную самих богов... Разве это можно назвать страданием? Нет, скорее - разве в такой жизни можно вообще страдать?       Эмилия втянула носом воздух, осмотрелась, пытаясь отвлечься. В горлу подступила какая-то странная паника, окружавшая её роскошь снова показалась ей чужой. Но это было все её: и огромная кровать, и ломившиеся от книг полки, и шкатулки, трещащие от драгоценностей, и сад, простирающийся, казалось, до самого горизонта, сад - тоже её, возможно даже больше чем все остальное, что её окружало. Эмилия покачала головой, торопливо покинула свою комнату, оставляя за собой горький привкус непринадлежности месту, которое она называла своим домом; странный бег мыслей в недавно только пробудившейся голове. Там же она надеялась оставить и фантомную боль, ломившую конечности, но с каждым шагом становилось понятно, что она никуда не ушла - лишь затаилась, свернувшись клубком, как змея, не насытившаяся, но ещё не теряющая надежду заморить голод в самый неожиданный момент. Тупая истома ломила тело, и только близость слуг, сопровождавших госпожу в сад, заставляла Эмилию держать строгое и непреклонное выражение, как маску, которой насильно залили лицо, когда как все мышцы сводило и губы складывались в беззвучный крик.       Прекрасный, цветущий сад благоухал, но удивительный в своей красоте вид ярких цветочных венчиков, аромат сладости, повисший в воздухе, не принёс желаемого успокоения. Эмилия точно помнила, что в этом саду она находила отдушину, проводила за копанием в земле непозволительно долгое для аристократки время. И хотя зрение было ясно как никогда, перед глазами Эмилия точно видела выжженную до тла землю, почерневшую траву, чувствовала на кончике языка привкус гари, а когда взмахивала ресницами - снова видела пеструю картину, изобилующую красками.       Да что с ней происходит? Почему сознание играет такую злую шутку? Неужели она заболела? Простудилась? Но где? Эмилия, думая об этом, с каким-то странным ужасом поняла, что не помнит, что было вчера. Как будто бы проспала целую сотню лет, и её воспоминания превратились в кашу, а некоторые и вовсе отсутствовали. Оттого и мир казался чужим - слишком изменившимся, идущим вразрез с тем, что тело Эмилии помнило. Эта мысль, какой бы сказочной она не была, что-то да объясняла, но тогда почему Сторция вела себя так непринужденно и спокойно? Даже для её строгого и собранного нрава было бы сложным испытанием не взволноваться, когда твоя дорогая сестра проснулась после векового сна.       Сквозь шепот цветочных лепестков и деревьев, поигрывающих изумрудной листвой, до Эмилии донесся приглушенный бархатный смех, и сама она невольно ускорилась, оставив позади медленно и степенно двигавшихся слуг. За живой изгородью, зелёной волной переливающейся под лёгкими порывами летнего ветра, Эмилия увидела небольшой пруд и беседку из дорогого красного дерева. Внутри - три фигуры в дорогих одеждах и молодая служанка, торопливо расставлявшая на столе тарелки и то и дело подливавшая чай в стремительно пустеющую чашку с изящными узорами на заморском фарфоре.       Эмилия застыла посреди тропы, ведущей к беседке, даже осознавая, как глупо, возможно, сейчас выглядела. Остановилась она как по чьему-то приказу, резко, слегка пошатнувшись, как будто от удара, когда служанка, нырнув куда-то в сторону, открыла ей сидевших за столом людей.       —Агнесса, я не думаю, что это очень вежливо - допивать пятую чашку чая, когда никто из нас ещё не прикоснулся к завтраку. Эмилия ещё не пришла... — Низкий бас глубокого голоса вставшего из-за стола мужчины в чёрном сюртуке, подчеркивающем его широкие статные плечи и грудь, сочился сдержанным недовольством, и вместе с тем - потаенным весельем, от которого слегка подрагивали уголки его бледных губ.       —Твоего отца нет рядом, чтобы стучать меня по рукам, когда голод и жажда становятся выше меня, Бенедикт, так что и ты избавь меня от этого. Люди не властны над своими потребностями. И не кажется ли тебе, что я держалась достаточно долго? — Агнесса Вассини, с спокойным и величественным выражением лица, сделала глоток чая, лёгким непринуждённым движением головы откинула с лица завитки тёмных как вороново крыло волос, и её лисьи рубиновые глаза блеснули задорным блеском. — Терпение должно было вознаграждено. Не это ли вы твердите каждый день, который дают нам боги, ваша светлость?       Бенедикт Вассини, слабо усмехнувшись, покачал головой - его жена, какого бы аристократического происхождения она не была, воспитывалась совсем не так, как он: не в постоянной строгости, не с твёрдой уверенностью в том, что образ аристократа должно поддерживать каждый миг своего существования просто потому, что в жилах течёт голубая кровь. Наверное, поэтому все её выходки часто сходили ей с рук: для Бенедикта она была олицетворением той свободы, которой у него не было. Глотком свежего воздуха после многолетнего приступа удушья.       Сидевшая подле матери Сторция не смогла сдержать улыбки. Потянувшись к небольшому чайнику, стоявшему в середине стола, Сторция услужливо улыбнулась госпоже Вассини.       —Налить вам чая, матушка?       Агнесса Вассини с готовностью протянула дочери чашку, продолжая спорить с Бенедиктом о нравах и порядках - спорить бессмысленно и ради интереса, в попытках развеять скуку ожидания, потому что они оба знали, кто же все-таки одержит верх.       Эмилия сглотнула, сжала руки в кулаки. Её взгляд беспомощно, почти отчаянно, скользил по лицам родителей, быстро захватывая каждую черту, но не имея возможности полностью насытиться. В груди загрызла сердце тоска, живот неприятно скрутило. Какое-то странное чувство обуяло ею - "я не должна здесь быть". Лица людей, давших ей жизнь, были такими чужими, хотя сердце Эмилии тянулось к ним всем своим существом. Прекрасное лицо Агнессы Вассини было все таким же молодым, каким Эмилия видела его когда-то давно: с изящными чертами, в резкости которых читалась характерная её нраву дерзость и малая доля ехидства; рубиновые глаза, чьей точной копией были глаза Сторции - такими же яркими, какими их когда-то запечатлел художник; тело - таким же гибким и юрким, какое присуще молодым женщинам в самом расцвете лет. Бенедикт Вассини был подстать своей жене: такой же молодой, с сетью маленьких морщинок на лбу, такой же пышущий силой и величием, олицетворяющий собой ту роскошь, которой славился род Вассини; его чёрные волосы были идеально уложены как тогда, когда Эмилия видела его... Кажется, в последний раз - идеально, без единого лишнего торчащего волоска, обнажая острую линию мощной челюсти и суровые, но привлекательные в своей строгости черты лица.       ... Как странно. Эмилия помнила его таким, по ощущениям, ещё с детства. Но разве теперь, когда его дочери выросли, не должно было время оказаться беспощадным и к нему? Не могла ли в его волосах появиться благородная седина, лицо украшать морщины, выдающие его почтенный возраст? А мама? Почему она такая же, какой была, казалось, все десять лет назад - такая же юная, цветущая, какой она была, смотря на Эмилию с картины умелого мастера? Странные пересуды поселились в голове: "... Вторая беременность далась госпоже Вассини тяжело... ", "... Она вся высохла, осунулась... ", "... Я слышал, она тяжело болела... Неудивительно, что она не пережила роды... ", " По крайней мере, она оставила господину Вассини напоминание о себе - говорят, у дочери её черты лица..."       Эмилия прикусила губу почти до крови, покачала головой, с силой впилась в подол дорогого платья. Голова раскалывалась от голосов, связанных с ней и вместе с тем таких далёких. Эмилия, как ни хотела, не могла вспомнить, где же она слышала эти разговоры. И были ли они вообще? Её мать жива. Юна и прекрасна, не обременённая тяжестью неизвестной болезни. Не покинувшая этот мир, дав наследнице право жить на этой земле. Может, это все игра сознания? Все это - просто воспоминания из сна? Эмилия поджала губы - если так, то это определенно был кошмар. И, возможно, хорошо, что Эмилия его не помнила.       Из сумбурных мыслей Эмилию выдернул голос, позвавший её по имени. Молодая женщина подняла голову: Агнесса Вассини, уже оказавшаяся в объятиях своего мужа, ещё хранившая на своём лице веселую улыбку победительницы, смотрела на младшую дочь из тени беседки, и в чертах её лица появилась незнакомая Эмилии нежность - нежность матери, всей душой любящей своих детей, которую Эмилия видела разве что на лицах других женщин, но никогда не чувствовала, чтобы эта любовь была обращена к ней. Агнесса снова взмахнула рукой, подзывая наследницу с мягкой улыбкой, растянувшей алые губы.       —Эмилия, моя дорогая! Иди быстрее к нам, иначе твой отец съест весь десерт вместо тебя, — Агнесса снова рассмеялась, устремив на Бенедикта веселый взгляд; глава рода Вассини, видимо слегка устыдившись своей слабости к сладкому, состроил строгое обиженное выражение лица и отпустил жену из своих объятий, сев на положенное ему место за столом. Впрочем, пока Эмилия медленно и осторожно приближалась к беседке, веселый смех Агнессы и её шутки все же смогли вернуть на лицо мужчины прежнюю мягкость наравне с смирением - его жена была неисправима, и у Бенедикта Вассини не было сил сопротивляться её очарованию.       Эмилия неловко села рядом со Сторцией. Под столом рука старшей сестры накрыла её ладонь в жесте ободряющем и успокаивающем, и теплая улыбка на её лице заставила Эмилию непроизвольно улыбнуться ей в ответ - слегка криво, но из желания убедить, что все в порядке, когда как в глубине души Эмилию все еще терзало беспокойство. Повисшая над столом атмосфера спокойствия и домашнего уюта была чуждой; чуждыми были теплые отношения между родителями, о которых Эмилия знала лишь со слов сторонних наблюдателей, и-то сейчас Эмилия не была уверена, были ли эти разговоры на самом деле; от вида изысканных лёгких блюд за завтраком к горлу отчего-то подступала тошнота, хотя Эмилия видела на столе и свои любимые пирожные "Золотой час", желанию вкусить которые она не могла противиться в обычное время. Все вокруг было странным, но Эмилия не могла понять, в чем же заключалась эта странность, будоражущая нутро, не позволяющая спокойно насладиться тем счастьем, которые окружило её.       Её глубокая задумчивость и нехарактерная для неё молчаливость привлекли внимание всех собравшихся за столом. Сторция, уже перешедшая к чаю, снова мягко коснулась сестры, и в её взгляде отчётливо мелькнуло беспокойство; Бенедикт Вассини нахмурился, но пока что хранил молчание, лишь то и дело поднимая мрачный взгляд на дочь от своей тарелки и обратно; Агнесса Вассини слегка наклонилась вперёд - перегибаться через весь стол к дочери было бы действительно невежливо, но чуткое материнское сердце подказывало ей, что что-то тревожило её дочь, и она не могла оставить это без внимания.       —Моя дорогая, что случилось? Ты выглядишь такой уставшей и потерянной... — Ласково произнесла Агнесса, нарочито понизив голос, чтобы тревоги дочери остались только между ней и её семьёй, не коснулись внимания бродивших неподалёку слуг.       Эмилия сжала руки в кулаки, поджала губы, опустила взгляд. Ей не хотелось, чтобы мать или отец видели, как в её взгляде появляется какое-то странное отвращение к проявленной к ней заботе. Это все было чужим. Не принадлежало ей. И, как ей казалось, не получив это раньше, ныне она была этого недостойна. Она ощущала нутром, несмотря на острые противоречия, испытываемые разумом, что эта материнская нежность никогда не была ей доступна; что завтрак в полном кругу семьи она никогда в своей жизни не переживала. Но почему? Её родители живы, их любовь наверняка сопровождала её в течение всей жизни... Которую Эмилия не помнила. Обрывки воспоминаний мелькали в её сознании, но они тоже казались чужими и вместе с тем принадлежали ей. Но разве это не был сон? Всего лишь красочная история, похожая на целую жизнь, но лживая, не существующая?       —Возможно, она просто плохо спала, — наконец вставил своё слово Бенедикт, пока Эмилия хранила молчание, боясь, что, если она скажет хоть что-то, её слова прозвучат слишком грубо - так, как они недостойны были их слышать. Но почему? Почему вся эта любовь, все их переживания за её состояние давили так сильно, что хотелось сбежать, скрыться? В здравом уме удерживала лишь немая поддержка Сторции - и-то её излишняя нежность и чуткость отзывались в груди какой-то странной болью. Однако эта поддержка была знакомой.       Сторция, казалось, услышала её немой крик о помощи, направленный к небесам. Натянув на лицо миролюбивую улыбку, она слегка похлопала Эмилию по плечу: лёгкое прикосновение, однако, отдалось во всем теле пронзающей болью, замять которую у Эмилии ушла вся воля и все силы.       —Возможно, Эмилия просто проголодалась. Она сказала, что ей приснился очень интересный сон, вот, наверное, все еще находится в состоянии мечтателя, — Сторция хихикнула с притворным весельем, потянувшись к чайнику, чтобы разлить по чашкам горячий чай, чей душистый аромат стал отчётливо слышен в воздухе и вернул Эмилии ясность сознания. Она припала губами к чашке как путник в пустыне, увидевший кромку воды в оазисе, и напряжённое чаепитие спасло её от дальнейшего разговора с родителями, как и спасло от собственных мыслей, на мгновение уступивших место реальным ощущениям - Эмилия все это время не осознавала, что действительно была голодна. Может, странное чувство, крутившее живот - всего лишь жажда пищи?       Молчание, повисшее над столом, можно было назвать неловким, но Эмилии оно принесло успокоение. Она не смотрела на лица родителей, боясь, что в её взгляде они прочтут совсем неожиданные для них - и для неё самой - эмоции, и вместо этого она принялась осматривать цветущий сад, который иногда еще виделся ей потускневшим, полным запаха гари, от которого слезились глаза. Яркие цвета прекрасных лепестков разрушали однотонность зелени - неизменной части общей картины жизни и цветения, и Эмилия пыталась с головой погрузиться в повторение названия каждого цветка, который попадался ей на глаза. Холосы, кровавые розы, амариллисы...       Взгляд Эмилии остановился на одной из клумб неподалёку от беседки. Сердце отчего-то пропустило удар, когда Эмилия увидела белоснежные, почти прозрачные хрустальные лепестки маленьких невзрачных цветочков. Эмилия ощутила как пересохло в горле, язык прилип к небу.       Тимории. Тимории, тимории, тимории...       "Они росли на заднем дворе резиденции...Когда шёл дождь, казалось, что весь сад искрился от капель воды".       Чей-то голос гулким болезненным эхом раздался в сознании. Эмилия смотрела на цветы, словно не могла насытиться их видом, и повторяла про себя эти слова каждый раз, пытаясь найти ответ на вопрос, чей голос звучал в голове, но каждый раз разгадка ускользала тогда, когда Эмилия цеплялась за неё кончиками пальцев. В памяти мелькали обрывки чужого образа: янтарные глаза в обрамлении длинных белоснежных ресниц, точно сердцевина цветка тимории в окружении венчика из белоснежных листьев; вытянутые в строгую линию губы; волны будто бы вылепленных из снега волос. Однако отдельные части не желали сливаться в единый образ. Неудача была столь ощутимой, что Эмилия чувствовала боль во всем теле - и в сердце особенно, понимая с почти детской досадой, от которой хотелось кричать, что голос в голове так и не будет иметь обладателя. Что это - снова воспоминание, разорванное в клочья письмо, которое никак не собрать.       На смену отчаянию пришло подозрение. Тимории... Разве тимории не растут в холодном климате? Эмилия точно помнила, что когда-то у неё уже были попытки посадить эти чудесные цветы в саду особняка, но тёплое солнце средней части империи Аврора было к ним неласково, оттого Эмилия скоро обнаружила их поникших, пригнувшихся к земле, с иссохшими лепестками, утерявшими свою сказочную прозрачность.       —... Эмилия!       Эмилия вздрогнула, повернула голову. Судя по лицу обратившейся к ней Сторции и взглядам родителей, старшая сестра звала её уже в течение какого-то времени, пока Эмилия была погружена в себя. Эмилия снова ощутила гадкую муть, образовавшуюся в груди - теперь уже от смущения и какого-то странного страха, что её поведение может вызвать какие-то подозрения. Но... Чего ей бояться? Это ведь её семья?       Сторция, увидев потерянное выражение лица сестры, слегка помрачнела, но выдохнула почти отчаянно и со смирением, поддавшись вперёд, чтобы положить руку на напряжённое плечо Эмилия. Старшая Вассини криво улыбнулась, видимо желая выразить поддержку, но Эмилия от её улыбки почувствовала себя ещё более неважно - словно Сторция улыбалась через силу.       —Я и отец собираемся поехать на охоту с другими аристократами. Ты с нами? — Поинтересовалась она с наигранным непринуждением. Упоминание об охоте послало по позвоночнику волну мурашек, и, прежде чем Эмилия успела осознать это, с её языка сорвалось имя:       —Герцог Игнис тоже поедет? — Герцог... Игнис? По какому-то неведомому приказу перед глазами Эмилии появились отрывки неясного образа: рыжие, почти алые волосы, почти сияющие подобно пламени; задорная улыбка и жёлтые камешки бесхитростных глаз, но... Все эти части, как и до этого, не складывались в цельную картину - тем не менее этих обрывков далёких воспоминаний было достаточно, чтобы Эмилия ощутила в груди щемящую, из ниоткуда взявшуюся тоску.       Смятение, нашедшее место в её душе, отразилось на лицах окружавших её. Агнесса Вассини повернулась к Бенедикту, изящно вздернув чёрную бровь; глава рода Вассини нахмурился ещё сильнее, и Эмилии показалось, что в его взгляде она увидела отнюдь не самый тёплый и ласковый огонек; Сторция казалось потерянной, но отреагировала куда мягче - лишь её улыбка стала ещё более натянутой.       —... Кто? Эмилия, все точно хорошо?       Эмилия прикусила нижнюю губу, судорожно втянула воздух. Действительно... Кто? Чья это фамилия? Почему она звучала так знакомо, чей образ всплыл в памяти, как вообще этот неизвестный человек связан с охотой и почему его присутствие почему-то показалось Эмилии необходимым? Почему он - первое, что всплыло в её сознании при упоминании охоты? Эмилия покачала головой, потерла гудящие виски. Раздиравшие её сомнения стали почти невыносимым - настолько, что от них разрывалась голова, и Эмилия не представляла, куда себя деть, где укрыться от этих навязчивых мыслей, сбивающих её с толку?       Находиться под этими взглядами становилось невыносимо. Эмилия рывком поднялась, чуть не уронив стоявшую рядом полупустую чашку, и, не поднимая взгляда от земли, прошептала сбивчивое "извините, я плохо себя чувствую". Наверное, она выглядела как никогда странно, пока в спешке направлялась прочь от беседки вглубь сада, петляя по знакомым дорожкам, вместе с тем заводящим её в неизвестные чащи благоухающих зарослей. Эмилия остановилась только тогда, когда единственным звуком вокруг стало её собственное дыхание. Прислонившись к стволу дерева, бесцеремонно осела на землю, не заботясь о сохранности чистоты дорогого платья. Корсет душил - настолько, что Эмилия с силой впилась в него пальцами, пытаясь разорвать в клочья гнусные оковы, сжавшие грудную клетку. Быстро поняла, что это - дело заведомо провальное, и бессильно опустила руки, подтянула к себе колени, зарывшись в шуршащие складки алой ткани.       Птичье пение отрезвило, но не до конца. Эмилии все еще казалось, что её бил лихорадочный жар. Сквозь хрупкую тишину, иногда наступавшую тогда, когда замолкала трель птиц и ветер не игрался в густых листве и зарослях, до Эмилии доносились странные голоса, но они раздавались где-то внутри - в её голове. И их зов был таким отчаянным, несмотря на то, что Эмилия с трудом различала суть их звучания, что сердце Эмилии разбивалось на осколки, впивающиеся во внутренности.       "... Извините... Пожалуйста... Глаза... "       "Я так глупа... Должна была... Оставить... Радуйся, он... Прости меня... "       "Вернитесь... Не сдавайтесь... Вернитесь к ним... Вернитесь ко мне... "       Эмилия зажала рот ладонью. Тоска становилась почти невыносимой. От боли хотелось разбить себе голову о землю. Разрываемые чувства и мысли сводили с ума, заставляли почти сумасшедше метаться из угла в угол в отчаянной попытке найти спасение. Эмилия не понимала, что все это значит. Почти окружающая её счастливая реальность отталкивала, почему голоса в голове манили, даже если они были полны страданий и не находили себе места, тревожные, беспокойные, как и она сейчас - неужели она поддавалась их зову?       Эмилия приподняла голову. Напротив себя увидела чей-то силуэт, неподвижно стоявший в ожидании чего-то. Эмилия торопливо подняла голову, когда сердце при виде этого человека почему-то подскочило к самому горлу, трепет радостный и одновременно выдававший страх свёл конечности, но силуэт исчез, стоило порыву ветра пронести перед её глазами игриво сорванный листок. Эмилия втянула носом воздух. Морозная свежесть, чуждая купающемуся в тепле летнему саду, освежила мечущийся разум, отдалась в груди неясным спокойствием и осела где-то на дне лёгких, охлаждая разгоряченное тело.       —Эмилия!       Эмилия повернула голову на звук голоса. Удивление всколыхнулось внутри, когда, почему-то ожидая увидеть фигуру Сторции, Эмилия увидела направлявшуюся к ней Агнессу Вассини. Спокойное лицо женщины не скрывало, однако её беспокойство. Какое-то время они смотрели друга на друга: Агнесса, застыв напротив дочери, - пристально и как-то неловко, Эмилия - с непонятным ощущением, в котором смешались радость и недоверие. Её сердце тянулось к этой женщине, как тянется ребенок к матери - ребенок к матери, оставившей её. Но Агнесса ведь её не оставляла?       Агнесса наконец слабо выдохнула. Она, чопорная, чистоплотная, опустилась на колени напротив дочери, потянулась к ней. Эмилия вздрогнула, когда пальцы матери коснулись её. Поддалась, когда она привлекла её ближе к себе, и Эмилия уткнулась носом в её обнажённую ключицу, вдыхая аромат дорогих духов.       —Я понимаю, что ты устала, моя дорогая, — ласково прошептала Агнесса, потянувшись в волосам Эмилии. Она неторопливо распускала изящную прическу, пропускала сквозь пальцы длинные чёрные локоны, массировала кожу потяжелевшей головы. — Ты так много делаешь для всех нас, моя дорогая Эмилия... Извини, если ты не получаешь достаточно тепла в ответ. Тебе нужно отдохнуть. На какое-то время забыться, отойти от всего... Расслабиться и... Отпустить, — её успокаивающий голос насылал дремоту вместе с теплыми лучами солнца, робко выглянувшего из-за древесных крон. Голос Агнессы был тихим, и вместе с тем он заглушил для Эмилии все остальные звуки: пение птиц, шелест травы. Звук голосов в голове. — Ты все это время так долго бежала... Делала все, чтобы добиться своего счастья, но что ты получила в ответ? Скитание... Постоянный поиск возможности скрыться... Твоё место не в тени, моя дорогая. Оно - под светом. Там, где тебя будут видеть все. Где твои труды и старания не напрасны...       Слова матери, ласковые и мягкие, однако же нещадно били в нужные точки, и из груди расслабившейся в тепле родного тела Эмилии вырвался всхлип. Нежные руки, обвивающие её, напомнили давно забытое ощущение, берущее своё начало из детства - короткое, как взмах крыльев бабочки, мимолетное, как мгновение. А затем оно охладело, покрылось ледяной коркой. И кожа материнской груди, которую Эмилия ощущала, зарывшись в её плечо лицом, неожиданно тоже похолодела настолько, что страх закрался в груди. Холодная, как труп.       Но её слова, её ласковый шепот... Эмилия чувствовала поднимающиеся от бессилия рыдания, чувствовала, как расслабляется все сильнее, как истома наполняет тело.       —Я, папа, Сторция - вот, кто ценит и любит тебя по-настоящему, моя дорогая... Пойдем, останься с нами. Ты можешь поехать завтра на охоту. Можешь остаться со мной и мы будем целыми днями гулять в саду... Только скажи, что хочешь этого, Эмилия. И больше никаких страданий. Ты дома.       Как соблазнительно звучали эти речи. Эмилия не помнила, от чего бежала, почему страдала, но точно знала, что так и было всю её жизнь. Остаться здесь. Дома. В тепле родных людей, под надёжным крылом, укроющим от любого ветра.       —Я...— Слова почти сорвались с её губ, грудь наполнилась лёгкостью, Эмилия ощутила себя окрыленной, прикрыв глаза и прижавшись к матери ближе...       Её вывели из транса хлесткой пощечиной. Эмилия отстранилась - точнее была откинута силой удара, но не ощутила твёрдости древесного ствола за своей спиной - наоборот, погрузилась в пучину ледяной воды, заставившей её широко раскрыть глаза. Эмилия раскрыла губы в беззвучном крике. Ледяной поток обжег лёгкие. В окружающей её глубине Эмилия почувствовала, как к её щекам прижались чьи-то теплые руки и увидела... Девушка. Серьёзные голубые глаза, чей взгляд таил в себе невероятную тяжесть несмотря на юные черты лица; поднимающиеся в водяной толще светлые волосы; бледная кожа, будто бы искрящаяся на фоне окружающей их черноты.       "Госпожа Вассини!"       Её громкий голос заставил Эмилию поморщиться, но девушка не отпускала её лица, заставляя смотреть ей в глаза. Прямо перед Эмилией её прекрасное лицо меняло черты, принимая знакомые облики: обрамленное иссиня-черными волосами лицо Сторции, искажённое напряжением и строгостью; лицо суровой незнакомки с миндалевидными пустыми глазами; почти точная копия того лица, которое Эмилия видела считанные мгновения назад и ещё десятки лиц, знакомых и чужих одновременно. Они все говорили что-то. Они звали её по имени. Они нуждались в ней, и в их словах Эмилия различала отголоски раннее слышанных ею фраз.       Лицо незнакомой девушки изменилось, приняло новый облик. Эмилия застыла, не вырываясь, не сопротивляясь течению, уносящему её на самое дно, когда столкнулась взглядом с суровыми янтарными глазами в обрамлении будто бы покрытых инеем ресниц. Эмилия, кажется, даже не дышала, когда холодные черты лица молодой женщины перед ней неожиданно смягчились, преисполнились какой-то тоски, которая показалась Эмилии... Неправильной. Неподходящей ей.       "Госпожа Вассини,прошу, будьте сильной", — бархатный голос раздался у неё в голове, и Эмилия поняла,что он принадлежал это женщине, даже если она, не отводя глаз, смотрела на Эмилию, не размыкая рта. — "Не поддавайтесь этой дурманящей сладости в вашей крови. Вы еще нужны нам. Прошу, вернитесь к своей сестре, к её высочеству, Кармилле, вашим слугам, госпоже Игнис и госпоже Радмус, которых вы обещали отыскать. Вернитесь к ним. Госпожа Вассини... Нет... Эмилия... Вернитесь ко мне".       Эмилия набрала полную грудь воды. Лицо девушки снова изменилось, приняв прежний облик, но Эмилия еще видела горящий янтарный огонек в её голубых глазах, и лихорадочные мысли в голове неожиданно встали на свои места, и среди них вспомнились абсолютно все имена, упоминание которых в груди отдавалось болью. Иветта. Сторция. Кармилла. Марго.       Винтер.       Эмилия хотела сказать что-то еще, какая-то мысль промелькнула в её сознании, но ускользнула. Однако лицо девушки перед ней расплылось в мягкой улыбке.       "Ваша история еще не закончена, госпожа Вассини. Чего вы хотите: вернуться домой, там, где вас по-настоящему ждут, или остаться в объятиях ядовитого сна, несущего вам смерть?"       Этот вопрос - это бескорыстная готовность исполнить самое сокровенное желание - пробудил в Эмилии далёкое воспоминание. Такая же чернота. Такой же холод. А затем - теплые любящие объятия, почти такие же теплые, как руки девушки у неё на щеках. Эмилия закрыла глаза. Она чувствовала, как спину ей царапают чьи-то когти, нашептывают сладкие речи голос матери, отца, сестры, но Эмилия уже видела истину. Помнила её. И Эмилия, собрав всю силу, которая осталась в её теле, подалась вперёд, ухватившись пальцами за вздымающуюся белоснежную ткань, окутывавшую тело девушки напротив - ухватилась за проникший в ледяную толщу тёплый живой луч.       Она уже знала ответ. —       Эмилия открыла глаза - осторожно, тяжело, по ощущениям продираясь сквозь тернии, но тогда, когда она увидела незнакомый потолок, почувствовала незнакомую постель и, самое главное, полной грудью вдохнула невесомый аромат хвои и горной свежести, Эмилия не смогла сдержать улыбки. Как странно. Тогда, когда она в своём лихорадочном бреду очнулась в своей собственной комнате, она не испытывала такой всепоглощающей радости, как сейчас, приходя в себя, восстанавливая по кусочкам разрозненные мысли в попытке понять, где она находится. Однако Эмилия радовалась не тому, что была вдалеке от дома. Она радовалась своей очередной победе. Она жива. Снова.       Пронзившая живот боль заставила Эмилию упасть обратно на подушки, когда она предприняла первую попытку приподняться. Раздражённый стон вырвался из глубин её горла, отскочил от холодных, погруженных в томительное молчание стен, и Эмилия, крепко зажмурившись, на обратной стороне век увидела картины прошлого: разъяренное лицо Проде, наносящего удары, его гадкую ухмылку. Снова ощутила прорывающуюся внутрь сталь отравленного кинжала, и её рука скользнула под одеяло, коснулась перебинтованного торса прямо над тем местом, где сквозь перевязку, казалось, ощущался жар. Эмилия тяжело выдохнула, открыла глаза. Да, теперь пробуждение уж точно было похоже на реальное. Впрочем, она ожидала худшего: по сравнению с тем, что она ощущала тогда, когда яд только попал в рану, когда только кинжал бессовестно вторгся в её тело, ноющая боль сейчас была цветочками и приносила какое-то... Успокоение. По крайней мере, она была знаком того, что Эмилия действительно была жива. Выпуталась из лап смерти еще на стадии того, когда её уже начал забирать в свои объятия ядовитый бред. Это, без сомнения, был повод для гордости.       Хотя, Эмилия понимала - она не смогла бы выбраться из забытья без чужой помощи. Картины семейной идиллии мелькали перед глазами, наполняли грудь тоской, и Эмилия поймала себя на том, что закрывает глаза и лежит так неподвижно какие-то несколько минут с надеждой, что она снова окунется в тот чудесный сон... А потом она вспоминала опаливший её кожу холод тела матери, и все сладкие мечты разбивались вдребезги. Нет. Все это - просто сон. А Эмилии хотелось с этим жить. Но раз подобное ей было недоступно - ей не принадлежало - тогда не стоило за этим гоняться.       Эмилия, как ни хотела, не могла вспомнить всего, что было после того, как она погрузилась в бездонную ледяную пучину. Её измученное тело носило на себе следы борьбы: физической и душевной - но кто способствовал её победе во втором поединке Эмилия не помнила. Лишь слышала голоса, но все они были ей знакомы, и чувствовала тепло чужих касаний, но не помнила лица.       Эмилия пыталась приподняться снова, воспроизводя в своем сознании обрывки видения. Только сейчас задела рукой нечто, лежавшее у неё под боком на кровати, и с удивлением обнаружила маленького мишку с очаровательным бантиком из золотой ленты на шее. Между его маленьких лапок лежал небольшой клочок бумаги, и неряшливым детским почерком было выведено наивное и невинное:"Поправляйтесь быстрее, тётя Ворчунья. Я и Ветто очень по вам скучаем". Улыбка сама собой растянула губы почти до боли в скулах. Эмилия слабо почесала медвежонка за ухом, чувствуя расползающееся в груди тепло. Подумать только. Её и правда ждали. Да и не кто-то, а сам Ричард Хермоса и его верная защитница - вот уж точно, великая честь.       Эмилия снова опустила взгляд на игрушку у себя в руках. Перечитала короткое послание, но не нашла там еще одного имени, и почему-то улыбка сошла с губ сама собой. Ричард и Ветто, может, ее и ждали... Но ждала ли сама хозяйка этого дома? Эмилия не знала, почему её это так тревожило, да и разбираться в этом сейчас, когда она все еще чувствовала себя жижей без сил поддерживать какую-то четкую форму, у неё не было желания. Возможно потому, что она еще помнила, как Винтер крепко прижимала её к себе, пока Эмилия в бреду шептала название противоядия, прежде чем погрузиться в беспамятство; может потому что её слова гулким эхом отдавались в ушах. Но что, если это - всего лишь вежливость? Даже если эта вежливость звучала столь проникновенно, даже если она выдавала скрывающуюся за словами слабость...       Эмилия поджала губы, покачала головой. Задержав дыхание, наконец приподнялась окончательно и сразу же почувствовала себя выжатой, как спелый фрукт. На прикроватных тумбочках в, как оказалось, её покоях, стояли разные полупустые и полные склянки, таз с водой, на краю которого висела мокрая тряпка(видимо, все же в её беспамятстве её бил страшный озноб, который наблюдавшие за её состоянием лекари пытались победить все это время). Во всем остальном атмосфера в комнате царила унылая и мрачная. По углам скопилась тень, лунный свет слабо проникал сквозь закрытые шторы и угасал, перетекая в поток света стоявшей на столе неподалёку свечи. Пытаясь вернуть ослабевшему силу стойкость, Эмилия размышляла над тем, сколько она пролежала вот так, неподвижно. В её сне время текло неумолимо быстро, события сменялись одно другим, но по ощущениям Эмилия спала вовсе не несколько минут или хотя бы день. Учитывая, каким сильным был яд финис(именно поэтому они и выбрали его в прошлом, намереваясь отравить императора, потому что этот яд обычно не оставлял и шанса на выживание), Эмилия предполагала, что, если она не умерла, то, наверное, была как раз на грани смерти. Возможно, пролежи она чуть дольше - поддайся она ласковым речам из сна - то её тело выносили бы из этой комнаты, так и не дождавшись пробуждения...       Эмилия прижала руку к животу, пытаясь этим жестом успокоить боль. Рана ныла и напоминала себе скорее из-за того, что тело, которому она принадлежала, не двигалось долгое время, и потревоженные и без того разорванные мышцы возмущались этой попытке сделать уверенные движения. Эмилия, однако, лишь прикусила губу до металлического привкуса на языке, продолжая выпрямляться над постелью. Некогда ровная спина сейчас горбилась, словно Эмилия тащила на своих плечах тяжесть всего мира. Она, наверное, и лицом выглядела не лучше, но зеркало стояло непозволительно далеко, да и внешний вид - последнее о чем она могла заботиться сейчас. Жива - и-то хорошо, а уж наружную красоту она могла себе вернуть.       За потоком мыслей у себя в голове, разрывающейся ещё и от натуги, Эмилия не услышала, как открылась дверей. Она вернулась в реальность, отвлекшись от боли, лишь тогда, когда резкий звук разбившейся посуды беспощадно ударил по вискам почти до треска. Эмилия сморщилась, подняла на гостей её покоев недовольный взгляд, но сразу же изменилась в лице, когда увидела застывшую в дверном проёме Сторцию, чьи руки остановились в положении, в котором старшая некогда держала упавший к её ногам поднос; позади неё, выглядывая из-за её плеча, на Эмилию, словно на духа, смотрели притихшие слуги. В стоявшей в комнате полутьме Эмилия не могла даже примерно понять, радуются ли они картине перед ними или, наоборот, её страшатся. Да и не успела: впавшая в ступор Сторция выбралась из него довольно быстро и в несколько шагов пересекла расстояние от двери до кровати; Эмилия ласково улыбнулась, когда Сторция, до этого двигавшаяся столь стремительно, остановилась, как испуганный зверёк, разглядывая лицо сестры неверяще-радостно, с выступившими на глазах слезами. Эмилия видела, как дрожали её руки, которыми женщина боялась коснуться слабой младшей Вассини, но Эмилия сама потянулась к ней с радостной улыбкой, и Сторция мягко и осторожно обняла Эмилию, прижимая к своей груди. Эмилия уткнулась носом в её плечо, вдохнула знакомый аромат чернил и бумаги, впитавшийся в её одежду, и вопреки боли прижалась ещё крепче, потревожив рану. Сторция ощутила её дискомфорт: отстранилась первая, но крепко обняла лицо Эмилии руками, разглядывая впавшие щеки, синяки под глазами и бледные искусанные губы. Губы Сторции дрожали, но с огромным усилием вытянулись в улыбку.       —Ты выглядишь так, словно похоронила меня, — хрипло прошептала Эмилия. Её собственный голос показался ей чужим, низким и тихим, лишённым той прежней уверенности, с которой она обыкновенно говорила, но это заставило её улыбнуться ещё шире - несмотря ни на что она все же слышала свой голос. Была жива. — Так просто ты от меня не отделаешься, дорогая сестра, — Эмилия слабо рассмеялась, о чем сразу же пожалела - мышцы живота свело, рана снова дала о себе знать, наполнив тело недовольной болью, и Эмилия вся сморщилась, издала нечленораздельное ругательство. Сторция сразу же прижала её к себе, уткнулась лицом ей в волосы, и Эмилия слышала, как в её груди булькали рыдания, которые она стойко удерживала в себе. Эмилия не понимала, почему, пока не увидела краем глаза движение и не вспомнила, что они были не одни.       Стоявшие в дверном проёме слуги, поймав на себе взгляд одной из господ, низко поклонились и торопливо покинули комнату, закрыв за собой дверь. У Эмилии не было сомнений: даже без приказа они направились сообщать чуть ли не всем жителям особняка, что младшая герцогиня Вассини, все это время пробывшая в беспамятстве на грани жизни и смерти, все же выбрала продолжать своё существование на этой земле. Эмилия уже представила, какая суматоха поднимется в некогда тихом герцогстве Хермоса после этой новости, но пока в просторных покоях были только она и Сторция, и Эмилия собиралась воспользоваться этим.       Приятно было видеть Сторцию такой: пусть уставшей, пусть вымученной переживаниями за сестру, пусть ссутулившейся и бледной, но живой, невредимой. Эмилия вспомнила опасность, висевшую над сестрой, когда ей сообщили о пожаре в особняке Вассини; вспомнила, как терзалась переживаниями за жизнь Сторции, находясь от неё ужасно далеко, в безопасности, когда как старшая сестра могла в любой момент оказаться в цепких лапах врага.       Впрочем, как оказалось, даже в герцогстве Хермоса Эмилия не смогла найти спасения. Разгневанное лицо Проде, искажённое звериной яростью, ещё стояло у неё перед глазами, но Эмилия покачала головой. Она подумает о нём позже. Он недостоин того, чтобы отвлекаться на него во время чувственного воссоединения с дорогими людьми.       —Как ты себя чувствуешь? — Взволнованно прошептала Сторция. В тоне её голоса Эмилия отчётливо слышала тревогу, в еле уловимой дрожи - непролитые слезы и переживания, которые так и остались невысказанными. Эмилия снова ей улыбнулась, и Сторция сдалась, прижавшись губами ко лбу младшей сестры. — Когда я узнала что ты... Что он... Я... Боги, я так испугалась... Я бросила все: работу, особняк, дворец, я даже забыла седло надеть на лошадь, а об экипаже не думала вовсе... Когда я увидела тебя, лежащую здесь, обескровленную... Я так испугалась... — Призналась Сторция. Слабость, вырвавшаяся наружу, напомнила Эмилии её прошлое: то, как, сидя в тюремной камере, она слышала в коридорах умоляющий голос сестры, видела её, стоящей на коленях перед императором, бьющей лбом о землю у его ног, просящей помилования для её сестры, единственного человека, который у неё остался. — Я так боялась, что ты не проснешься... Мне было так страшно каждый раз заходить к тебе в комнату, вглядываться в твое неподвижное тело и судорожно ловить взглядом еле-еле поднимающуюся грудь... Я боялась что больше не услышу твоего тихого дыхания... Боялась что ты умрешь, так и не увидев всех тех, кому ты была так дорога... — Эмилия почувствовала, как слезы Сторции стекали вниз по её плечу, падали в ямку ключиц, пропитывали бинты, перевязывающие грудь и живот. — Прости, что не была рядом... Мне не нужно было... Не надо было отпускать тебя... Надо было остаться с тобой. Тогда... Тогда я бы...       —Но я ведь жива, — хрипло прервала её Эмилия, заставив Сторцию встретиться с ней взглядом. Эмилия снова улыбнулась, слегка щелкнув сестру по носу. — На самом деле мне снился такой приятный сон... Там была ты, я, папа... И мама тоже, — Эмилия почувствовала тоску в груди, увидев, как расширились глаза Сторции. В её затуманенных слезами рубиновых радужках, в помутневших зрачках Эмилия видела те воспоминания, которые были недоступны ей: воспоминания о женщине, чьё тепло и чью любовь Сторции удалось сохранить в себе и нести через всю жизнь, пропуская через себя. Передавая их сестре, не познавшей материнской ласки. — Она уговаривала меня остаться. Однако... Тот мир был мне чужд. Я ему не принадлежала. И я не могла быть спокойна там, где я чувствовала себя чужой. Понимаешь, Сторция? Смерть мне чужда. Пока что. И в ближайшее время я умирать не собираюсь.       Её скучающий, беззаботный тон, скрывающий за собой тяжесть пережитого, заставил Сторцию обреченно покачать головой, но улыбнуться вымученно и слабо, вытирая покрасневшие уголки глаз.       —Сумасшедшая, ты чуть не умерла... И так спокойно говоришь об этом... С тобой нельзя быть серьёзной, Эмилия, — издала она невнятный смешок, снова уткнувшись в плечо сестры. Эмилия похлопала её по макушке, выдохнула тяжело и вместе с тем облегчённо, наконец-то почувствовав себя на своём месте.       —Кажется, ты и без меня настрадалась достаточно. Не пора ли прекращать?       —Не только я, — снова покачала головой Сторция. Сжимая руки сестры, она выпрямилась, заглядывая ей в глаза. — За те три дня, что ты пролежала без сознания, новость о твоем ранении уже вышла за пределы герцогства Хермоса. Её Высочество и Кармилла уже направляются сюда, некоторые герцоги тоже выразили желание приехать... А теперь, когда слуги разнесут весть о том, что ты очнулась, приедут, кажется, все без исключения.       —Три дня... — Повторила Эмилия, и тело в ответ на это откровение отозвалось тупой болью в отвыкших от движения мышцах. Эмилия нахмурилась, разминая сгорбленные плечи - выпрямиться полностью все также не позволяла рана. — Неудивительно, что вы все меня уже похоронили, — с мрачным весельем добавила она.       —По словам лекарей, то, что яд в твоем теле удалось вывести полностью - уже чудо. Прогнозы давали удручающие, что, несмотря на успех, сильнодействующий финис уже подействовал на многие твои органы - ты действительно была на грани. То, что ты очнулась... — Сторция ласково коснулась щеки сестры. — Настоящее благословение богов. И твоя внутренняя сила - тоже. Ты молодец, Эмилия. Мы все переживали и молились за тебя, и наши молитвы не были напрасны.       Эмилии хотелось бы сказать, что перспектива умирать второй раз просто не показалась ей такой уж привлекательной, но она лишь отрезвляюще прикупила язык, заставляя себя молчать - Сторция может и не поверит ей, но как бы люди не начали думать, что яд подействовал на её сознание и свёл молодую Вассини с ума - клеймо сумасшедшей на всю жизнь ей уж точно получить не хотелось.       Однако Эмилия быстро переключилась на другую мысль. Её пристальный взгляд слегка озадачил Сторцию, наклонившую голову вбок, пока Эмилия пыталась подобрать нужные слова.       —Все, — подчеркнула она, шутливо фыркнув, когда как в груди заскреблось дикой кошкой беспокойство, какое-то странное переживание. — Неужели её светлость Винтер Хермоса тоже за меня беспокоилась? Вот уж действительно - чудо... — Понизила она голос, состроив подозрительное выражение лица. Однако помрачневшее лицо Сторции, её отяжелевший взгляд и то, как в тонкую линию сжались её губы, Эмилии совсем не понравилось. — Сторция? Что случилось?       Сторция невольно взглянула в сторону закрытой двери, как-то тяжело втянула носом воздух, беспорядочно поглаживая кожу ладони сестры. Её изменившееся настроение совсем не понравилось Эмилии, как и не понравилось зародившееся в груди ощущение тревоги. Неужели с Винтер что-то случилось?       Сторция молчала долго - настолько, что терпение Эмилии дало трещину.       —Я хочу с ней встретиться, — произнесла Эмилия, поддавшись вперёд, но Сторция остановила её, мягко придержав за плечи.       —Госпожа Хермоса... Она ни с кем не встречалась после допроса Проде. И... Не думаю, что захочет ещё какое-то время, — уклончиво ответила Сторция. Упоминание имени Винтер в одной фразе с именем Проде пробудило внутри Эмилии жгучее недовольство.       —Я хочу узнать у неё подробности допроса. В конце концов, он мой бывший союзник. И мой несостоявшийся убийца, — мрачно добавила она. Пересекая попытки Сторции сказать ещё что-то, добавила: — Хочу узнать из первых уст. Что-то мне подсказывает, что её светлость была ответственна за этот допрос.       Решительное выражение лица Эмилии подсказало Сторции, что отговаривать её от этого будет бесполезно. Старшая Вассини снова тяжело вздохнула, снова оглянулась на дверь, и медленно кивнула, крепко сжав руку сестры.       —Я попрошу слуг помочь тебе подготовиться. — И добавила чуть тише, опустив взгляд: — Возможно, ты сможешь ей помочь.