Сладость вина и горечь на кончике языка

      Слова Сторции Эмилию насторожили, но, несмотря на все попытки хоть как-то разговорить помрачневшую сестру, младшей Вассини это сделать не удалось. Все то время, что взволнованные слуги, пытавшиеся скрыть свою радость за масками равнодушия и почтения, подготавливали её к предстоящей встрече(помогали надеть лёгкую ночную сорочку, чтобы прикрыть остальную наготу, но не потревожить рану каким-либо давлением, пытались уменьшить боль в области живота с помощью средств, учтиво предложенных лекарями,хотя, конечно, от дискомфорта избавиться все равно не вышло), Сторция молчаливо и угрюмо стояла в стороне, пристально наблюдая за тем, чтобы слуги не причинили младшей герцогине боль, и Эмилия, разглядывая её лицо, пыталась понять, чем вызвана эта мрачность: беспокойством за упрямство сестры, или же чем-то другим...       Эмилия волновалась, когда в последний раз взглянула на себя в зеркало. Смертельную усталость и впавшие щеки с мешками под глазами убрать и скрыть, конечно, не удалось, но Эмилия уже не выглядела как труп, и на её лице, кажется, уже начинал проявляться лёгкий румянец жизни, однако слабость все еще чувствовалась в каждой части тела. Эмилия уже начала сомневаться, правильное ли решение она приняла, но, глядя на лицо сестры, понимала - назад она повернуть не собирается. Конечно, ходить уверенно без поддержки она ещё не могла: рана, потревоженная движениями, то и дело напоминала о себе пронзающей болью, от которой в горле, казалось, снова начинала собираться кровь, но Эмилия обнаружила, что все не так уж и плохо. Видимо, к её лечению были привлечены лучшие лекари, каких удалось найти в такой ограниченный срок. Или, может, кинжал, вопреки желанию Проде, не задел каких-то жизненно важных органов. Говоря о яде... Раз он не убил ее сразу, значит распространялся очень медленно - достаточно, чтобы его удалось обезвредить противоядием. Говоря обобщенно, Эмилия пусть и была тяжело ранена, но выкарабкаться сумела. А боль в области живота... Не сравнится с тем, что она испытывала в своём беспамятстве, когда от сотни голосов в голове, от непонимания и не знания, куда бежать, тело сводили судороги.       Сторция взглянула на нее ещё раз, когда Эмилия, поддерживаемая слугами, подошла к ней. В глазах сестры Эмилия увидела немой вопрос, сомнение в твёрдости чужого решения, но младшая Вассини лишь сухо и собранно кивнула, показывая, что отступать она не намерена. Сторция еле слышно выдохнула. Приняв сестру из рук слуг, осторожно и медленно повела её прочь из комнаты, накинув на плечи собственный жилет, чтобы укрыть молодую женщину от пронзительного холода, гулявшего по коридорам особняка.       Когда Эмилия только прибыла сюда, все ей казалось мрачным, унылым и меланхоличным - апогеем странной горечи, которая чувствовалась в каждом уголке этого величественного места. Однако сейчас высокие стены, окутанные тенями, закрытые шторами окна, не пропускавшие тусклый лунный свет, гробовая тишина, стоявшая в коридорах, не нарушаемая даже малейшим шорохом , вводили в куда большую апатию, чем когда Эмилия впервые здесь оказалась. Даже снаружи, в окружавших резиденцию горах и лесах, не было слышно ни воя диких зверей, ни шелеста сбегавшего с крутых склонов снега - абсолютное молчание. Почти скорбящее. Эмилии это не нравилось. Каким-то образом мрачность Сторции и столь резкое преображение особняка были связаны с Винтер, но Эмилия ещё не до конца понимала, как именно. Идущая рядом старшая Вассини молчала и, казалось, даже не дышала, осторожно и медленно двигаясь в полутьме. Эмилия повернула голову. Именно здесь, недалеко от своей комнаты, она встретила, как казалось тогда, смертельный удар. Она видела на полу царапины, оставленные мечом Проде, пытавшегося её убить - и именно от него Эмилия ждала смерть. Этот шакал действительно спланировал все - вплоть до того, что спрятал у себя кинжал с пропитанным ядом лезвием. Однако один из вопросов все еще оставался открытым: почему он так опрометчиво пришёл за ней? Неужели его желание мести было выше здравого смысла(если тот у него вообще был)? Эмилия покачала головой. Допрос Проде, по словам Сторции, уже состоялся. У его судьбы был один конец: смерть. Но вот когда она наступила - Эмилии ещё предстояло выяснить.       Прошла целая вечность, когда они, наконец, остановились напротив дверей, ведущих в кабинет Винтер. Эмилия застыла, как вкопанная. Бурлившее в груди волнение всколыхнулось с новой силой от предстоящей встречи, и Эмилией овладел... Странный страх. Чего она боялась? Разве у неё были какие-то ожидания? На самом деле нет, но окружавшая её давящая мрачность сыграла своё дело, пошатнула и без того лишенную твёрдой опоры уверенность. Эмилия занесла слегка дрожащую руку, но Сторция остановила её тихим, хриплым шепотом:       —Нет смысла стучать. Она не откроет, — сухо произнесла она, и Эмилия сразу же опустила руку. Прекрасно, теперь ей придется врываться без стука. Конечно, такой опыт у неё уже был, но делать это сейчас, когда все вокруг ощутимо дышало напряжением, отчего-то не хотелось. Сторция тем временем слегка ослабила свою хватку на её талии, привлекая к себе внимание. Рубиновые глаза сестры в темноте сияли неприкрытым беспокойством. — Ты точно хочешь войти одна? Я могу пойти с тобой.       Эмилия, несмотря на страх, покачала головой удивительно быстро и твердо. Мысли о том, что за этими дверьми её ожидало зрелище, не предназначенное для чужих глаз(да и для её, признаться, тоже) стойко укоренилось в душе. И Эмилии не хотелось, чтобы кто-то ещё, кроме неё, видел это. Эмилия мягко отстранилась, опираясь на дверную ручку. Слабо и ободряюще улыбнулась, прежде чем, приоткрыв с тихим скрипом дверь, скользнуть внутрь неловко и слегка пошатываясь от потери твёрдой опоры в виде человеческого тела.       Окружившие её темнота и молчание были удушающими - впрочем, это была, кажется, единственная комната, где большие окна не были прикрыты шторами. Тусклый лунный свет показался сейчас, после мрака коридоров, ярче солнца. Привыкшие к темноте глаза сразу же выцепили непривычную, чужую обстановку: разбросанные по полу вещи, разлетевшиеся в разные сторону бумаги. Эмилия осторожно шагнула вперёд, но её нога наткнулась на что-то витиеватое и холодное. Опустив взгляд, молодая женщина с удивлением увидела на полу перед собой портрет - тот самый, некогда висевший в самом тёмном углу кабинета герцогини Хермоса. С холста в обрамлении золотой рамы на Эмилию смотрели знакомые спокойные изумрудные глаза красивой молодой женщины, с собранными в свободную косу иссиня-черными волосами. А рядом с ней... Эмилия втянула носом воздух. В человеке, в котором ранее легко можно было угадать мужчину с изуродованным чьим-то умыслом лицом, Эмилия не могла рассмотреть ничего, что напоминало бы о нём. По всей длине его некогда статного тела проходила длинная полоса, оставленная кинжалом, словно кто-то в порыве ярости хотел вырезать его из этого портрета, оставив лишь зияющую дыру.       Эмилия подняла взгляд. Рабочий стол Винтер пустовал - все предметы, украшавшие его, были сметены и теперь позабытые лежали на полу. Чернила в перевёрнутой чернильнице растеклись по полу, пропитали край ковра и парочку бумаг; книги, раскрытые, некоторые с сломанными корешками, лежали на полу. Эмилия вгляделась. На фоне окна отчётливо выделялся силуэт кресла. И на его подлокотнике, если присмотреться, можно было безошибочно отличить безвольно лежавшую без движения изящную руку. Эмилия прикусила губу. Винтер не отреагировала на её появление, хотя Эмилия не старалась быть тихой. Может, она спала? Однако Эмилия прислушалась - и услышала дыхание. Сбивчивое и судорожное. Совсем не так дышит погруженный в беспамятство человек.       —Госпожа Хермоса? — Наконец подала она голос. В звенящей тишине он показался ей ужасно громким, хотя планировался не громче шепота. Винтер, однако, никак не отреагировала, и Эмилия сделала осторожный шаг вперед, переступая через портрет, разбросанные книги, стараясь не заляпаться в пятне уже подсохших чернил - видимо сей беспорядок сохранялся в течение долгого времени. Возможно, нескольких часов. Возможно, целого дня.       Эмилия прошла мимо стола. Остановилась напротив кресла, незаметно втянув носом воздух. Винтер действительно казалась спящей: опушённая голова не позволяла рассмотреть её лицо, тело казалось безвольным, но Эмилия видела мелкое подрагивание её ссутулившихся плеч - непростительная слабость, которая ударила по сердцу Эмилии. Винтер выглядела... Такой уставшей. Слабой, потерявшей прежнюю уверенность. Эмилия слышала её тихое бормотание, но не могла разобрать ни слова. Тихо и осторожно, стараясь не потревожить, Эмилия, превозмогая боль, опустилась перед креслом на колени, наклоняясь, чтобы заглянуть в лицо Винтер...       И застыла, как вкопанная, не в силах поверить своим глазам. Что-то внутри хрустнуло - откололось, послав по телу волну дрожи, от которой волосы на голове встали дыбом, а руки крупно задрожали.       Эта женщина, дрожащая, устремившая пустой взгляд широко распахнутых красных глаз куда-то в пустоту, осунувшаяся, сгорбленная, потерянная, была кем угодно, но не Винтер Хермоса. В этих спутанных волосах, в застывших на щеках дорожках пролитых слез, в проявившихся почти старческих морщинах, в бледных искусанных в кровь губах не было ничего от той величественной, гордой, спокойной и уверенной в себе герцогини Хермоса, повелительницы Северного региона империи Аврора. На её всегда равнодушном лице отпечаталась лишь одна эмоция, но она была столь непривычно яркой для неё, что у Эмилии все внутри гадко скрутилось в тугой тошнотворный узел. Страх. Это был страх почти животный, страх сумасшедший, сводящий с ума.       —Ваша светл-...       —Я убила его.       Эмилия снова застыла, не закончив фразу. Винтер повысила голос. В этих словах было столько страха, столько отвращения. Эмилия увидела, как остекленевшие глаза Винтер приобрели осознанность, но вместо возвращения к прежней строгости и холоду младшая Вассини наблюдала за тем, как янтарные омуты туманятся от нового потока слез. Винтер обхватила голову руками, запуталась пальцами в волосах, с силой потянула, царапая кожу.       —Я убила его. Убила. Убила, — Винтер шептала это снова и снова. Она опустила одну руку, и Эмилия увидела, как дрожат её пальцы, как герцогиня Хермоса смотрит на свою чистую бледную кожу - и видела в отражении чужих глаз, как эта самая ладонь была покрыта кровью. Эмилия не понимала, смотря на неё. Винтер прикрыла свой рот, искривившийся в беззвучных рыданиях. Все её лицо исказилось, морщины стали глубже, когда Винтер содрогнулась в первый раз - слеза сбежала вниз по щеке. — Я убила Проде.       Все, что было внутри у Эмилии, упало вниз с глухим треском чего-то разбитого. Винтер задыхалась от теснивших её грудь рыданий, касалась себя руками, и слезы уже непрерывным потоком текли из её глаз. Они падали на её мятую рубашку с золотыми узорами, Эмилия чувствовала их на своём собственном лице, пока Винтер сжималась в комок, царапала себя ногтями сквозь ткань одежды и повторяла это одно слово как мантру:"убила, убила, убила".       —... Ваша светлость, — Эмилия хрипло выдохнула. Её голос привлёк внимание Винтер, и полные печали и боли глаза, устремленные на неё, пронзили сердце Эмилии острым копьём, вонзались снова и снова, лишая дыхания. Винтер выглядела такой испуганной. Такой потерянной. Такой уязвимой, как маленькая девочка, впервые столкнувшаяся с жестокостью огромного мира. Но... Почему? Что было в этом не так? Почему смерть Проде так ранила её? Неужели она испытывала сочувствие к человеку, который, и глазом не моргнув, забирал чужие жизни одну за другой? Эмилия осторожно, стараясь не спугнуть, накрыла колено Винтер своей ладонью, мягко сжала, прося сосредоточиться на ней. — Почему... Почему это вас так волнует?       Её вопрос, казалось, сделал только хуже. Винтер будто бы все это время говорила без осознания своих слов, но, поняв, что Эмилия все это время слушала её - знала, что она совершила - старшая герцогиня сжалась ещё больше, её лицо приняло ещё более ужасное выражение, полное страданий и стыда. Рыдания продолжали вырваться из её груди, смешиваясь с словами, дрожащими и слабыми.       —П-простите... Простите меня, ваша светлость... Прости меня, Эмилия, — её имя сорвалось с губ Винтер как прошение, тягучее и жалкое, когда Винтер, обхватив себя руками, наклонилась вперёд, словно желая скрыть своё лицо от пристального взгляда герцогини Вассини. — Это ужасно. Противно. Гадко. На моих руках... На моих руках - его кровь... Кровь человека... — Винтер снова посмотрела на свои руки, и ужас, отразившийся в её глазах, сделал её лицо почти восковым. — Я принесла смерть. Я убила его. Я убила его... Как он убил её когда-то...       Эмилия слушала эту исповедь, наблюдая за тем, как лицо Винтер искажается все больше - теперь уже от воспоминаний. И, наклонившись ближе, крепче сжав чужое, дрожащее колено, прошептала:       —Он? —       Доротея Хермоса- солнечный свет, проникший в мрачную чащу. Доротея Хермоса - прекрасный цветок, пробивающийся сквозь сухую, лишенную жизни ледяную землю. Доротея Хермоса - это нежные объятия и ласка, которую Винтер не испытывала никогда ни от кого.       Доротея Хермоса - младшая дочь Иренея Патéраса. Доротея Хермоса - жена Гордея Хермоса и герцогиня Хермоса. Доротея Хермоса - её мать, после тяжёлого дня в учебе всегда раскрывающая для неё свои объятия.       В ней не было ничего от матери: ни её нежных как свежая трава изумрудных глаз, ни её шелковистых прямых чёрных волос, ни мягкости её улыбки, ни открытости её души. Винтер была точной копией своего отца: тот же строгий взгляд, те же белоснежные волосы, те же резкие гордые черты, и даже голос - его же, только по-женски выше, более мелодичный. У Винтер было все от Гордея Хермоса и ничего от Доротеи Патерас. И все же именно в её объятиях Винтер находила покой, когда единственное, что она получала от Гордея Хермоса - суровый холодный взгляд сверху вниз, сухая похвала или же суровое указание на совершенные ошибки. В Доротее Патерас Винтер видела каждую черту её лица. В Гордее Хермоса - закрытую дверь его кабинета.       Гордей Хермоса не любил Доротею Патерас. Для него она была лишь символом заключённого между двумя семьями союза - той, кто продолжит его род. Доротея родила ему дочь. Хотела родить сына - зачатый младенец родился раньше срока и не прожил и дня. Гордей Хермоса не видел в Доротее Патерас ничего, кроме носительницы его фамилии, живущей в его доме, выкармливающей его наследницу - его точную копию.       Каждый день Винтер - бесконечный поток учителей с раннего возраста, с утра до самой ночи. Но каждая ночь для Винтер - тепло материнских объятий, её нежный голос, поющий старые колыбельные, и рассказывающий сказки. Винтер помнит их все наизусть. Отец говорил, что это пустая трата дара памяти. С тех пор, как он узнал, мама больше не приходила в комнату по вечерам, и Винтер засыпала одна, глядя на дверь, представляя, что она скоро войдет.       Все знают род Хермоса как людей, несущих холод и стужу суровых северных земель Элиды. Все знают их по равнодушным маскам на красивых лицах, по идеальным манерам и выточенным изо льда вежливым словам. Винтер знает, что этот наросший лёд сдерживает бурный нрав, схожий с зимней вьюгой. Безжалостной и смертоносной. Винтер знает, что Гордей Хермоса - отнюдь не самый терпеливый человек. У его терпения есть опасный предел.       Громкие крики в тишине коридоров особняка. Быстрый детский шаг, попытка открыть тяжёлую дверь. Застывший в проходе силуэт - и кровь, брызнувшая под ноги. На полу - женщина в красивом платье с покрытом кровоподтеками лицом, пытающаяся уползти как можно дальше. Над ней - искажённый яростью мужчина, хватающий за волосы, кричащий что-то невнятное громким глубоким голосом, рвущий платье, с силой впечатывающий её лицо в пол. Противный влажный хруст. Опустевшие глаза.       Винтер не двигается. Из её рук падает книга, ломается корешок. Бледнеющие губы умирающей женщины с лицом её матери, изуродованным болью и страданиями, шепчут её имя. Доротея Хермоса умирает с ним на губах, последнее, что видит - искажённое ужасом лицо своей дочери.       Глаза Гордея Хермоса пылают, когда он замечает её. Винтер бежит, не оглядывается. Холодный воздух впервые саднит лёгкие. На улице - зима, непроглядная метель, шумящая за окном. Её хватают за руку, грубо тянут к себе. Обхватывая её шею своей крупной ладонью, он шепчет, опаляя её лицо горячим дыханием, пахнущим кровью:       —Ни слова, Винтер Хермоса. Ты поняла меня? — Гордей Хермоса сжимает свои пальцы на её детской шее, его янтарные глаза - отражение её собственных - сияют животным огнём. Он весь в крови - как зверь, распротрошивший добычу. — Если ты что-нибудь вякнешь - я вышвырну тебя отсюда. Или отправлю к ней. Ты поняла?! — Он встряхивает её. Отпускает только тогда, когда она кивает, глаза закатываются от отсутствия воздуха.       Винтер лежит на полу, глядя в пустой потолок в коридоре. Грудь разрывает от страха и рыданий, но слезы беззвучно текут по лицу. Она сворачивается в клубок, тянется к нагрудному карману курточки, достаёт оттуда маленькую соломенную куклу. Кукла хранит запах полевых цветов и солнца - так пахла её мать.       После похорон Доротея Хермоса пахнет для Винтер сырой землёй, гробом из красного дерева, могильным камнем и металлическим запахом крови. У всех на устах - несчастный случай, запланированное убийство. "Наемника" повесят после похорон. Винтер - единственная, кто, глядя на лицо матери, исподлобья смотрит на отца и инстинктивно касается шеи - за чёрной траурной лентой на бледной коже краснеет след кольца чужой ладони.       Винтер живёт как птица в клетке, следит за каждым действием Гордея Хермоса и каждый раз видит его искажённое гневом лицо. Гордей Хермоса казнит каждого, кто предполагает, что смерть Доротеи Хермоса, возможно, не заказное убийство, и показательно приводит на каждую казнь дочь. У Винтер в памяти - бледные лица каждого повешеного несчастного.       В какой-то момент эти картины становятся такими яркими, что Винтер не выдерживает. Она понимает - что-то нужно менять, пока она ещё способна дышать.       Шестое число месяца Элиды - день рождения Доротеи Патерас. В этот день, в зимнюю стужу, когда на улице бушует вьюга, Винтер Хермоса преподносит ей подарок.       Спящее лицо Гордея Хермоса безмятежно и спокойно. Стоя над его кроватью, тринадцатилетняя Винтер крепко сжимает пальцы за спиной в кулак. Когда Гордей Хермоса просыпается - уже поздно. Он не успевает сказать ничего - кинжал вонзается прямо ему в грудь, туда, где бьется сердце. Его застывшее в агонии лицо отпечаталось у Винтер на веках. Она наносит удары один за другим. Слабые детские руки с силой вытаскивают и вонзают кинжал, прорывая его сквозь твёрдые мышцы и кости. Кровь окропляет белые простыни, её сорочку, течёт по лицу.       Служанка роняет потухающую свечу, когда входит, услышав неясные болезненные стоны из комнаты своего господина. Её лицо искажено ужасом, когда она видит молодую наследницу с руками по локоть в крови, смотрит в её спокойные холодные глаза.       —Гордея Хермоса больше нет, — тихо шепчет она, роняя на пол окровавленный кинжал. — Наёмник. Скажите, что это был наёмник.       Когда Винтер возвращается в свою комнату, лишь краем уха слушая сумбурный гул проснувшегося от рыданий служанки особняка, она смотрит в зеркало. В отражении, посеребрянном лунном свете, она видит его: те же холодные янтарные глаза, те же черты лица, те же белоснежные волосы, мокрые от крови. Те же руки, несущие смерть. Внутри Винтер все рушится, как башня - камень за камнем. Мёртвое лицо матери - на подкорке сознания. А точно ли это он убил её? Может, это была она сама? Его точная копия. Во всем. В строгости. В внешности. В жестокости.       Она не он. Она не он. Она не он. Винтер твердит это себе, пока разбивает зеркало вдребезги, режет и без того покрытые кровью руки осколками. Она повторяет это себе каждый день, каждый раз, когда просыпается от кошмара. Внутри - каша, от которой тошнит. Перед глазами - лицо матери, смотрящей на неё своими мёртвыми глазами.       Винтер клянётся, что больше никогда никого не убьет своими руками. —       Винтер нарушает клятву, когда держит в своих руках погруженную в беспамятство, грязную от крови Эмилии Вассини.       —Я поклялась что больше никого не убью, — прошептала Винтер, тяжело дыша, пытаясь отогнать картины прошлого. В её полных страдания глазах Эмилия видит отражение тюремной камеры в темнице особняка Хермоса. — Я поклялась что не буду как он. Что я не заберу чужую жизнь своими руками... Но тогда... Тогда я увидела вас. Измученную. Умирающую у меня на руках. Страдающую от лихорадки, шепчущую чужие имена, я... — Винтер подняла на неё взгляд, прикусила губу, покачала головой. — Я убила его. Я задушила его собственными руками. Мне хотелось расцарапать его лицо, хотелось вырвать сердце у него из груди. Я была близка. Я хотела залить ему рот ядом, чтобы он испытал то же, что и вы. Я... Я... — Винтер безвольно наклонилась вперёд, и её ледяное сбивчивое дыхание отчего-то обожгло. — Я не смогла. В отражении его стекленеющих глаз я снова увидела отца. И я... Я... Я убила его. Я - он.       Эмилия почувствовала, как все внутри неё разрывается на мелкие кусочки. Винтер, холодная и непреклонная Винтер, рыдала почти у неё на руках, изливала ей душу, открывала самые сокровенные страхи. Её многолетний лёд трещал по швам. Перед кем? Перед её соперницей. Человеком, которого она довела до смерти. Эмилия не могла поверить своим глазам и ушам. Неужели эта Винтер - та, кого она знала в прошлой жизни? Неужели той Винтер, суровой и жестокой, жаждущей власти, тоже пришлось пройти через это?       —Простите меня, — Винтер устало выдохнула, продолжая протяжно рыдать. — Простите, что не оправдала надежд. Вы ждали от меня защиты, а в итоге... В итоге вы получили монстра, который подумал, что способен измениться. Я причинила вам слишком много боли, — Винтер подняла на неё горящий взгляд. В янтарных радужках Эмилия увидела своё лицо. — Я была слишком, слишком жестока, даже не держа в руках клинка. Тогда, в Вейле, ваше выражение лица... Я не сказала ничего, но вид вашей потерянности и вашего страха... Мне захотелось самой себе вырвать язык. Теперь... После всего этого я... — Винтер не договорила - голос сорвался на хриплые рыдания, и Винтер ссутулилась ещё больше, стремясь скрыть своё искажённое плачем лицо.       Эмилия не понимала, почему каждое слово Винтер разбивало ей сердце. Не до конца осознала, что делает, но чувствовала - так правильно, - когда потянулась к лицу геоцогини Хермоса руками, обхватывая её мокрые щеки ладонями.       —Госпожа Хермоса... Винтер, — звук её имени, произнесённого голосом соперницы, заставил Винтер вздрогнуть, посмотреть на Эмилию - пристально, испуганно, почти невинно. Эмилия осторожно вытерла большим пальцем бегущую по щеке слезу. — Ты сделала то, что было нужно. Смерти, которые ты принесла, были необходимы. Они - единственный достойный конец для тех, кого ты убила. Ты - не копия твоего отца. Не была и никогда ею не будешь. Потому что ты - Винтер Хермоса, а не Гордей Хермоса, — дрожь тела Винтер прошлась по её рукам до самого позвоночника. Эмилия убрала с лица герцогини спутанную прядь. — Ты убила не невинных людей. Ты убила тех, кто этого заслужил. Ты - не твой отец, просто потому что ты носишь его фамилию, рождена в его доме, просто потому что все считают тебя полным его отражением. Я - нет, — Эмилия смогла выдавить улыбку - слабую, еле заметную. — Я помню его рядом с тобой. И могу сказать, что между вами нет ничего общего. Например... У него прямые волосы, — Эмилия накрутила на палец волнистую прядь волос женщины напротив неё - мягкая, как шёлк. — Твоя кожа... — Эмилия провела кончиками пальцев по чужой щеке, ощутила, как Винтер прерывисто и мягко выдохнула. — На вид такая же мягкая, как и на касание, а его казалась сухой. И лицо его было куда ярче. Твоё - действительно как первый чистый снег. Его голос был низким и грубым, а твой - мелодичный и бархатный, — Эмилия подняла на Винтер взгляд. — И глаза... В его глазах я не видела ни капли тепла. А в твоих его много - оно лишь скрыто за толстым слоем льда. И сейчас... Его гораздо больше.       Эмилия внимательно наблюдала за ней. Винтер не сводила с неё взгляда, дышала тяжело и слышно, пытаясь прийти в себя. Казалась отчужденной, витающей в облаках, но Эмилия знала - Винтер, как губка, впитывала каждое её слово. А Эмилия, глядя на неё, понимала, что Винтер из этой жизни и из прошлой - действительно разные люди. Вспоминая Гордея Хермоса, Эмилия понимала, что Винтер из прошлого была похожа на него как две капли воды, даже если стремилась к обратному. Винтер из этой жизни была другой. Совершенно другой. Она имела в себе силы открыться. Её душа не умерла настолько, чтобы не думать о всех тех зазря загубленных душах.       —Я хочу, чтобы ты повторила за мной, — тихо прошептала Эмилия. — Ты сделаешь это? — Эмилия терпеливо ждала, пока Винтер слабо кивнет, и, получив её согласие, снова слабо улыбнулась. — Тогда повторяй. Я - Винтер Хермоса.       —...Я - Винтер Хермоса, — гораздо тише отозвалась Винтер - но отозвалась.       —Герцогиня Хермоса, властительница Северного региона империи Аврора.       —Герцогиня Хермоса, властительница Северного региона империи Аврора...       —Я - это я, и никто другой. Ни прошлые Хермоса, ни будущие. Ни Гордей Хермоса, ни кто-либо ещё.       Винтер запнулась, сумев выговорить только первое слово. Эмилия осторожно провела большим пальцем по её щеке, подбадривающе кивнула. Они заговорили одновременно, их голоса слились в унисон:       —Я - это я, и никто другой. Ни прошлые Хермоса, ни будущие. Ни Гордей Хермоса, ни кто-либо ещё.       Эмилия чувствовала, что Винтер начала дрожать ещё сильнее. Скопившееся в уголках её глаз слезы безостановочно текли по щекам, пока они повторяли эти слова вместе, словно молитву. В какой-то момент Винтер снова сорвалась - не договорила, запнулась на имени своего отца и безвольно опустила голову. Ослабла. Эмилия подхватила её инстинктивно, не раздумывая ни минуты, обвила дрожащее измученное тело руками, и лишь тихо зашипела, когда от резких движений рана дала о себе знать. Однако это было ничто по сравнению с тем, как одновременно её душа разрывалась с той стеной, которую Винтер возвела вокруг себя. Винтер уткнулась носом ей в плечо, её слезы мгновенно пропитали ткань лёгкой сорочки - жилет Сторции спал с плеч, когда Эмилия потянулась к старшей герцогине. Эмилия не дышала, когда ощутила, как дрожащие руки Винтер обвились вокруг её талии, прижали к себе осторожно и боязливо. Эмилия чувствовала - Винтер, несмотря на терзающие грудь страдания, прислушивалась к каждому её вдоху, и всякий раз, когда Эмилия втягивала сквозь плотно сжатые зубы воздух, стараясь звучать как можно тише, Винтер мгновенно ослабляла хватку - почти отпускала. Боялась сделать больно. Снова.       —Обними меня крепче, — твердо, но нежно прошептала Эмилия ей на ухо. Её руки нашли запястья Винтер, уверенным движением заставили её руки обвиться крепче вокруг перевязанного торса. — Как можно крепче, и плачь до тех пор, пока не останется сил.       Винтер ей подчинилась. В любое другое время Эмилия нашла бы покорность старой соперницы поводом для гордости, но то, как Винтер доверчиво прижалась к ней, то, как её слезы текли за воротник ночной рубашки, как спутанные пряди щекотали кожу, не всколыхнуло в Эмилии ничего, кроме жалости. Держа в своих руках это содрогающееся, слабое тело, Эмилия не думала ни о чем, кроме как о некогда величественной женщине, которую она когда-то ненавидела всей своей душой. Эмилия вспомнила все: первую встречу у ворот академии, сорванные ответы друг друга, испепеляющие взгляды через коридор и борьба за первенство во всем; интриги за спиной, война за право властвовать, последние дни прошлой жизни, последний взгляд, брошенный с императорской ложи, прежде чем лезвие гильотины отделило голову от тела. Эмилия вспоминала и, сравнивая пережитое прошлое и своё настоящее, понимала - Винтер действительно была другой. Возможно, их истории были идентичны, возможно, та Винтер имела те же страхи, что и эта. Однако Эмилия видела - тогда, на казни, маленький огонек тепла и душевности в холодных голубых глазах выигравшей герцогини Хермоса умер от осознания собственного превосходства. И, кто знает, - возможно, в прошлой жизни Винтер после смерти своей соперницы все же замарала руки в крови.       Эмилия не знала, сколько прошло: несколько минут, час, а может и несколько. Она была неподвижна все это время - двигались лишь её руки, вырисовывавшие на сгорбленной спине Винтер, вздрагивающей от рыданий, непонятные успокаивающие узоры. Звук чужих всхлипов и протяжного воя души, нашедшей пристанище спустя долгие годы скитаний, отпечатался у Эмилии в сознании, и в каждой его ноте Вассини слышала чужую историю: слышала плач ребенка, потерявшего мать, слышала плач человека, испуганного опасностью, написавшей над ней; слышала стенания человека, уподобившегося тому, что он поклялся ненавидеть. Слышала стенания человека, так долго державшего все в себе, что сейчас, в этот момент, он исповедовался за все, что совершил в течение всей своей жизни.       Однако Эмилия слышала и чувствовала всем телом, что Винтер начала успокаиваться. Она повернула голову: уткнувшись носом ей в плечо, Винтер пустыми, красными глазами, потускневшими и мутными от слез, смотрела в пустоту, погрузившись в себя, и лишь изредка морщила нос, шмыгая, иногда судорожно втягивая ртом отрезвляющий холодный воздух. Эмилия убрала с её щеки прядь волос. Лёгкое движение привлекло внимание Винтер - янтарные глаза с совиной быстротой нашли в полутьме комнаты её лицо, но, несмотря на резкость взгляда, Эмилия видела в них всеобъемлющую усталость.       —Как вы себя чувствуете? — Тихо поинтересовалась она. Винтер долгое время молчала, её взгляд снова потерял осознанность, подернулся дымкой, но сорвавшиеся после тишины слова были твёрдыми, пусть и уставшими:       —Ужасно, — ответила она таким же еле слышным шепотом и медленно отстранилась, прикрыв глаза. Прохлада кабинета опалила кожу своим ледяным дыханием, и Эмилия слегка вздрогнула, потеряв тепло человеческого тела, некогда прижимавшегося к ней. Винтер ничего не говорила, когда наклонилась, чтобы поднять с пола упавший с плеч Эмилии жилет. Младшая Вассини видела в её глазах ещё блестящие слезы - отголоски той печали, которая смогла вырваться наружу спустя много лет, видела, что ледяная броня герцогини Хермоса ещё не сковывала её разнеженное этой исповедью сердце, но предполагала, что совсем скоро Винтер снова будет собой. Теперь, когда то, что терзало её душу столь долго, нашло выход и больше не разрывало на куски сердце, ей однозначно будет легче. Наступившую тишину хотелось разрушить тревожившим Эмилию вопросом - вопросом, который касался Проде, но, вспоминая дрожащее тело старшей женщины в своих руках, вспоминая её откровение, пропитанное ужасом и презрением в первую очередь к самой себе, Эмилия поняла, что лучше пока об этом не упоминать. Даже если теперь смерть, которую она принесла, больше не будет тревожить Винтер так сильно.       Винтер накинула на её плечи жилет. Её потухший, тяжёлый взгляд быстро нашел область живота, где перевязка была плотнее и толще. Пальцы сами собой потянулись к скрытой под бинтами ране, но Винтер быстро себя остановила, опустила руку и, лишь слабо сощурившись, еле слышно прошептала:       —Как вы себя чувствуете?       —Лучше, чем ты, — откинула манеры Эмилия, ответив легко, с каплей непринужденности. Тяжёлый взгляд Винтер, полыхнувший еле заметной, почти детской, но такой знакомой обидой, заставил Эмилию усмехнуться уголком губ. Она понимала: Винтер вряд ли так просто отпустила бы то, что произошло сейчас. Но развеять эту удушающую тяжёлую обстановку было необходимо. Какой был смысл в вечной скорби, если она не помогала избавиться от цепей прошлого? — Но я, признаться, была на грани смерти. Ты помогла мне выжить.       Удивление и недоверие, исказившее черты лица Винтер, не имевшей сил сдерживать эмоции, было почти очаровательным. Вкупе с её красными опухшими глазами, мелкими морщинками, ставшими более заметными из-за слез, и растрепанным внешним видом Винтер выглядела потерянной и совершенно невинной, что Эмилия не смогла подавить полу смешок полу умиленный гул. Однако во взгляде Винтер чувствовался скептицизм. И не потому, что она не понимала, как именно она смогла помочь Эмилии избежать смерти, а потому, что она не верила, что это сделала именно она - человек, жестоко расправившийся с двумя людьми, причинившими ей боль. Тремя, если быть точнее, но Эмилия решила этот факт опустить. Винтер из прошлого и Винтер из настоящего были совершенно разными людьми. И Винтер из настоящего определенно нравилась ей куда больше.       —Мне снился чудесный сон, признаться честно. Там не было ни тайного общества, ни Проде, ни жестоких смертей невинных людей, над которыми он измывался... Только я и моя семья. Однако... Там не было и тебя. — Эмилия отвела взгляд - почему-то эта откровенность показалась ей обязательной, но вместе с тем, повиснув в воздухе между ними, вызвала смущение. — Наверное, отсутствие твоих заумных замечаний и подсказало мне, что что-то не так. Если бы не воспоминания о том, что мы пережили вместе, которые продирались ко мне через сладость того чудесного мира, в котором я оказалась, возможно, я бы поддалась этой чудесной сказке... И так и осталась бы лежать на постели, заснув навсегда, так и не проснувшись.       Конечно, не только отсутствие Винтер помогло Эмилии выбраться из её мечты, однако сейчас, когда старшая герцогиня отчаянно нуждалась в поддержке, эта полу ложь была лишь во благо. К тому же... Цветы тимории, росшие под палящим летним солнцем герцогства Вассини, были, наверное, первой странностью, которая натолкнула Эмилию на мысль, что с окружающим её миром что-то было не так.       Винтер ничего не говорила. Тогда, когда Эмилия снова взглянула на неё, Хермоса наоборот отвела взгляд в сторону, погрузившись в известные только ей мысли, но Эмилия заметила, как странным розоватым румянцев покрылся кончик её уха. Неужели герцогиня Хермоса смущалась? Эмилия не смогла сдержать лёгкой победной улыбки - в такой короткий срок ей удалось увидеть на лице старой соперницы столько эмоций, сколько не удавалось за всю жизнь. Винтер нарушила молчание неожиданным образом - снова позвала её по имени:       —Эмилия, — Эмилия не понимала почему, но звук голоса Винтер, которым было произнесено её имя, послал по спине волну мурашек. Винтер все еще смотрела куда-то в сторону, но её разнеженные печалью черты лица заострились, выражая твёрдую уверенность в принятом решении. — Между нами было многое - в большинстве своём неприятное, что определило отношения между нами на долгие годы. Однако... — Винтер замолчала, впервые не сумев на лету подобрать нужные слова. — С нашей встречи спустя несколько лет разлуки и до сего момента прошло не так уж и много времени, но оно было наполнено событиями, которые, как мне кажется, заставили нас взглянуть на друг друга по-другому. — Винтер перевела на неё взгляд. Эмилия не отрываясь смотрела в её глаза, застыв в ожидании следующих слов. Кажется, её пристальное внимание не смутило Винтер, а, наоборот, стало верным знаком того, что Эмилия разделяет её точку зрения - впервые за много лет. — Я могла бы оставить все, как есть, но я считаю то, что было между нами - возможно, не глупой, но несовершенной детской враждой. Но детство надо оставить в прошлом. Прошлое надо оставить в прошлом, — Винтер кивнула - скорее для себя, все еще пытаясь убедить себя, теперь уже с поддержкой Эмилии, что её деяния не определяли её как ужасного человека. Что пересуды о её схожести с тираном-отцом были лишь точкой зрения других, но не определяли её, как личность. — Я хочу доказать самой себе, что я выросла. И, надеюсь, что выросла и ты. Что у нас обеих хватит сил понять, что, возможно, соперничество между нами не прекратится, но... Нам пора перестать грызть друг другу глотки. И пора перестать коситься друг на друга, избегать. Возводить друг от друга стены. Я... Уже разрушила свои, — окончательно подтвердила Винтер перемену в их отношениях, сжав пальцами подлокотник кресла, на котором покоилась её рука. — Возможно, я не до конца понимаю саму себя. Но мне хотелось бы верить, что это - не слабость, как я считала раньше. Что в нынешних реалиях это - сила, которой я могу воспользоваться. Что я могу воспользоваться твоей поддержкой.       —Знаешь, это больше похоже на заключение контракта, а не выстраивание дружеских отношений, — не смогла сдержать смешок Эмилия, вслушиваясь в эти приукрашенные речи. Винтер еле слышно выдохнула - в знакомой снисходительной манере, и впервые Эмилии не хотелось из-за этого закатить глаза.       —Возможно, между нами не будет дружбы в привычном её понимании, — парировала Винтер, глядя в сторону. — Однако из всех людей, окружающих меня... Я осознала, что, наверное, только ты - достойный соперник. Достойный союзник. У нас есть прошлое, ошибки которого мы предпочли бы забыть, — тихо добавила она. — Прошлое, которое мы вряд ли осмелились бы доверить кому-то другому. Остальные не поймут. Возможно, мы единственные, кто сможет в полной мере оценить всю тяжесть бремени у нас на плечах.       В словах Винтер Эмилия отчётливо слышала лишь предположения, нежели точность. Винтер, будучи человеком, привыкшим считать, что чувства и открытость - непозволительная слабость, прощупывала незнакомую для неё почву человеческих отношений, отличных от обычного партнерства. Отношений людей, которые действительно могут понять друг друга, даже если Винтер всю жизнь казалось, что это невозможно. Что это - то, чего она должна была сторониться. Её попытки доказать самой себе, что прошлое действительное пора отпускать, как и все то, что внушали ей с самого детства, были искренними и чистыми. И для Эмилии это был не только знак того, что она больше не могла бояться за свою жизнь, но и знак того, что её прошлая жизнь и её настоящее - разные вещи. И что свою новую жизнь она могла прожить по-другому.       Винтер снова подняла на неё взгляд, когда почувствовала, как Эмилия взяла её за руку.       —Возможно, вы правы - наше соперничество укоренилось в нас столь глубоко, что его трудно будет победить, но оно не должно превращаться в кровопролитную вражду. С того момента действительно кажется, что прошло много времени... Почти целая жизнь, — Эмилия грустно улыбнулась - для неё эти слова были не просто красочной метафорой. — Продолжать в том же духе тогда, когда все вокруг нас стремительно меняется, нельзя. В нас есть то, что нельзя переписать, но наши отношения, думаю, не входят в этот список. Мы выросли, Винтер. И наши отношения - тоже, пройдя через некоторые испытания, вынужденное сотрудничество... И придя к тому, что мы готовы шагнуть на следующую ступень. Так что, ваша светлость? Может, начнем играть по-крупному, как настоящие взрослые?       Игривая улыбка, против воли растянувшая её губы, согрела душу Эмилии новыми перспективами, которые раньше казались ей невозможными. Она ввела в ступор относившуюся ко всему этому серьезно Винтер, долго всматривавшуюся в её лицо. Эмилии показалось, что в мутных янтарных глазах старшей герцогини что-то еле заметно надломилось. Черты лица Винтер еле заметно смягчилась. Длинные пальцы обхватили её ладонь полностью в крепком, но нежном рукопожатии.       —Да, госпожа Вассини. Пришло время двигаться дальше. —       О том, что случилось на допросе Проде, Эмилия так и не узнала - лишь Сторция сообщила ей, что Проде молчал до самого конца, не раскрывая даже своих всем известных планов. Казалось, после его смерти мир очистился: то и дело в особняк Хермоса поступали письма из дворца, в которых говорилось, что оставшиеся отряды тайного общества были пойманы, разгорающиеся недовольства - устранены. В герцогстве Альте, которое было главной головной болью императора, были проведены реформы - на место отстраненного от своих обязанностей Микаэля Альте теперь уже твердо встало доверенное лицо Роберта Радмуса, о котором Эмилия уже знала из присланных ранее писем.       Иветта и Кармилла прибыли в герцогство Хермоса спустя два дня после пробуждения Эмилии - в удивительно короткие сроки для долгой и трудной дороги от столицы до северного региона. Признаться честно, когда Эмилия увидела принцессу, ей показалось, что не только она была отравлена и пролежала в беспамятстве несколько дней: цветущая красота наследницы увяла, уступив место беспокойству за судьбу империи и её людей, мягкость и юность черт исчезла, уступив место резкости, пришедшей с осознанием всех тягот, выпавших на долю и Иветты в том числе, но тогда, когда их взгляды встретились, Эмилии показалось, что нечто надломившееся внутри Иветты снова начало цвести. Принцесса не сдерживала своих чувств, увидев герцогиню в добром здравии, пусть и слегка пошатнувшемся - Эмилии еле удалось выпутаться из её объятий, в которые Иветта её заключила, еле сдерживая слезы. Следовавшая за ней Кармилла была как всегда спокойна и молчалива, но в глубине её глаз Эмилия заметила какое-то странное чувство, отличавшееся от прежних равнодушия и холода, и эта небольшая перемена обрадовала её наравне с другими событиями, происходившими вокруг.       Жизнь налаживалась - Эмилия это чувствовала. Медленно, но верно потревоженное спокойствие империи Аврора снова укоренялось. А самое главное - Эмилия не боялась засыпать, не думала о том, как выпутаться из лап смерти, которая шла за ней по пятам. Впервые за все время она ощутила странную, непривычную свободу, и поняла, что все это время - даже в прошлой жизни - она была ее лишена.       После произошедшего между ними разговора Винтер и Эмилия, однако, мало друг с другом контактировали. "Прогулка" после пробуждения была негативно встречена лекарями и тем более потревоженной раной, так что большую часть времени Эмилия проводила, восстанавливаясь, чтобы не дай боги ещё раз не впасть в смертельное беспамятство; Винтер, в свою очередь, занималась делами своего герцогства, который ей пришлось отложить из-за её подорвавшегося спокойствия, а заодно, воспользовавшись тем, что под боком у неё оказалась старшая Вассини и сама принцесса империи, регулировала некоторые вопросы на уровне всего государства, то и дело принимая и отправления сообщения в императорский дворец.       Эмилия чувствовала, что восстанавливается то, что подверглось разрушению. Однако вместе с этим её не покидало странное ощущение того, что смерть Проде и уничтожение его приверженцев - не конец её истории. И уж точно не обеспечение спокойной и счастливой жизни без тягот, о которой она мечтала с момента возрождения.       —По какому такому вопросу я понадобилась её светлости? — Эмилия, оторвавшись от книги у себя на коленях, подняла взгляд на молодого слугу, застывшего в дверях её покоев с прежним равнодушным выражением лица, которое было присуще всем служителям дома Хермоса.       —Госпожа не уточняла этого. Лишь приказала сообщить, что желает вас видеть в скором времени для обсуждения неких важных новостей, — спокойно ответил ей долговязый юноша, сложив руки за спиной.       Эмилия нахмурилась. Не то, чтобы компания Винтер ей не нравилась - теперь она, скорее, была ей даже в некоторой степени приятна и желанна - но Эмилия все это время видела, как Винтер не имела лишнего времени даже на то, чтобы заглянуть к своей гостье в покои и проследить за её выздоровлением. Если Винтер вызывала её в условиях такой загруженности, значит поднимаемый вопрос был важным. И почему-то при мысли о нём внутри Эмилии снова появилось какое-то странное предчувствие чего-то грядущего.       Эмилия не стала препираться. Отослав слугу, собралась теперь уже без чьей-либо помощи - рана все меньше напоминала о себе, что позволяло Эмилии уже гораздо твёрже стоять на ногах, - параллельно размышляя о том, что Винтер захочет с ней обсудить. Расскажет подробнее о допросе Проде? Неужели понадобилась помощь в каких-то делах государственной важности? Большая честь, конечно, но Эмилия за это время уже как-то отвыкла от такой работы...       Эмилия вошла без стука - дверь была приглашающе приоткрыта, да и смысла делать этого не было: Эмилия точно поняла, что Винтер в её кабинете нет, по мертвой тишине, лишённой даже шороха. Переступила порог, прикрыла за собой дверь.       —Большая честь, что у тебя выдалась минутка принять недостойную меня у себя в покоях, — с знакомой безобидной насмешкой обозначила своё присутствие в пустоту, словно Винтер все же правда ждала её, лишь умело затаившись. — Только вот по какому такому...       Эмилия застыла, когда увидела силуэт у стола. Это определенно точно была не Винтер. Хотя, конечно, женская фигура с ровной осанкой и горделиво прямыми плечами очень сильно напоминала статную уверенную позу герцогини Хермоса. Эмилия отчего-то ощутила странное чувство западни, хотя стоявшая у стола женщина не сделала абсолютно ничего.       Длинные прямые белоснежные волосы достигали самой талии. Воздушные рукава белой рубашки трепыхались от движения рук, перебиравших что-то на столе. При звуке чужого голоса женщина, однако, повернулась легко и непринужденно, словно она ждала этого.       Хитрая улыбка уверенного в себе человека Эмилии не понравилась сразу. Прищуренные льдисто-голубые глаза с каким-то странным фиолетовым переливом прошлись по застывшей у дверей Эмилии с нарочитой медлительностью. Женщина выпустила из рук стопку бумаг - в них Эмилия узнала ещё не распечатанные письма. Вассини нахмурилась. Наблюдала за тем, как женщина повернулась к ней всем телом: поверх белоснежной рубашки переливался вышивкой из серебряных нитей бледно-пурпурный жилет, и длинные ноги, дополнявшие изящное телосложение, подчёркивали такие же светлые брюки.       —Ах, госпожа Вассини. Я наслышана о вас и ваших преимуществах, но не думала, что вы... Настолько пунктуальны, — в высоком, но мелодичном голосе женщины скрывалась лёгкая снисходительная насмешка - отражение игравшей на бедных губах улыбки. Незнакомка наклонила голову - жест невинный и почти детский, но эта показная дружелюбность Эмилии почему-то лишь претила - наверное как раз от осознания этой лживость.       —А вы, я осмелюсь сказать точно, совсем не похожи на ту, кто позвал меня на эту встречу, — ответила Эмилия, поджав губы. Незнакомка мелодично рассмеялась - Эмилия ощутила, как от этого смеха она сама непроизвольно стиснула челюсти. — Кто вы, осмелюсь спросить. Я прежде вас не видела.       —О боги, простите мне мою бестактность - с моей стороны это было... Действительно, очень некрасиво, — незнакомка с прежней лукавой улыбкой подплыла к Эмилии ближе.       Протянула изящную руку в белоснежной перчатке, сощурилась - теперь уже почти что хищно, не сводя с Эмилии спокойного веселого взгляда.       —Для меня большая честь наконец встретиться с вами лично. Позвольте представиться: Кри́сталл Мегали́о. Наследница трона Элиды.