Сладость вина и горечь на кончике языка

      Равнодушная сталь ловила на себе последние лучи почти ушедшего на покой солнца. Иветта, сидя на кровати, закутавшись в накинутые на её плечи одеяло, нашла в этой картине отдушину. В том, как ритмично, отточено, но вместе с тем практически нежно двигались руки Кармиллы, чистившей клинок, была своя особая чувственность, порождавшая задумчивость, в которую они обе - телохранительница и госпожа - были погружены в течение уже долгих нескольких минут, по ощущениям длившихся вечность. Иветта рассказала ей о случившемся - сбивчиво, проглатывая некоторые слова и мысли, беспокойно, обнажая каждой фразой кровоточащий нарыв на собственной душе. Иветта не поведала ей все: не сообщила, что теперь божество куда ближе к ним, чем казалось раньше, ибо сама не до конца понимала, как ей стоит относиться к открывшейся правде. Обида и боль застилали глаза. Иветта могла бы пойти у них на поводу - наверное, имела на это полное право, будучи той, кого жестоко обманывала родная сестра в течение почти всей её жизни. Однако наследница в глубине души понимала, что с её стороны это было бы жестоко, и, что немаловажно - глупо. А еще где-то на дне, в тех уголках, куда Иветта без должного усердия сама не могла пробраться, любовь к сестре все еще жила. Возможно, очерненная и поколебленная болью, но все такая же яркая, как и тогда, когда дни Иветты не были ничем омрачены.       Они знали друг друга всю жизнь - с самого рождения. И эти годы, проведённые вместе, пусть и полные недосказанности и обмана, породили со стороны Иветты такую крепкую связь, что даже при всем желании принцесса не могла разрушить её за один вечер. Не хотела. И мысль о том, что эта преданность и любовь были Мишель на самом деле не нужны, подняла в груди еле успокоившуюся волну слез, которые Иветте огромного труда стоило сдержать.       Кармилла молчала. Глядя на её сосредоточенный, спокойный профиль, Иветта пыталась отвлечься от мыслей о Мишель другим делом - попыткой разгадать тайну чужой тишины. Кармилла ни разу не прервала её, когда Иветта начала изливать ей душу, захлёбываясь слезами; она не осудила, лишь заботливо и без лишних слов подняла её на руки и перенесла на кровать. Кармилла слушала её непонятные, сумбурные слова, почти неразличимые сквозь рыдания, внимательно и сдержанно, но в глубине её раскосых глаз Иветта отчётливо видела толику беспокойства и какого-то странного тепла - тепла, которое раньше при мыслях о Кармилле казалось чужим, ей не подходящим, но сейчас почему-то стойко ассоциировалось у неё с этой девушкой.       Гадкая мысль в очередной раз укусила нервно бьющееся, трепыхающееся в груди, как птица, сердце: возможно, Кармилле вовсе и не нужны были её проблемы? У неё, одинокой и закрытой в себе, чужой в этой стране, оторванной от родного дома, наверняка своих дел и переживаний было по горло, и от собственной возможной наглости все внутри Иветты скрутилось в неприятный тошнотворный комок. Она сама говорила, что готова помочь Кармилле, готова поддержать её в любой момент - но что, если сама воспринимала молчание телохранительницы как должное, а не как еë зов о помощи? Что, если она выплеснула на неё все свои эмоции тогда, когда Кармилла в глубине души справлялась с собственными чувствами - одна, потому что к другому не привыкла?       —... Прости меня, — Иветта слабо всхлипнула, торопливо вытерла запястьем бегущую по щеке слезу, словно маленькая напуганная девочка. Она видела краем глаза, как руки Кармиллы остановили своё движение, как она медленно повернула к ней голову, но глядеть снова в эти пронзительные глаза Иветта не решилась. — Мне... Не стоило этого делать. У тебя... Ты никогда не делишься тем, что с тобой происходит. А я... Стоило только появиться проблеме - сразу же взваливаю её на твои плечи...       Молчание Кармиллы в ответ на эту тираду напрягло Иветту ещё больше. Она порывисто подняла голову - Кармилла смотрела на неё неотрывно, внимательно, словно пыталась найти в чертах лица принцессы что-то новое для себя, хотя наверняка изучила их вдоль и поперек, знала каждую линию. Их взгляды встретились. Кармилла слабо, почти невинно наклонила голову. В её глазах Иветта не увидела и намека на обиду или боль, но пустота этого взора вполне могла заменить все пожирающие ее душу чувства.       —... Много лет назад, — Кармилла нарушила тишину неожиданно и непривычно. Иветта крепче закуталась в одеяло, сердце забилось быстрее. Взгляд телохранительницы подернулся пеленой далёких воспоминаний - Кармилла собиралась открыть ей новую часть себя. Новую часть своего прошлого, причинявшего ей и сейчас нестерпимую боль. Собиралась открыть, желая отвлечь, и словно услышав молчаливый зов Иветты - просьбу не закрываться в себе. Просьбу довериться. — Между мной и моими сёстрами тоже возникало недопонимание.       Иветта почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Кармилла редко говорила о своей родине - кажется, лишь единожды, той особенно тяжёлой ночью, когда Иветта не находила себе места после ужасного кошмара. После того, как стало известно, что Кармилла была на самом деле безвольной рабыней - низшим сортом людей - она вообще не поднимала тему своего дома. И никогда - своей семьи. И Иветта чувствовала, что сейчас она как никогда близка к самым потаенным уголкам чужой души - уголкам, которые Кармилла обнажала для неё сама, как не посмела бы обнажить ни для кого другого, с звериным остервенением защищая память о том месте, которым было наполнено её сердце.       —... У тебя были сестры? — Иветта слабо всхлипнула, искренне интересуясь и в то же время направляя: лицо Кармиллы казалось спокойным, но Иветта ясно видела, как тяжело ей было обращаться к ещё болевшей ране. И в этом они были похожи - отрывали от сердца самое дорогое и тревожившее их, чтобы показать друг другу. Чтобы так стать опорой. Связать себя узами одной боли.       Кармилла слабо кивнула, отводя взгляд. Она одним движением вложила блестящий клинок в ножны, с глухим стуком прислонила их к прикроватной тумбочке.       —Каста, Сорэ и Миата, — перечислила она дорогие сердцу имена. Иностранное, островное наречие сорвалось с её губ далеким, но родным звуком, бархатным и приятным, а каждый слог чужих имен был полон нежности и любви - не только к дому, но и к людям, жившим в нём. К тем, чьи лица навсегда останутся перед глазами, как самые прекрасные картины. — Я была средней, младше Касты и Сорэ, старше Миаты. Несмотря на разницу в возрасте, мы все в равной степени претендовали на роль наследницы нашего отца - вождя племени Сагитта, — призналась она гордо, но вместе с тем с каким-то странным, несвойственным ей смущением. Иветта понимала, почему - племя у жителей империи Аврора неотрывно ассоциировалось с дикарями, варварами. Кармилла и без того была рабыней, лишённой, по мнению общества, права на все человеческие блага, а её корни пусть не смущали её саму, но могли показаться чем-то из ряда вон выходящим для Иветты.       Была ли Иветта поражена этим обстоятельством? Не больше чем тем, что Кармилла открывалась ей с каждым словом все больше. Говорила о том, что хранила в сердце всю жизнь и никогда не рассказывала чужакам. Зная это и глядя на неё сейчас, Иветта не испытывала в груди ничего, близкого к отвращению, ожидаемому при таком повороте событий. Глядя на Кармиллу, Иветта чувствовала восхищение - чистое и неприкрытое. Эта по-своему дикая стать, эта звериная грация и осторожность в каждом движении Кармиллы, эта иноземная красота, волевая и лишённая тех оков, которыми были скованы люди империй, и уж тем более наследная принцесса - все теперь имело смысл. И в глазах Иветты делало девушку, сидевшую перед ней, человеком поистине невероятным. Иветта невольно проследила взглядом каждую острую черту чужого лица, этот хищный разрез внимательных глаз, видевших будто бы самую суть среди обилия масок. Кармилла всю жизнь жила среди природы - существа, не терпящего лжи и обнажающего её при всяком удобном случае. Её поразительная проницательность и способность зрить глубже и дальше, чем близорукие жители континента, казалась Иветте способностью, дарованной богами, но для Кармиллы это на самом деле было что-то обыденное и привычное - что-то, чем владеют все.       —Мы часто ссорились - не понимали друг друга. Нам приходилось работать сообща, но это была пытка, когда старшая из нас уже выходила замуж, а самая младшая только и мечтала о том, чтобы играть с другими детьми и не знать тягот племенной жизни, — продолжила Кармилла, разглядывая свои руки. — Построить нечто целое тогда, когда вместе все это выглядело скорее как одеяло из разных лоскутов, сшитых белыми нитками, не представлялось возможным. Каждый считал себя правой, но не было того, кто мог бы направить нас с независимой стороны. Были обиды. Были оскорбления. Дела иногда доходили до открытых... Дуэлей, — Иветта слабо хихикнула, когда среди этого описания дикой жизни промелькнуло что-то настолько неподходящее, чересчур цивилизованное. Кармилла взглянула на неё краем глаза, и, судя по еле заметному блеску в её серо-голубых радужках, этого она и добивалась. — Племя Сагитта было обречено, если его наследники видели друг в друге врагов, а не союзников. Эпоха междоусобиц уже давно была в прошлом - люди уже не видели в животных единственный пример для подражания. Тогда... Помогла варута.       —Варута? — Иветта наклонила голову. Она невольно подвинулась к девушке ближе - Кармилла, без сомнения, с ее-то охотничьей внимательностью, это заметила, но не отстранилась. Наоборот - будто бы переместилось поближе, и боль в груди Иветты, боль предательства и обиды, сменилась теплом признательности от проявленного доверия.       —Кажется, здесь её называют... Бабушкой, — Кармилла, видимо, использовала это слово не так часто. За долгие годы жизни в империи Аврора она говорила на языке континента практически без акцента, и ничего, кроме экзотической внешности, не выдавало в ней иностранку. Но Иветта отчётливо услышала, как эти непривычные для Кармиллы звуки сорвались с языка неловко, излишне резко и почти свистяще - видимо, так и звучал родной язык телохранительницы. И в этой резкости было все то, что составляло Кармиллу: дикость, отточенность, и в то же время свобода. Свобода от всего, что сковывало людей континента. — Варута - почётная старейшина племени, мать нынешнего вождя. Она наблюдала за нашими распрями со стороны. Не имела права вмешиваться - таков был порядок. Наследники вождя должны были сами научиться понимать друг друга. И она переступила через этот негласный закон, потому что видела - наши ссоры и обиды могут привести не только нас, но и все племя к гибели. Тогда она сказала:"Почему бы вам не представить себя на месте другого человека?" — Кармилла замолчала, вычерчивая на раскрытой ладони незамысловатые узоры. Словно воспоминание об этом этапе жизни она сейчас осмысливала по новой, сама находила в нём то, что все это время было на поверхности, но что она раньше не понимала. — Не знаю, каким способом, но это... Сработало. Мне хватило лишь однажды представить, что может испытывать Каста, чтобы я поняла, чем могла быть вызвана её излишняя раздражительность. Бесчисленное множество женихов, давление отца, необходимость руководить большей частью дел в племени... Совету варуты последовали и другие мои сестры. И наше общение... Изменилось. Между нами все еще возникали недопонимания, но мы стали осторожнее. В своих действиях. В своих словах. Возможно, в глубине души мы все еще обижались друг на друга - прошлого не вернешь и не исправишь. Но... Мы постарались изменить будущее, — Кармилла встретилась с ней взглядом, произнесла мягко и тихо, но уверенно: — Возможно, вам стоит поступить так же, ваше высочество. Взглянуть на ситуацию с другой стороны. Со стороны вашей сестры. Это не изменит того, что уже было, но, возможно, это поможет вам понять, в каком направлении двигаться дальше.       Иветта открыла рот, но сразу же закрыла, глубоко задумалась, опустив взгляд на смятое покрывало кровати. Её пальцы крепче стиснули ткань одеяла на плечах. Прошлого действительно не получится изменить: Мишель скрывала от неё правду слишком долго, слишком долго Иветта, возможно, жила в иллюзии. Она могла не знать человека, которому отдавала всю себя в течение всей жизни. И Иветте было больно - так больно, словно её втоптали в грязь, переломав все кости и смешав все внутренности. Хуже было только то, что так по ней прошлась её собственная сестра. Человек, которому она доверяла все свои тайны, но который не доверял ей в ответ.       Иветте хотелось бы обижаться на неё всю свою жизнь. Хотелось бы закричать, лишь бы не слышать ничего больше, лишь бы пролить свет на все то, что она так долго сдерживала внутри. Она переживала за Мишель. Терзалась догадками о том, жива ли вообще её сестра или уже давно отошла к праотцам - но переживала ли так за неё Мишель? Она ушла, ничего не сказав - думала ли она, как это отразилось на её близняшке? Или это было частью её плана, долг - превыше всего, а все остальное, тем более Иветта, не имеет значение в сравнении с тем, какое бремя она несла на плечах? А та ночь, когда Мишель отказалась от наследования престола? Тогда Иветта взвалила против собственной воли новый титул на свои плечи - ответственность за всю империю, за тысячи жизней. Она не была к этому готова. Она не хотела этого. Мишель - тоже. Она отказалась. А у Иветты выбора не было, иначе тогда она прослыла бы еще большей эгоисткой.       Однако Иветта, думая об этом, вспоминала их недавний разговор. Снова вспоминала полный боли взгляд Мишель, и слышала её тихие слова, сочащиеся страданием. Мишель не просила прощения. Мишель понимала, пусть и слабо, но представляла, что может испытывать её сестра. И могла ли тогда Мишель попробовать - хотя бы попробовать - встать на её место? Могла ли ощутить на себе ту печальную ярость, которую Иветта несла в своей душе? А могла ли... Она сама встать на место Мишель? Могла ли она представить, какого это - нести на плечах бремя мира, оказаться избранной против воли, думать о всех людях империи, но никак правитель - как божество? Бремя Иветты было тяжело, и бремя Мишель - тоже. Но если раны Мишель болят сильнее, не значит, что у Иветты они не болят.       Возможно, Иветта не сможет её простить. Возможно, сможет, но через много лет, возможно даже ближе к собственной смерти. Но может ли она, глядя на прошлое, полное лжи, избавить от неё своё настоящее? Может ли она, не узнав Мишель тогда... Узнать её сейчас?       Иветта подняла голову. Кармилла вежливо наблюдала за ней, не отводя взгляда, и пустота задумчивости в её глазах сменилась осознанностью, когда она увидела во взгляде Иветты вспыхнувшую решимость.       —Вы приняли решение? — Тихо спросила она, словно боясь нарушить установившееся молчание.       Иветта все еще боялась. Ей все еще было больно - было больно осознавать, что она стала центром этой лжи, впитывала её как непреложную истину, жила ею и не представляла, что все может быть иначе. Что все, что она знала, было следствием одного большого обмана, источником которого был человек, которому она безоговорочно верила - которого, полагала, она знала так хорошо, как никто другой. Мишель была для неё всем - и все это было обманом. Иветта не могла простить это так просто. Но речь шла не о прощении, Мишель говорила это сама - речь шла о принятии. Готова ли была Иветта принять истину, в которой сама так нуждалась, какой бы она ни была?       —... Я попытаюсь. Я хочу попытаться все исправить. Если не прошлое, так будущее, — повторила она слова Кармиллы, и слабая усталая улыбка тронула уголки её искусанных губ.       Мишель её обманула. Но Иветта была привязана к ней - привязана тонкой алой нитью судьбы. И она была привязана не к сосуду божественной силы, а к Мишель, к её Мишель - к её заботливой нежной сестре, поддерживающей её при каждом начинании, читавшей ей сказки на ночь, укрывавшей её от любых кошмаров в своих объятиях, как голубка укрывает птенца под крылом. И Иветта не могла позволить себе потерять её - позволить Мишель похоронить в себе человечность в угоду божественному умыслу.       Возможно, Мишель-сосуд ей не удастся понять. Но Мишель-человека она потерять не могла.       Кармилла сдержанно кивнула - Иветте показалось, что уголок её губы дрогнул, словно желая приподняться в мягкой улыбке. Иветта наблюдала за ней долгие несколько минут, впитывая каждую черту лица в тусклом свете последних лучей солнца.       —Спасибо тебе, Кармилла. Если бы не ты я...       —Все в порядке, — Кармилла придвинулась к ней ближе, осторожно накрыла её ладонь своей. Грубая кожа покрытых мозолями пальцев скользнула по запястью Иветты с нежностью, казалось бы чуждой воину, бывшему убийце, и Иветта ясно ощутила тепло её тела - тепло той силы, которую нельзя было назвать физической. — Я все понимаю.       В конце концов, перед ней сидел такой же сломленный человек. Оторванный от дома, вынужденный стать рабом на чужой земле; зверь, укрытый в клетке с толстыми прутьями, носящий ошейник, свободный лишь на словах, но не имеющий возможности вернуться домой. Иветта невольно потянулась. Пальцы её свободной руки коснулись шеи Кармиллы так, словно хотели избавить её от оков. Иветта чувствовала, как Кармилла напряглась под её прикосновением - то ли в ожидании удара, то ли в готовности напасть, но в тусклых серо-голубых глазах Иветта не видела ни намека на опасность. Кармилла была напряжена из непривычки. И Иветта не двигалась, глядя ей в глаза, позволяя самой решить как ей поступить - давая ей право выбора спустя столько лет постоянных команд.       ...Кармилла не отстранилась. Она слегка сощурилась, но не в осуждении или презрении - в настороженном наблюдении. Но Иветте показалось, что телохранительница наклонилась ближе к её касанию - к ней самой.       —... Твоё имя... — Прошептала Иветта еле слышно, пытаясь в чужом лице разглядеть хотя бы намек на чувства, которые могли стать ей подсказкой. Ответом. — Не настоящее, так? Оно слишком... Континентальное, — Иветта не могла подобрать другого слова, менее смешного и выбивающегося из общей фразы, но Кармилла не рассмеялась и ни единым движением или звуком не показала своего смущения.       —... Я не помню своего настоящего имени, — призналась Кармилла тихо и осторожно. — В племени Сагитта люди... Обращаются друг к другу не по именам. Имя - это титул. Принадлежность богам природы. У кого-то его нет вовсе, — Кармилла сжала её ладонь сильнее. — Мое прежнее имя... Мне и не нужно.       —Почему? Разве для тебя это не память о родной земле? — Иветта поинтересовалась с явным беспокойством, наблюдая за Кармиллой с таким вниманием, какое она за собой почти никогда не замечала.       Кармилла не ответила сразу. Её свободная рука обвила запястье руки Иветты, прижавшейся к её шее, и принцесса с сбитым от удивления дыханием наблюдала за тем, как Кармилла позволяет ей накрыть её щеку ладонью - и сама наклоняется к этому касанию, как прирученный и ласковый зверь.       —Потому что вы называете меня именем, данным мне госпожой Вассини. И из ваших уст оно звучит как самый чистый и непорочный звук.       Иветта застыла, как вкопанная, наблюдая за ней. Это тихое, мягкое признание было для нее подобно удару грома - не из-за смысла его, хотя и в этом тоже заключалась доля причины, но потому, что это произнесла Кармилла - человек лаконичный и краткий, не выражающий излишне своих эмоций, предпочитающий все держать в себе.       Но могло ли это быть знаком того, что Кармилла не боялась открываться... Ей? Могло ли это быть еще одно признание, теперь уже сокрытое:"Рядом с вами я хочу быть настоящей".       Молчание Иветты заставило Кармиллу приподнять веки, внимательно её изучая. Показалось, что в этих спокойных холодных глазах мелькнул намёк на смущение или страх. Кармилла, сжав её ладонь так, словно не желая её отпускать, медленно отстранилась, и её тихое "извините" коснулось кончиков пальцев Иветты сбивчивым шепотом.       Иветта торопливо отвернулась, чувствуя, как огнём горят щеки. Она не понимала, что с ней происходит. Почему в последнее время каждое прикосновение Кармиллы будто бы оставляло на коже ожог - ожог приятный, покалывающий, будоражущий, на месте которого не вздувались волдыри, а расцветали маленькие венчики скромных цветов. Лозы их оплетали, по ощущениям, все тело, пробирались в самые его глубины, неизменно достигали сердца и оплетали его плотным коконом, почти удушающим, но в этом удушье не было отчаяния или смятения - лишь почти детское смущение, лёгкий страх, но неизменная тяга. Иветта никогда раньше не испытывала ничего подобного. Никогда не чувствовала, чтобы все внутри неё, и мысли тоже, тянулось к кому-то так настойчиво, ни на что не взирая, останавливаемое только собственным страхом отдаться этому ощущению полностью. И, судя по лицу Кармиллы, она была в таком же положении. Иветта надеялась, что в таком же. Потому что смутное осознание того, что именно это было за чувство, шаловливо скреблось на подкорке сознания, и Иветта надеялась, что это чувство было взаимным. Иначе эта тяга станет, возможно, одним из тех болезненных нарывов, которые покрывают измученное сердце.       Кармилла молчала, устремив взгляд в сторону окна. Иветта видела в этой загадочной полутьме еле заметный багрянец на кончиках её ушей, контрастирующий с бледностью кожи телохранительницы, и понимала, что это смущение - отражение её собственного, пусть и более сдержанное, более напряжённое. Иветта не желала потерять контроль над чувствами раньше времени - а Кармилла боялась вообще его упускать. И, как бы ни было велико желание разрушить все преграды на пути, Иветта понимала, что Кармилле нужно время. Им обеим нужно время, чтобы полностью все осознать. Чтобы твердо произнести имя этой дрожи, этого румянца, этого влечения - чтобы назвать его, глядя друг другу в глаза, и уже никогда не отворачиваться.       Прежде чем Иветта успела что-либо сказать, Кармилла неожиданно поднялась с своего места. Она взглянула на Иветту сверху вниз, но в то же время - будто бы сквозь, словно желая не видеть наследницу, чтобы ещё больше не усугубить повисшее между ними странное ощущение, в напряжении метавшее молнии.       —Вы наверняка проголодались. Позвольте мне принести вам что-нибудь с кухни, — глухо произнесла она. Иветта не успела ответить - Кармилла широкими шагами, не лишёнными дикой грациозности, пересекла расстояние между постелью и входной дверью и, переступив порог, оставила Иветту в полном одиночестве. Принцесса, проводив её взглядом, с тяжёлым вздохом позволила себе упасть на мягкие подушки чужой кровати.       Простыни ещё пахли ею. Иветта отчётливо услышала дразнящий струны души аромат ванили и чего-то древесного - аромат, знакомый до боли ещё с той ночи в трактире, и Иветта невольно уткнулась носом в подушки сильнее, вбирая его в себя так, словно от этого зависела её жизнь. Она не понимала, что с ней происходило. Прокручивала в голове события сегодняшнего дня и всех дней предыдущих, которые неизменно проводила в компании телохранительницы. Вспоминала их первую встречу, вспоминала вежливый интерес, переросший в навязчивое желание быть как можно ближе. Образ Кармиллы рядом с ней уже стал привычным. Видеть её каждый день - привычка. Редко, но неизменно слышать её голос - привычка. Но даже этого было недостаточно. Все внутри эгоистично просило больше, желало пробраться глубже в чужую душу. Желало занять в ней какое-то важное место - не просто в статусе госпожи, а в статусе чего-то, лишённого титулов. Чего-то настолько простого и вместе с тем до невозможности дорогого.       Иветта тонула - тонула в Кармилле, тонула в этих редких касаниях, которые раньше не выходили в её мыслях за рамки необходимости и обязанностей. Иветта тонула в чувствах, все чаще терзающих грудь, безнадежно, но с большим удовольствием, но, несмотря на то, что глубоко внутри она примерно понимала, что именно с ней происходило, Иветта осознавала, что все еще боялась дать этим ощущениям твёрдое имя - боялась встретиться с ними лицом к лицу. Иногда страхи бывают сильнее желаний. Что Иветта понимала ещё, так это то, что Кармилла наверняка боялась тоже.       Иветта тянулась к человеку, не знавшему ласки. Выросшему сначала в полной свободе, но оттого предоставленному самому себе с самого детства, затем посаженному в клетку чужой земли, прикованному цепью в роли раба и верного слуги без права оспорить это решение. Иветта чувствовала в том, как Кармилла смотрела на неё, как касалась её осторожно и в то же время целенаправленно, желание вырваться из оков, наложенных на неё судьбой, но отсутствие возможности сделать это опять же из-за привычки всегда держать саму себя в узде - и свои чувства и желания тоже. И принцесса понимала - Кармилле нужно время, чтобы позволить себе наступить на горло ненавистному внутреннему голосу, невольно подчинявшему себе все нутро. Нужно время, чтобы привыкнуть к новой жизни и к тому, что отныне терзает её.       Иветта боялась тоже. Она никогда в своей жизни не чувствовала ничего подобного, и обо всем этом: о бешено бьющемся сердце, о потеющих ладонях и о желании быть как можно ближе - знала разве что только из книг. В реальности все это было так похоже, и в то же время ощущалось совсем не так, как на страницах чужих фантазий. Что пугало Иветту ещё больше, так это то, что объектом её смятения был не принц и никакой другой мужчина - что то была женщина, лишённая выдающейся родословной, видного имени, но обладающая всем тем, чего не имели все те женихи, разговоры о которых неизменно заводил отец с каждым годом все чаще. Иветта это знала - и все равно боялась. Потому что Кармилла, даже имея при себе все то, о чем Иветта и мечтать не могла, все еще не вписывалась в те рамки, в которые Иветта была закована так, как и бывшая наемница - некогда в рабские кандалы.       Однако, лёжа в постели Кармиллы, вспоминая то, как их судьбы, ничего не предвещая, сплелись воедино и положили начало новой истории - их истории, для них обеих ставшей судьбоносной, Иветта для себя решила, что готова ждать: ждать, когда окрепнут собственные чувства и когда она будет в состоянии принять все свои мысли, ждать, когда Кармилла окончательно сбросит свою ледяную маску, сбросит броню, нарощенную годами уверенности в том, что её чувства ни для кого ничего не значат. Готова бороться не только с собой, но и со всем, что решит неожиданно подбросить им мир - ради Кармиллы. И когда наступит этот момент, Иветта сделает все возможное, чтобы показать, что Кармилла прекрасна - со всеми её шрамами, со всеми мрачными уголками её прошлого, со всей уязвимостью. Прекрасна даже без клинка. И что Кармилла - нечто большее, чем рабыня, лишённая прошлого и имени.       Прошло время, когда её единственным уделом было прятаться во тьме, чтобы, пройдя по спинам павших за неё, встать под свет славы. Пора было брать судьбу в свои руки и самостоятельно решать, что для неё лучше и что ей дозволено чувствовать, а что - нет. И для этого Иветта поклялась приложить все усилия.       Потому что теперь от её выборов зависело нечто большее, чем просто её жизнь. —       Герцогство Альте было к герцогству Хермоса не настолько, но ближе, чем герцогство Вассини и уж тем более столица. Учитывая, что туда они отправились не, как в прошлый раз, большой процессией, а лишь двумя экипажами, и-то в которых в одной карете были собраны немногочисленные вещи, сидел лекарь, присутствовавший в этой поездке на случай, если случится что-то непредвиденное, а в другой сидели в компании друг друга две герцогини, путь сократился - на первый взгляд, незначительно, всего на день-два, но в нынешних обстоятельствах каждая минута была на счету. Эмилия видела, что и сама Винтер была бы не против избавиться от всего ненужного, оставив при себе только лошадь и припасы, но пренебрежение собственным здоровьем на пути такого большого дела было бы поступком откровенно глупым, а заставлять человека учёного ехать на лошади всю дорогу было бы к тому же ещё и верхом неприличия. Выбирать не приходилось, одно наслаивалось на другое, приведя их к тому, что они имели сейчас.       Тем не менее, ехали быстро. Словно ощущая стремление герцогинь добраться до места назначения, сэр Оилей, как уже успела убедиться Эмилия, один из немногочисленных ближайших к Винтер людей, сумевших заслужить её доверие, подгонял свой небольшой отряд солдат и их лошадей со всеми силами, которые он имел. Эмилия даже не успевала наблюдать за тем, как величественные хвойные леса земель Хермоса начинают сменяться знакомыми полями, общими для территорий как герцогства Вассини, так и герцогства Альте. Впрочем, не только из-за быстрого хода отряда Эмилия не находила времени полюбоваться из окна кареты окружавшими их красотами. Время в пути она решила провести с пользой - и как удачно, что Винтер захватила с собой тот дневник, который был сейчас их единственной возможностью заиметь представление о том, что из себя представляет общество Кровавого пира, об укладе его жизни. И о том, в какой момент мирное религиозное объединение возжелало установить полный хаос.       В книге информации было немного. Очевидно, со временем многие страницы выпали, слова стерлись, да и сам по себе автор дневника был немногословен - каждая заметка больше напоминала краткую сводку произошедших за день событий. Очень сжатую сводку. Однако ближе к концу, как назло, важных страниц становилось всё меньше, но зато записки в несколько строк расползались теперь уже на половину, а иногда и на всю страницу. Ближе к концу в обществе что-то поменялось, и эти изменения привели к последствиям, достойным того, чтобы их запечатлел внимательный наблюдатель.       —... Свержение старого Верховного лидера послужило расколу в обществе? — Закончив очередную главу, Эмилия подняла голову, глядя на сидевшую напротив неё, укрытую тенями фигуру. Винтер сидела неподвижно, судя по её закрытым глазам, дремала, но сразу же вынырнула из пучины полузабытья, стоило только голосу бывшей соперницы раздаться в повисшей между ними тишине. Эмилия, ожидая её ответа, снова опустила взгляд на потертые, чем-то заляпанные страницы. Весь общий вид книги выглядел устрашающе, а с началом более мрачных подробностей это чувство укоренялось внутри все больше. С каждой прочитанной строкой Эмилия почему-то убеждалась ещё больше, что их враги - не просто кучка сошедших с ума фанатиков. Хотя это, наверное, стоило понять ещё по тому, что они смогли пробиться во власть империи Элида - страны ещё более самодержавной, чем империя Аврора, так ещё и руководили действиями членов императорской семьи. Достойно восхищения, Эмилия не могла этого не признать. Ей удавалось находиться близко к императору потому, что она уже была рождена, что говорится, с золотой ложкой во рту; а общество Кровавого пира что тогда, что наверняка сейчас, не имело ничего общего с властью. Разве что много столетий назад, ещё до своего исчезновения, пользовалось покровительством императоров, но ведь это была просто дань уважения к аскетам, несущим божественные учения в свет, а не приглашение на трон и разрешение попирать ногами власть как только заблагорассудится, имея на то "божественное благословение".       —Именно. Верховный лидер координировал все действия общества. Возможно, они и выглядели как монахи, но это была религиозная община, в которой все равно существовала своя иерархия. Каждая группа имела своего лидера, но он, так или иначе, подчинялся одному лицу, который стоял над ними всеми. Логично, что смена высшей власти влияет на власть низшую.       Эмилия кивнула, невольно открыв книгу с самого начала. На потрепанном форзаце дневника автор, словно предчувствуя, что его труд будет найден и использован, любезно оставил для следующих поколений подробную схему, иллюстрирующую иерархию в обществе. Эмилия невольно фыркнула - раз уж такой заботливый, мог бы расщедриться и в начале на что-то большее, чем описание того, что он съел на завтрак, обед и ужин: возможно, тогда удалось бы найти предпосылки раскола ещё на середине книги, а не наблюдать последствия в самом конце. Хотя, учитывая, что автор начинал свой дневник со слов "Наконец-то мне вручили одежды", он был новым членом общества, и схема взаимоотношений была нужна в первую очередь ему самому на первых порах.       В самом верху страницы был написан статус Верховного главы, обведенный в жирный круг чернилами. Подробной информации о том, как было устроено общество, в дневнике не давалось - в конце концов, все разборки выходили за пределы ответственности молодого новобранца, а он, к сожалению, был не настолько своевольным, чтобы засунуть свой нос в чужие дела, но из самого статуса вытекало все остальное: Верховный глава был самым старшим членом общества, однако не по возрасту, а по правам и обязанностям. Он руководил всеми делами общества, проводил встречи, советы, с его согласия в общество принимали новых последователей; сам он к определенным группам своих подопечных не принадлежал и держался, что говорится, особняком, предоставленный сам себе. Рядом с ним находились немногие - например, некто в титуле Советника, к имени которого чуть ниже главы вела на схеме тонкая линия. Непосредственно советник Верховного главы, принимающий все послания от нижестоящих, выполнявший, судя по всему, больше канцелярскую работу. Такой советник, судя по схеме, имелся у каждого главы определённой группы - число их, к слову, не было ограничено, ибо на схеме Эмилия увидела по меньшей мере десять разных ячеек, подписанных мелкими буквами - а чаще всего вообще одной. Учитывая, что общество было распространено на всем континенте, эти группы больше представляли из себя общины разных государств, которые находились под началом одного независимого лица, и в то же время групп одного общества в одном государстве могло быть несколько, и в таком случае над ними стоял глава уже определённой территории. Схема была глобальной, она не ударялась во все подробности общественной жизни, но даже этого было достаточно, чтобы установить царившие в обществе авторитеты.       —Жаль, что в дневнике нет ни намека на то, что стало причиной этой смены. Точнее это понятно - смерть прежнего главы, но... — Эмилия подняла на Винтер взгляд, слегка нахмурилась, вспоминая те подробности, которые автор вывел на страницах своего дневника. — По словам автора, прежний глава был молодым человеком средних лет. Отличался прекрасным здоровьем. И умом тоже не был тронут. Склоняюсь к тому, что это был заговор. Иначе нельзя объяснить, почему сразу после этого в обществе произошел раскол... Возможно, были просто несогласные с новой властью. А, может, удалось сбежать тем, кто был свидетелем убийства. Может, кому-то, как и мне, тоже пришло в голову, что все происходящее - намерение, а не случайность.       —Истинные причины мы теперь узнать не сможем, — покачала головой Винтер, сложив руки на груди. Её взгляд опустился на книгу на коленях Эмилии, затем метнулся куда-то в сторону, на стремительно проплывающие за стенами кареты поля, залитые солнечным светом. — Но факт остаётся фактом - смерть прежнего Верховного повлекла за собой разлад, а уже разрозненностью объясняется то, почему общество исчезло. — Какое-то время Винтер молчала, о чем-то глубоко задумавшись. Затем произнесла нейтрально, но с заметным сожалением в голосе: — Если бы автор только родился бы позже на несколько столетий и застал бы тот момент, когда общество воскресло вновь, сейчас было бы гораздо легче. Мы бы поняли, что их всех объединило. И это с большей долей вероятности оказалось бы слабым местом, по которому можно было бы ударить.       —Думаю, что половина из новоизбранных членов общества - потомки старых. Если об обществе известно не так много, а письменное упоминание вообще, с большей долей вероятности, только одно, — Эмилия закрыла книгу с тихим шелестом, подняла её, демонстративно показывая потрепанную обложку(она была уверена, что, задержись они на какое-то время, дневник все же рассыпался бы в прах и у них ничего не осталось бы).— То вряд ли обо всем непричастные к этому люди узнали самостоятельно, а не с посредничества тех, для кого все эти рассказы - прошлое, а не легенды. Мало в нашем мире тех, кому на ухо шепчет богиня, — произнесла она - и невольно усмехнулась собственной шутке, хотя она скорее звучала как нарочитое подчеркивание серьёзности их положения. Винтер, глядя на неё, выгнула бровь - без осуждения, но и без веселья, и, слабо выдохнув, устремила взгляд в окно.       На какое-то время между ними повисло молчание. Эмилия слегка наклонила голову, наблюдая за Винтер из-под длинных ресниц. За все время их пути старшая герцогиня ни разу не отвлекла её от изучения древнего труда, о чем-то ещё они заговаривали очень редко, и Эмилия уже почувствовала, словно она снова отдалилась от этой женщины - теперь не потому, что то было её желание, а потому, что так требовали обстоятельства. Эмилия невольно подумала, что будет дальше. Они стояли на пороге чего-то серьёзного и сокрушительного - не только для них, но и для всего континента, всего мира. И в этой борьбе вероятность того, что кто-то не выберется с поля боя, была пусть и самой нежелательной, но очень великой. Эмилии меньше всего хотелось думать, что это может быть кто-то из них. Странно - Эмилия из прошлого наверняка зашлась бы в приступе безумного хохота от перспективы, что ненавистная соперница сгниет среди других таких же глупцов. Эмилия осадила тёмную сторону коротким упреком - она сама может лечь рядом, и тогда из них двоих победителем никто не выйдет.       —У вас есть очень странная привычка, — подала голос Винтер, заставляя Эмилию вынырнуть из собственных мыслей, и Вассини осознала, что герцогиня Хермоса пристально на неё смотрит - как и она сама на свою собеседницу. — Вы очень часто пялитесь. Простите за столь грубое выражение, но оно наиболее точно описывает ваши действия. Раньше за вами такой особенности не замечалось.       Эмилия криво усмехнулась, принимая вызов, но не могла же она сказать, что представляла, как их хладные трупы топчат кони и как сквозь тела прорастают травы? Эмилия отвела взгляд.       —Просто размышляю... Или за мной и этого раньше не замечалось? — Эмилия хмыкнула, постукивая указательным пальцем по щеке, с невинным выражением лица парируя чужой выпад. Винтер снова изящно выгнула бровь, выражение её лица осталось непроницаемым, но Эмилии показалось, что черты герцогини будто бы еле заметно смягчились - от того, что все между ними было по-старому, но в то же время уловимо изменилось в лучшую для них обеих сторону. В конце концов, приятнее всего в стремительно меняющемся мире наблюдать что-то стабильное, непреклонное на фоне внешних порывов, но не отрицающее их, а плавно подстраивающееся, как гребень волны подстраивается под напор ветра...       —О чем? Анализируете прочитанное, — Винтер кивнула на лежавшую теперь без дела книгу, затем снова посмотрела бывшей сопернице в глаза. — Или нечто другое сейчас занимает вас?       Лицо Эмилии снова приняло задумчивое выражение - на самом деле перебирала все возможные варианты. Признаться честно, после столь удручающих мыслей и часов, проведённых за книгой, отчаянно хотелось подумать о чем-то будничном. В конце концов, тогда, когда они приедут к месту назначения, стоит только им пересечь порог, как внешний мир окажется за пределами досягаемости их мыслей, которые скоро будут полностью поглощены поисками зацепок касательно общества. Превращать размышления в какафонию с чётким лейтмотивом одной определённой проблемы очень не хотелось - так и до сумасшествия недалеко. Эмилия нечто подобное уже испытала, когда позволила желанию мести прорасти в сердце и заполнить все мысли - повторять одну и ту же ошибку снова очень не хотелось, особенно когда конец был такой незавидный.       —... Да вот подумала... Не страшно вам так часто оставлять вашего очаровательного сынишку одного? — На ум, что странно, при мысли о чем-то спокойном и размеренном пришёл образ неугомонного мальчишки с вьющимися каштановыми волосами, и его верная охранница, которая у Эмилии все еще вызывала чувство отнюдь не близкое к блаженству. Хотя Эмилия не исключала того, что Ветто спасла её. Если бы не хищница, возможно гроб с младшей герцогиней Вассини уже покоился бы в семейном склепе, который, как сказала Сторция, чудом не пострадал во время пожара. — А ваша питомица? Как ещё не забывает вашего лица после каждого вашего отъезда?       —Ветто - снежный барс, а не рыба. И снежный барс на редкость сообразительный, хотя её сородичи никогда не отличались глупостью, — Винтер прикрыла глаза. Эмилия видела, как слегка напряглась её челюсть, но не от раздражения вопросом, а чего-то, что Эмилия распознать не могла - и что пока Винтер не вынесла для неё на поверхность. — У неё чудесная память и осознание моего статуса. Достаточно видеть почтение, с которым ко мне относятся, и то, что я часто пропадаю по делам, чтобы понять, что я - занятой человек. И что у её хозяйки есть обязанности, как у неё - сторожить особняк и следить за порядком со своей стороны. С этой задачей она справляется лучше моего содержателя поместья. И, что самое важное, она видит, что я возвращаюсь. Всегда возвращаюсь, — отметила она интонацией, строго взглянув на Эмилию исподлобья. — Ричард это понимает тоже. Лучше, чем она, потому что он - человек. Он видит мою работу. Он знает, что когда-нибудь она достанется ему, как моему наследнику. И пусть он кажется несмышленным и взбалмошным, он учится не только у учителей, но и наблюдая за мной. — Винтер слабо вздохнула. — Ему одиноко, без сомнения. Я часто корю себя за то, что не могу проводить с ним больше времени. Что он достоин лучшей матери. Возможно, в какие-то моменты я напоминаю себе, что не я приказал ему называть меня "матерью", а он так решил, и что у меня есть полное право не нести за него никакой ответственности кроме той, что я - его спасительница. Но в ту зимнюю ночь я спасла его - сама. Я не пресекла его попытки связать нас родственными узами - сама. А значит, я сама решила стать для него всем. И для Ветто - тоже. И я сделаю все возможное, чтобы он был уверен, что я на его стороне, даже если он видит каждый раз меня ничтожное количество времени. Я возложила на себя ответственность за его жизнь. Я понесу её до конца.       —Вы могли бы просто сказать, что Ричард умный мальчик и на вас не обижается, — произнесла Эмилия с наигранной скукой, скрывая то, как тронула её эта лишённая внешних эмоций речь - совсем не исповедь, так еще и на такую деликатную для старшей герцогини тему, ожидала Эмилия, предполагая, что Винтер ограничится сухим коротким ответом. Винтер слабо хмыкнула - звук то ли веселый, то ли безразличный, прежде чем, откинувшись на спинку сидений кареты, подпереть щеку ладонью.       —Красноречие всегда было на моей стороне, — ответила она, а Эмилия почувствовала, как, несмотря на желание казаться серьёзной, улыбка, согретая огоньком вызова в груди, появилась на её губах. Винтер, будто бы снова оказавшись в зале для дебатов, слегка наклонилась вперёд, сощурилась без подозрения, а будто бы даже скучающе. — А вот как вас отпустили в очередное приключение...       Эмилия слабо рассмеялась. Действительно, самым тяжёлым во всем этом было не собраться с духом для очередной поездки(тем более настолько серьёзной), и уж тем более не собрать вещи, а убедить сестру в том, что с ней все будет в порядке... Наверное. Эмилия и сама уже не до конца верила в это, даже если очень хотела. Эмилия невольно вспомнила этот момент. Как, разбудив Сторцию почти сразу же после их с Винтер разговора, буквально с порога сообщила, что ей необходимо уехать; как сонное выражение лица старшей сестры меняется с почти комичной скоростью и как она, затянув младшую в комнату, почти сразу же принялась то ли отчитывать её, то ли умолять остаться, то ли вообще запрещать. Так или иначе, у Сторции ничего не получилось - и не получилось бы, о чем, без сомнения, знала и она сама. Однако провожать её Сторция все же не вышла - лишь попрощалась коротко, но искренне. И пригрозила, так, словно они были еще детьми, что, если Эмилия не вернется, Сторция отправится за ней прямо к богам смерти, и вырваться из рук старшей сестры ей уже точно не удастся.       —Она очень не хотела меня отпускать, но мой дар убеждения сработал на ура, так что теперь я здесь и вам не стоит так переживать о возможном возникшем между нами разладе, — ответила Эмилия с кривой улыбкой. Винтер кивнула - без облегчения, а принимая к сведению слова. Она собиралась сказать что-то еще, но карета ощутимо начала снижать скорость, пока не остановилась полностью, и в спертом из полуденного зноя воздухе повисла почти оглушительная тишина. Они обменялись взглядами, быстрыми, но напряжёнными. Эмилия была первой, кто высунул из уютной тени экипажа голову, но Винтер подала голос раньше неё - в этом звуке снова возвелись в абсолют присущие ей холод и строгость, и Эмилия на этом контрасте невольно с странным замиранием сердца осознала еще сильнее, как изменилось отношение женщины к ней.       —Что случилось?       Послышался лязг пластин доспехов. Высокая фигура сэра Оилея, спешившегося с лошади, остановилась напротив оконца кареты и поклонилась со всем почтением ожидавшим от него ответа господам.       —Простите за задержку, ваша светлость, — сэр Оилей прочистил горло, избавив голос от непривычной хрипоты, провёл рукой по блестящей лысине и с каким-то недовольством посмотрел в сторону. — Тут просто... Небольшое препятствие на дороге, — было очевидно, что он совсем не хотел ударяться в подробности, но строгий испытующий взгляд Винтер заставил его, не сумев скрыть тяжёлого вздоха, все же пояснить: — Человек.       Эмилия, не дожидаясь еще каких-то слов, выпрыгнула из кареты через другую дверь. Поднятая ходом экипажей дорожная пыль заставила её сморщиться, кашлянуть в кулак, но даже в этой дымке, вкупе со стоявшим маревом от палящего солнца, Эмилия легко заметила столпившихся чуть впереди их кареты солдат. Лошади, топчась на месте, нервно фыркали. В густом от жары воздухе Эмилия чувствовала запах травяного сока и, что самое важное и самое неприятное, хорошо знакомые металлические ноты, отдававшиеся неприятным привкусом на языке. Эмилия подняла голову. Винтер выбралась за ней следом, и они, вновь обменявшись беглыми взглядами, в напряжённом молчании двинулись вперёд, прямо к возникшей на их пути преграде.       Тихо переговаривавшиеся между собой солдаты, услышав шаги и заметив приближающиеся фигуры господ, сначала сделали попытки скрыть спинами явно неприглядный вид, но Винтер повелительным жестом заставила их почтительно разойтись. Эмилия остановилась, не доходя до растянувшегося посреди дороги тёмного предмета - человеческого силуэта. Незнакомца прекрасно было видно даже отсюда. Изможденное лицо было залито потом, из-под полуопущенных век смотрели в пустоту тусклые, утерявшие всякий жизненный огонек глаза. На первый взгляд могло показаться, что он просто находился на грани потери сознания из-за нестерпимой жары - поразительно сильной, почти аномальной, стоявшей этим летом в империи, - но сидевший рядом с ним на коленях доктор методично расстегнул грязные поношенные одежды, обнажая ужасающую рану на боку с уже спекшейся кровью.       —Он мёртв. Судя по всему, его убили совсем недавно - кровь кое-где еще свежая. Ножевое ранение, — пояснил доктор, подняв голову и поправляя мелкие очки на узкой переносице.       Эмилия сжала руки в кулаки. Ножевое ранение - да здесь кто-то конкретно поиздевался над бедолагой, не просто воткнув ему нож под ребра, но чуть ли не распотрошив. Смотреть на это без чувства тошноты, подступающей к горлу, было невозможно, но Эмилия уже привыкла - с картинами из прошлой жизни и после увиденного в саду во время пожара одинокий мертвец на дороге точно не сравнится, и пробуждал он не отвращение, а жалость. И настороженность.       —Возможно, его убили разбойники. Ваша светлость, госпожа Вассини, прошу вас, вернитесь в карету, — настойчиво, но вместе с тем с прежним уважением озвучил свою версию и просьбу подошедший сэр Оилей. — Солдаты похоронят его, если вам будет угодно, и мы продолжим путь. До Ферии, резиденции герцога Альте, осталось совсем немного.       —... Похороните его, — произнесла еле слышно Винтер. Несмотря на отсутствие видимых изменений в лице, что-то в её голосе звучало совсем иначе, не так, как звучали её обычные собранность и хладнокровие. Взглянув на неё краем глаза, Эмилия увидела, как сжались в кулаки до побеления костяшек пальцы спутницы, и своему взгляду герцогиня Хермоса явно отчаянно пыталась вернуть равнодушие и бесстрастность. Эмилия теперь понимала, почему. И, не сумев проигнорировать не только эти очевидные признаки поднимающегося беспокойства, но и сформировавшийся в душе порыв, потянулась, обхватив напряжённые пальцы Винтер своими. Герцогиня не вздрогнула в ответ на её прикосновение, не отвела взгляд от трупа, словно пыталась так перебороть страх в груди, но Эмилия почувствовала, как ладонь Винтер расслабилась. И как ëе слегка подрагивающие пальцы сжали пальцы Эмилии в ответ - теперь уже в жесте молчаливой благодарности.       —Возвращайтесь в карету, ваша светлость - для вашей кожи такой солнечный свет вреден, — произнесла Эмилия с сухим напускным весельем, осторожно и с некоторой неохотой выпуская ладонь Винтер из своей. — Я все здесь проконтролирую. Сэр Оилей, проводите госпожу. Зной такой страшный, я опасаюсь, как бы мою спутницу не хватил солнечный удар.       Сэр Оилей, не обратив внимания на столь фривольный стиль общения между бывшими недоброжелательницами, то ли не заметив этого, то ли тактично проигнорировав, сразу же оказался рядом с госпожой. Винтер не сопротивлялась и не упиралась - бросив на Эмилию последний косой взгляд, абсолютно нечитаемый, но уже более строгий, чем раньше, что не могло не радовать, старшая герцогиня проследовала к экипажу под присмотром верного стража. Эмилия провожала её взглядом до тех пор, пока Винтер не забралась в карету. Солдаты все это время молчаливо стояли по обе стороны от неё, не сводя глаз с неё и трупа. Доктор, все еще сидя на коленях на земле, ожидал следующих указаний.       Эмилия уже хотела отдавать приказ перенести тело ближе к обочине дороги, когда её взгляд, пробежавшись по распластавшемуся на дорожном песке телу, ухватился за что-то необычное. Разорванная, видимо, доктором, ткань простой крестьянской рубахи мертвеца слегка съехала вниз, обнажая мертвенно-бледную на фоне тёмных одежд кожу. И на этом почти мелово-бледном фоне - слишком бледном для человека, занятого всю жизнь пахотными и другими работами, слишком бледном даже для мертвеца - отчётливо выделялось что-то, что приковало внимание Эмилии к себе. Не смущаясь близостью к трупу, не переживая и о приставшей к штанинам грязи, Эмилия опустилась на одно колено, сощурилась, внимательно вглядываясь. Ей хватило просто указать пальцем, чтобы доктор без лишних слов, поняв её приказ, и без намека на презрение, еще сильнее отодвинул в сторону рубаху. Зрение не обмануло Эмилию, хотя в такой жаре, казалось, недалеко было и до галлюцинаций - на коже мужчины действительно красовалось нечто необычное. И это нечто напоминало какой-то рисунок, выведенный будто бы чернилами по листку пергамента.       Эмилия нахмурилась. Она слышала, что некоторые люди, пользуясь специальной техникой, выводили на своём теле разного рода рисунки, однако чаще всего подобное использовалось в контексте стран южной оконечности континента, где подобное позиционировалось как оберег. Несмотря на общность религии по всему материку, некоторые народности сохраняли свои еле уловимые отличия. Рисунки на теле были одним из этих отличий, принадлежащих культуре южных стран. Но даже так, этот рисунок совсем не походил на орнамент, которым украшали себя жители юга. Эмилии приходилось воочию наблюдать что-то столь интересное на дипломатах из южных империй. Но никогда в этих рисунках не было сюжета - по крайней мере очевидного для иностранцев. Однако здесь... Этот рисунок украшал все плечо мертвеца, переходя на грудь. И этот рисунок напоминал виноградную лозу, одна из веточек которой гармонично переходила в нечто неизвестное - прямо в области сердца. Нечто, напоминавшее разлом, дыру, чёрную и непроглядную, словно проход в чужую душу.       —Это еще что такое?.. — Пробурчала Эмилия себе под нос, протягивая руку, но коснуться тела, помеченного смертью, все же не решилась, несмотря на то, что с этим существом они, вроде как, уже стали закадычными друзьями. А, может, врагами, учитывая, что ни одному из богов смерти так и не удалось забрать её в бездну забытья. Несмотря на шепот, сидевший рядом доктор все равно её услышал. Поправив очки на носу, он тактично и спокойно ответил:       —Это похоже на рисунки, какими украшают свои тела жители южных империй. Я слышал, они называют их тату, — озвучил он её же мысли. Судя по тону его голоса, эта странность его не беспокоила, но судя по выражению лица, напряжение Эмилии передалось и ему, заставив и его сосредоточенно вглядываться в рисунок. — Я общался с одним из лекарей южных областей. Такие тату наносятся специальным составом, похожим на чернила. Только они, при нанесении на кожу, не смываются даже при большом желании, и остаются на человеке навсегда.       Поведанная информация совсем не проливала свет на происходящее. Но Эмилия отчётливо ощутила - что-то здесь было не чисто. Возможно, этого мужчину и правда убили разбойники - в последнее время их в империи развелось достаточно. Но что они могли забрать у простого крестьянина с дырявыми карманами? Что он делал посреди дороги, в окружении полей, когда до ближайшего города, Ферии, расстояние еще приличное, почти час езды? Откуда у крестьянина, если этот мужчина таковым был, были деньги на такое дорогое, по рассказам иностранцев, удовольствие, как тату? И если это действительно был оберег, то почему этот мужчина совсем не походил на жителя южных империй?       Эмилия поднялась, отряхивая штанину. Она бросила на мужчину последний взгляд, запоминая его облик до мельчайших черт: от коротких тёмных волос, от ложбинки между бровями, от пустых серых глаз, от ямочки на подбородке и острых, почти благородно очерченных скул, до этой странной зияющей пустоты на груди, изображённой татуировки с виноградной лозой - прежде чем отдать солдатам короткий приказ выкопать яму и похоронить страдальца. Возвращаясь к карете, Эмилия испытывала много смешанных чувств - но ни одно из них не было облегчением. Скорее наоборот - струна в душе натянулась еще сильнее. И что-то подсказывало Эмилии, что останется совсем немного, прежде чем она лопнет, ознаменовав начало тайфуна. —       До Ферии, главного города герцогства Альте, они добрались действительно через короткое время, однако это не была цель их пути. В городе они остановились лишь для того, чтобы дать лошадям, да и людям, отдохнуть короткое время, прежде чем снова отправиться в путь. Впрочем, дорога от резиденции герцога Альте до резиденции графа Проде уже была ничтожно малой по сравнению с дорогой от герцогства Хермоса до герцогства Альте. Никакого чувства усталости и желания поскорее оказаться на месте назначения Эмилия не испытывала, а испытывала скорее смутное чувство тревоги и предвкушения.       С того момента они больше не заговаривали, да и показалось, что над всей процессией из двух экипажей нависло какое-то странное облако мыслей всех участников, смешавшееся воедино и окрасившееся в тёмный цвет. Не то чтобы по поводу мертвого человека посреди дороги существовало какое-то суеверие, но растянувшийся на земле труп в окружении неубранных полей показался странным не только Эмилии, но и всем остальным. Эмилия рассказала Винтер об увиденном, стараясь не упустить ни единой детали. Винтер выслушала её с напряжённым выражением лица, но кроме короткого кивка больше ничем не показала того, что услышала слова бывшей соперницы - и так и осталась неподвижна до тех пор, пока они, наконец, не прибыли. Сама Эмилия после нескольких минут такой тишины погрузилась в беспокойный сон, сморенная жарой и впечатлениями этого дня пути, который раньше проходил без происшествий. Кошмары ей не снились, но не посещали голову и приятные сны. Скорее это было какое-то беспорядочное смешение мыслей, все разом и ничего одновременно, а потому Эмилия проснулась с ощущением вселенской усталости, а не отдохнувшая и полная сил.       Путь до резиденции графа Проде занял еще несколько часов. Повезло, что к тому моменту, как карета въехала во двор большого поместья, но, конечно, в своих размахах уступающего герцогскому, солнце уже начало клониться к западу, поднялся ветерок, который принёс блаженную прохладу, обдав лицо Эмилии тогда, когда она ловко, но не без изящества выбралась из кареты при помощи одного из солдат. С другой стороны кареты на вымощенную камнем площадку ступила и Винтер, опираясь на руку сэра Оилея.       Их уже встречали. Эмилия не помнила, чтобы такие условия были, но знала, что Винтер, как того требовали по крайней мере правила приличия, отправила весточку вперёд вместе с гонцом к человеку, ныне временно занимавшему положение герцога до тех пор, пока не будет избрана новая кандидатура - или же герцогство вообще не будет упразднено. Была ли в этом послании просьба встретить их или нет, того Эмилия не знала. Если не было, то со стороны этого человека было очень благородно - приехать и поприветствовать высоких гостей. Однако вместе с тем Эмилия ощутила странное раздражение. Дело было серьёзным, но вряд ли о его важности и самой сути знал сам император, что уж говорить о других его подчинённых. А лишние предрассудки могут встать на пути их поисков и привести к поражению. На войне ведь все средства хороши.       Эмилия раньше никогда его не видела. О том, что этот мужчина исполнял обязанности главы герцогства она знала только из письма императора, полученного после того злополучного допроса Проде. Вставший на этот пост Освальд Мирабель не принадлежал к герцогскому или графскому роду и был бароном, то есть чуть ли не низшим титулом в империи. Однако он был верным служителем короны, сумевшим зарекомендовать себя на должности старшего служащего в императорской комиссии по тайным делам, которые занимались, скрывая свою деятельность от остальных, интригами в высших слоях общества. Говоря иначе, дело с графом Проде входило в число тех, которыми он ведал на законных основаниях. Впрочем, сейчас у него вряд ли оставались время и силы на то, чтобы расследовать обстоятельства произошедшего и еще управлять достаточно большим и богатым герцогством. Эмилия невольно улыбнулась, пока она и Винтер плечом к плечу направлялись к мраморной лестнице, на вершине которой молчаливо стоял, залитый лучами солнца, Освальд Мирабель - не стоит так переживать, уважаемый, теперь они собирались занять его роль, как он занял чужую. Только без посредничества императора.       Освальд Мирабель был мужчиной средних лет, однако с уже проявившейся в волосах проседью. Его тонкие усы интересного, почти ярко медного цвета, были изящно закручены, глаза из-под густых бровей смотрели устало, но сдержанно и собранно. Он был странным сочетанием живости и смертельной усталости, словно находился на границе между своей буйной молодостью и ожидавшей его, как и всех, медлительной старостью. Он был красив, но красив так, как может быть красив среднестатистический аристократ - ухоженный, выглаженный, чистый, с четкими контурами лица, но ничего неординарного в нём не было. У Эмилии он не вызывал ничего - ни глубокого уважения(возможно потому, что она его совсем не знала, так еще и он был ниже по статусу), ни недоверия, ни чего-либо еще.       Освальд Мирабель вежливо поклонился им, когда Винтер и Эмилия ступили на верхнюю ступеньку. Его голос был слегка хриплым, но тягучим и на удивлением гулким и полным, хотя его тонкая наружность не соответствовала этому звуку. Он был стройным, но скорее уже тощим - не то чтобы старчески, учитывая его молодой возраст, но будто бы все же так. Странный человек, Эмилия таких раньше не видела.       —Ваша светлость, госпожа Хермоса. Ваша светлость, госпожа Вассини. Я рад приветствовать вас на этих землях. Что бы на них не произошло, — добавил он мрачной нотой, выпрямляясь и осматривая женщин с головы до ног. Эмилия и Винтер поклонились ему в ответ, конечно же не так низко, и барон Мирабель продолжил, жестом приглашая гостей проследовать за ним. — Мне передали ваше письмо, госпожа Хермоса. Я посчитал своим долгом встретить вас - и ответить на все вопросы лично. Переходя сразу к ним, могу заверить, что все поместье подвергалось тщательному досмотру, все представляющие ценность документы были вынесены и находится в комиссии по тайным делам, и, если вы желаете с ними ознакомиться, я советую вам направить прошение в столицу. Как глава комиссии, я незамедлительно его вам одобрю.       —Благодарю за ваше соучастие, барон Мирабель. Однако моя спутница изъявила желание посетить это место. Думаю, на то у неё есть свои причины, — спокойно ответила ему Винтер, глядя на Эмилию краем глаза. Эмилия слабо кивнула - о том, что Винтер на самом деле была просто сопровождением для нее, приехавшей сюда по личным делам, они договорились еще в самом начале пути. Дело Проде вроде как считалось завершённым, несмотря на все шуршание в комиссии по тайным делам. Или, по крайней мере, герцогини оно не касалось, о чем барон Мирабель не мог сказать прямо. Однако Эмилия, как бы тяжело это не было признавать, была жертвой этого человека. А значит тот факт, что она приехала сюда по каким-то своим причинам, не должен был показаться барону странным. Так на самом деле и вышло. Чуть шедший впереди барон слегка обернулся, через плечо взглянув на Эмилию, и в его карих глазах мелькнуло сдержанное соучастие.       —Конечно. Мне очень жаль, что так получилось, госпожа Вассини. И я благодарю богов, что вы сейчас находитесь рядом с нами в добром здравии. С моей стороны было ужасно не поинтересоваться, как вы чувствуете себя после долгой дороги?       —Благодарю за ваше беспокойство, барон. Сейчас старые раны почти меня не тревожат. Но я, впрочем, как и, думаю, госпожа Хермоса, не отказалась бы от горячей ванны - так, чтобы хотя бы смыть с себя дорожную пыль... — Эмилия хотела сказать, мол "так просто вы от меня не избавитесь", но промолчала, лишь выдавив сдержанную улыбку. После её допроса аристократия в империи поделилась на два противоположных лагеря. Кто-то её искупление поддерживал. Кто-то недолюбливал. Казалось, происшествие с Проде должно было искоренить недоверие к ней, но Эмилия была уверена, что особо упрямые продолжали стоять на своём. Оставалось только понять, к какой из двух сторон принадлежал этот барон...       От купальни Эмилия действительно сейчас не отказалась бы. Однако не только в эстетических соображениях было дело. Тот небольшой промежуток времени, который удалось бы улучить, они обе могли бы потратить на осмотр хотя бы выделенных им комнат - может, самое важное скрывалось в самом неочевидном месте?       Барон Мирабель миролюбиво кивнул, остановившись и рукой указывая вперёд, в растянувшуюся длину коридора.       —Комнаты находится в приличном состоянии. В каждом - ванная комната. Если пожелаете принять все необходимые процедуры - позвоните в колокольчик, служанки обеспечат вас всем, чем нужно. Любые покои находятся в вашем распоряжении. Мне стоит проводить вас?       —Мы благодарны за ваше гостеприимство, но не планируем пользоваться им слишком долго. Нам хватит даже самых небольших комнат. О месте ночлега мы позаботимся и сами, господин Мирабель. Я и госпожа Вассини не станем вас больше отвлекать - уверены, у вас и без нашего появления было очень много дел, — ответила ему Винтер, вежливо склонив голову. — Спасибо за вашу помощь и заботу, господин Мирабель. Это неоценимо.       На губах мужчины под тенью усов мелькнуло что-то вроде улыбки, и барон Мирабель, низко поклонившись, оставил гостей с их же позволения. Они не двигались какое-то время, чересчур настороженно наблюдая за тем, как долговязая фигура барона исчезает за одним из поворотов коридора, и только после этого, переглянувшись, направились дальше.       Эмилия была в особняке Проде, на самом деле, не так уж и много раз. Первый запомнился ей тем, что это была их первая приватная встреча, на которой Проде предложил ей сотрудничество. Тогда ещё масштаб дела был мелким, а потому Проде не боялся встречаться с союзниками прямо в стенах своего дома - лишь потом даже семейная крепость оказалась слишком незащищённой под напором вездесущего императорского взора, и подпольным планам действительно пришлось стать подпольными. С того момента в интерьере особняка почти ничего ощутимо не поменялось. Поменялись лишь ощущения. С этим местом у Эмилии не были связаны плохие воспоминания - разве что горечь от совершенной ошибки. Но даже так эти высокие стены с спускающимися до пола гобеленами с изображением герба семьи Проде, эти картины, с которых на незваных гостей взирали предки графа, эти скопившиеся по углам тени - все это ассоциировалось с ненавистным лицом, почти лишившим её жизни. Дважды, если говорить глобально. Конечно, Эмилия и не думала улыбаться во весь рот и прыгать от радости, когда все вокруг неизменно напоминало о смерти.       Она краем глаза взглянула на Винтер. Герцогиня Хермоса держалась стойко и уверенно, как вышколенный солдат, даже если сейчас рядом никого не было. Эмилия поняла сразу, хотя раньше это заняло бы у неё целую вечность, - Винтер держится не под чужим взглядом, а под взглядом собственной совести и стойкости. Это выматывает - каждый раз бояться одного и того же. И Винтер пыталась бороться с этим страхом ради общего дела, на благо не только империи - всего континента. И все же смотреть на неё так, со стороны, словно их по-прежнему разделяла стена непонимания, было почему-то невыносимо. Почему-то Эмилия снова видела ту замкнутую, закрытую в себе и отстраненную от всех девочку с гордо поднятой головой, проводящую все свои дни в одиночестве, не имеющую возможности поговорить с кем-то по душам. Раньше Эмилии было бы все равно. Сейчас - не было.       Её рука потянулась и уже без прежней нерешительности накрыла ладонь Винтер. Герцогиня Хермоса еле ощутимо вздрогнула, переводя на неё слегка удивленный взгляд, но Эмилия с улыбкой отметила, что её холодные пальцы сжались на пальцах бывшей соперницы в ответ - медленно и осторожно, почти смущенно, но все еще ощутимо.       —Уже продумываете заумный план? Я вся в нетерпении, госпожа Хермоса, — лукаво и заговорщически произнесла она, чуть ближе наклонившись к старшей герцогине. Нос снова щекотнул знакомый аромат морозной свежести - аромат, уже не вызывавший в груди тугой комок ненависти и желания поставить на место несносную выскочку, подстилку у ног короля. Эмилия мысленно наотмашь ударила бунтующую в углах души тьму. Теперь это были не её мысли. Это были глупые, запятнанные местью мысли её прошлого. И они не имели ничего общего с тем, каким человеком стала Эмилия теперь. И какие чувства она теперь испытывала к женщине, молчаливо идущей рядом с ней.       Винтер не показала того, что нуждалась в этих словах, но Эмилия видела, как расслабились некогда напряжённые черты её лица, как рассеялась мутная тёмная пелена мрачных воспоминаний, сменившись прежним спокойствием и горделивой уверенностью. То, как Винтер повыше подняла голову, не пробудило в душе Эмилии раздражение, как это обычно бывало, а сорвало с губ еле слышный смешок - как молчаливое принятие нового вызова. Винтер, поправив воротник плаща, взглянула на неё, чуть повернув в её сторону голову. Как быстро меняются вещи - раньше герцогиня Хермоса удостаивала её только косым красноречивым взглядом.       —Прежде всего нам обеим нужно отдохнуть - хотя бы некоторое время, но на лёгкую голову работается лучше. Что касается поисков, предлагаю начать, как бы смешно это не звучало, с мест самых неочевидных. В таких делах людям свойственна самоуверенность. Я не удивлюсь, если жандармы при обыске осмотрели самые подозрительные места, но упустили то, что на поверхности, просто из мысли, что это было бы чересчур явно для преступника.       —В случае Проде на глубокие размышления точно можно не надеяться, — с отвращением закатила глаза Эмилия, подняв взгляд на одну из картин, грозно взиравшую на них с высоты своего положения. Предок её врага, статный мужчина с суровым выражением лица в обрамлении аккуратной бороды, застыл на парадном портрете в вечности, и в его взгляда Эмилия будто бы увидела разочарование и какую-то странную горечь. Наверное, потому, что представитель его рода так опозорил его, так еще и не оставил после себя достойных наследников. Род Проде вымер практически, если не полностью. Эмилия слабо фыркнула, отвернулась. Глупость самого графа и привела его к такому трагическому концу. Если бы желание мести не взяло верх над его амбициями, которые все это время заставляли его быть осторожным и внимательным ко всем мелочам, возможно, сейчас им пришлось бы разбираться с двумя серьёзными проблемами сразу. Но им сыграло на руку то, что Проде пожертвовал своим планом, который разрабатывал много лет, для того, чтобы собственными руками убить предательницу. Проде ей не то чтобы дорожил, но удара по гордости, видимо, стерпеть не мог. Эмилия снова перевела взгляд Винтер, когда они остановились посреди коридора - как раз напротив двух дверей, гостеприимно и маняще приоткрытых для новых гостий поместья. — Тогда так и поступим. Встретимся ближе к ужину, а уже потом решим, с чего стоит начать, — Эмилия невольно осмотрела бывшую соперницу. Винтер держалась уверенно и прямо, но от Вассини не скрылись еле уловимое напряжение в изящных плечах под тяжёлой тканью плаща, какая-то сдержанная усталость в горящем холодным пламенем взгляде, и Эмилия добавила уже чуть тише, как нечто сокровенное, и, что было небольшим удивлением для неё самой, нежнее - общаться с герцогиней Хермоса в таком тоне все еще было непривычно, но совсем не неприятно: — Отдохните как следует, ваша светлость. Ваш зоркий взгляд и острый ум нам очень пригодятся.       —Сделаю все возможное, чтобы не обременять вас, госпожа Вассини. И не предам оказанного мне доверия, — ответила Винтер, наметив лёгкий, но не лишённый должного уважения поклон. — Желаю вам того же. Увидимся через некоторое время.       Они скрылись в двух противоположных комнатах - Эмилия, закрывая дверь, ещё видела через уменьшавшуюся щелку, как Винтер, не оборачиваясь, закрывает вход в её собственные покои. Тогда, когда дверь закрылась с тихим щелчком, Эмилия позволила себе устало прислониться к прохладному дереву лбом. За сегодняшний день она устала сильнее, чем за все остальное время их путешествия. И причины этой усталости были разные, смешались в комок непонятных чувств, среди которых то и дело мелькало другое, совсем новое переживание - картина распластавшегося посреди полевой дороги мужчины с ужасным ножевым ранением, иссохшим лицом и странным, непонятным рисунком на мертвенно-бледной коже. Эмилия, повернувшись к комнате лицом, потерла пальцами гудящие от натуги виски. Такими темпами она скорее вымотает себя ещё сильнее, но одно она знала точно - этот подарок судьбы, каким бы омерзительным он ни был, нельзя было игнорировать. И где-то в глубине души Эмилия почему-то думала, что это может быть не столько напоминание о жестокости окружающего мира, сколько подсказка, которая могла помочь в предстоящем расследовании.       Первое, что сделала Эмилия - вызвала служанку и приказала приготовить ванную. Только затем, стоя в молчаливом ожидании неподалёку от двери, ведущей в небольшое смежное помещение, какое почти всегда имелось в особняках или дворцах, позволила себе осмотреться. Просторная комната была, что удивительно, лишена какой-либо роскоши, не считая кровати с балдахином насыщенного бордового цвета - почти кровавого, но Эмилия поспешила отогнать от себя эти мысли не только из-за воспоминаний об убитом мужчине на пути, но и о той роковой ночи, которая чуть не стала для неё последней, о том, как собственная, насыщенная ядом кровь бежала сквозь её стремительно немеющие пальцы. Эмилия вскоре поняла, почему комната показалась ей непривычно простой для такого человека, как Проде. Жандармы, очевидно, не пропустили ни одну комнату во время досмотра: при изучении покоев Эмилия обнаружила лишь пустые ящики, под матрасом тоже не нашлось никакого намека на что-то секретное; ни одежд в гардеробной, ни украшений в оставленной на туалетном столике шкатулке не было. Эмилия уже намеревалась проверить ящики небольшого столика у окна, но в это время служанка сообщила ей лишённым эмоций и сухим голосом, что вода уже готова, и Эмилии ничего не оставалось, кроме как, поправив воротник тёмной рубашки, направиться в ванную комнату, чтобы смыть с себя дорожную грязь.       Эмилия откинулась на бортик ванной с расслабленным вздохом. Раздевшись с помощью служанки(её тупое в своём безразличии лицо напомнило Эмилии таких же равнодушных слуг герцогства Хермоса), Эмилия с большим удовольствием погрузилась в теплую воду, пахнущую растворенными в ней маслами с цветочным ароматом. Сразу же расслабились напряжённые мышцы, не перестававшие работать, кажется, даже во сне за все время их пути; на какое-то время даже опустела голова, но события минувших дней все равно настигли Эмилию - сейчас уязвимую как никогда раньше.       Плеснув в лицо водой, с отчаянием потерев веки и щеки, Эмилия подняла взгляд к высокому расписному потолку. Это место было ей чуждо, и все же оно неизменно напоминало о том, что было с ней связано - не через воспоминаний, а через хозяина, некогда наполнявшего эти стены своим присутствием. Здесь, в этой пустой и тихой ванной комнате, Эмилия почему-то ощущала себя как никогда близко к своей прошлой жизни, и это дало ей понять, как много с того момента поменялось. Как поменялась она сама. То, что раньше было для неё непростительным, она теперь легко спускала с рук; то, что раньше вызывало гнев, теперь становилось причиной лишь глухого раздражения. То, что она раньше ненавидела всей душой, Эмилия начинала терпеть. И даже любить. Она сама поменялась так, словно её прошлое и настоящее не были одним человеком, а разными людьми; не двумя ипостасями одного целого, а двумя сущностями с одним лицом. Эмилия часто не понимала, почему так резко позволила себе измениться - только ли из-за желания выжить? Но... Что, если новая жизнь и события в ней лишь были толчком к раскрытию того, чем она на самом деле была всегда, просто заперев эту свою часть глубоко внутри? Загубив её чрезмерными амбициями, ненавистью и болью, которую ей вообще не следовало принимать на свой счёт?       Эмилию теперь ждало нечто другое. Её миссия отныне заключалась не в том, чтобы восстановить статус рода, а в том, чтобы просто дать ему возможность существовать и дальше, спасти от ужасного конца. Теперь на плечах лежала ответственность не только за своё эго, но и за мысли и чувства всех людей. Эмилия все еще не понимала, каковы истинные масштабы надвигающейся бури. Очень надеялась, что все вокруг преувеличивают. Но перед глазами появилось серьёзное и напряженное лицо Мишель, и внутренний голос осадил эту глупую надежду - все будет, возможно, только хуже. Шанс того, что все обойдется, столь же мал, что наблюдать цветение любивших холод тиморий в жаркой пустыне на юге континента.       Эмилия зажмурилась. Мог ли этот человек, чью смерть ей довелось случайно наблюдать, быть связан с тем, что они искали сейчас, или же это просто был бандит, чья судьба - мелочь на фоне всего происходящего? Эмилия почему-то вновь и вновь вспоминала очертания татуировки у него на теле - простого рисунка, будто бы лишённого смысла, но на самом деле несущего какую-то страшную тайну. Тайну чужой жестокой кончины. Возможно, ожидавшей их всех. Рука под водой невольно коснулась бока. Под пальцами чувствовалась шероховатость оставленного отравленным кинжалом шрама. Такое же ножевое ранение имелось и у мертвеца. Мало ли кого убивают ножом под ребра - не может же это быть совпадением? Она сходит с ума?       Эмилия стиснула зубы, когда тело почему-то дернулось от призрачной боли. Тепло, проникшее в каждую косточку, под кожу, показалось почти ненормальным - лихорадочным, ядовитым. Так, словно отрава все еще была в её теле. Эмилия тихо выругалась себе под нос, и, с трудом отводя ладонь от раны, вместо этого, громко втянув ртом воздух, сжав пальцами мраморные борта, по самую макушку погрузилась в воду. Гул собственной крови в ушах, окутавший её жар, сосредоточенность на ощущениях и на наступившей тишине, показались Эмилии почти спасительными, даже если горячая, лишь слегка остывшая вода слегка пощипывала распаренную кожу. Эмилия почти прижалась спиной к самому дну, позволяя воде подхватить её тело, но не вытолкнуть её наружу, в реальный мир, где ей снова пришлось бы теряться в потоке собственных мыслей, отнюдь не самых красочных и жизнерадостных. А здесь, под водой, было приятно. Тепло, легко, если не считать того, что воздух стремительно заканчивался.       Эмилия уже собиралась всплывать, чувствуя тяжесть в груди, когда, открыв глаза, застыла. Прямо перед её лицом, опустив собственное в воду, она увидела то, что заставило кровь заледенеть в жилах. Безумные, налитые кровью глаза графа Проде прожигали её насквозь, а широкая хищная улыбка на его губах выглядела неестественной, и оттого ещё более ужасающей. Эмилия хотела закричать, рот невольно сам раскрылся, но Проде неожиданно вытянул руки, и его тонкие костлявые пальцы сомкнулись на её шее, с силой сжав. Горячая вода мгновенно хлынула в лёгкие; Эмилия заметалась, пытаясь вырваться из цепкой хватки, а Проде безумно смеялся, стискивая пальцы сильнее, словно желая услышать желанный хруст, который ознаменовал бы чужую смерть. Тяжесть его рук казалась свинцовой; Эмилия понимала, что ей нечем дышать, вода затекает в лёгкие все больше. Он пришёл за ней. Он заберет её с собой - теперь мстит он, а не она, и этот призрак доведет своё дело до конца.       Призрак... Он мёртв. Его нет. Все это - лишь обман. Чудовищно реальный, но обман, и эта тонкая нить позволила Эмилии ухватиться за неё. Эмилия, сжимавшая запястья Проде, пытавшаяся избавить себя от его смертоносных объятий, всплеснула рукой, впиваясь ногтями в его омерзительную рожу - улыбка на лице графа даже не дрогнула, и выступившая кровь затанцевала у Эмилии перед глазами хвостами диковинных рыб. Эмилия сильнее потянулась к нему, словно желая содрать кожу; хватка призрака дрогнула, и Эмилия, отчаянно нащупав другой рукой бортик ванны, вытолкнула саму себя и его из воды.       Лёгкие горели огнём, когда Эмилия наконец вынырнула. Мир перед глазами казался слишком ярким. Затекшая вода мгновенно вылилась из широко раскрытого рта. Хриплый кашель Эмилии наполнил тишину ванной комнаты вместе с плеском переливающейся через бортик воды, лужами растекшейся на мраморном полу.       Эмилия подняла голову, убирая с лица прилипшие к щекам пряди. Она наверняка сейчас выглядела ужасно - возможно, как те самые ведьмы из сказок, которыми пугали непослушных детей. Она повернула голову на звук еле слышного шороха - все чувства были обострены до предела, и тихое появление молчаливой служанки не укрылось от неё. Молодая девушка застыла на пороге ванной комнаты с полотенцем и новой одеждой в руках. И хотя смотрела она все также равнодушно и строго, Эмилия видела в том, как она сжимала пальцами ткань, в том, как слегка подрагивали её плотно сжатые губы, как метались из стороны в сторону глаза - она была напугана.       Эмилия тоже испугалась бы, если бы увидела себя со стороны. Служанка наверняка видела и все остальное. И если Проде, пытавшийся удушить её, был лишь призраком - а так и было - то у служанки были все права считать Эмилию сумасшедшей.       Ей повезло, что чрезмерная отстраненность молодой женщины, которую Эмилия изначально посчитала странной, пришла на помощь тогда, когда этого никто не ожидал. Служанка не сказала ни единого слова и, пусть и выглядела слегка напуганной всем этим видом, подошла к гостье практически без страха. Она не подняла тему случившегося ни разу, пока помогала Эмилии выбраться из ванной, обхватив руками её дрожащую руку, но вытираться и одеваться Эмилия решила сама, жестом отозвав служанку - голос почему-то подводил, прилипал противным комом к глотке и не желал выходить. Только вновь оставшись наедине с собой, закутавшись в приятную на ощупь ткань, Эмилия почувствовала боль в запястье, и, опустив взгляд, с горечью обнаружила на красной от тёплой воды коже длинные полосы с едва выступившей кровью. От неё ускользали детали её странного приступа паники, но Эмилия поняла, что кровь перед глазами не принадлежала призраку графа - просто не могла - а была её собственной. Эмилия тяжело выдохнула, обмотав запястье краем полотенца. Если Винтер увидит, то наверняка спросит хотя бы единожды, а Эмилии не хотелось даже этого. Не хотелось думать о том, что произошедшее в ту ночь повлияло на неё так сильно, что теперь она нет-нет да видела лицо бывшего союзника перед своими глазами. Она сама считала это признаком непозволительной в их нынешнем положении слабости. И, накинув на плечи лёгкий гостевой халат и покинув ванную комнату, Эмилия тихо приказала служанке молчать - потому что если бы как на сумасшедшую на неё смотрел бы кто-то другой, она бы стерпела, но при мысли, что это может быть Винтер, что-то в груди скрутилось в тугой узел, мешающий дышать. Может, горячая вода? А, может, руки страха, теперь уже невидимые, вновь сомкнулись на её шее? Эмилии кажется, что они никогда не разжимались с того самого момента, как она вновь открыла глаза в своей спальне, встретив смерть под палящим солнцем на главной площади Акселя.       Эмилия чуть задержалась. Каким бы пугающим не было одиночество, все же сейчас оно показалось ей спасительным. По крайней мере, Эмилии хватило этого времени, чтобы сменить халат на рубашку с длинными рукавами(что было все еще излишне для царившей на улице жары) и перевязать запястье, спрятав под тканью бинтов длинные глубокие царапины, следы её собственных ногтей. До столовой Эмилию сопровождала теперь уже другая служанка - Эмилия догадывалась, почему, и с одной стороны наблюдать за кем-то, кто не знал об её позоре, было легче, а с другой подозрение о том, что тайна может стать явью, закралось внутрь. Впрочем, молодая девушка, шедшая чуть впереди неё, более разговорчивая, чем её коллега, пояснила, что Элла - бывшая помощница Эмилии в стенах этого особняка - настоящая одиночка, друзей и близких среди служащих особняка не имеет и каждый день уходит домой в деревушку неподалёку. А что самое главное, при любом секрете, доверенном ей, молчит, как могила. Эмилия незаметно выдохнула, слушая чужую болтовню, и сжала пальцами запястье прижатой к боку руки, чувствуя, как проходит болезненная и напряженная дрожь. Хотя бы от одной проблемы она уже избавилась - тут не иначе, как сами боги ей помогли. Возможно, даже сама Аврора. При этом описании перед глазами Эмилии невольно встал мрачный образ Кармиллы. А вот еще одно дело, которое ей предстояло решить.       Столовая, в которую её привела служанка, была просторной, но лишённой излишеств - Эмилия сразу поняла, что это была столовая для гостей. Длинный стол по обыкновению был практическим всем, что наполняли это полутемное помещение, и вид всего лишь двух тарелок и небольшого количество блюд на нём показался до боли смешным. Впрочем, Эмилию совсем не интересовал ужин во всем его изобилии - это был всего лишь повод без подозрений встретиться вновь, а затем начать расследование. Попасться на глаза даже слугам было бы нежелательно - неизвестно, кто из них всего лишь служил за горсть золотых, а кто действительно всей душой уважал почившего хозяина.       Эмилия была не первой, кто пришёл в столовую. На приличном расстоянии от места, предназначенного владельцу поместья, скорее из принципа, чем из приличия, уже сидела Винтер, тарелка её была полна разных блюд, но она, судя по всему, так к ним и не притронулась, погруженная в чтение какой-то книги. Эмилия жестом приказала служанке покинуть их, и молодая девчушка повиновалась без лишних слов и даже затворила за собой массивные двери - именно это и привлекло внимание Винтер, оторвавшейся от чтения, и их взгляды пересеклись через разделявшее их расстояние, показавшееся Эмилии сейчас невероятно большим.       —Я заставила вас ждать? — Привычно съязвить, как она часто это делала, не получилось - что-то внутри не позволило. В память об ушедшей на второй план дерзости Эмилия криво усмехнулась, слегка неподходяще ситуации и заданному ею же тону разговора. Она надеялась, что Винтер, с её поразительной, но иногда раздражающей способностью зрить в корень(даже если она была неспособна заглянуть вглубь самой себя) все же смолчит и не поднимет эту тему. Не хотелось думать о чем-то ещё, когда на носу у них - важная, пусть и небольшая кампания.       Винтер отложила книгу в сторону, на свободное пространство рядом. Она взмахом руки пригласила Эмилию сесть напротив и, пока герцогиня Вассини медленно шла к предложенному месту, осматривая столовую критическим взглядом, произнесла, наливая из стоявшего неподалёку графина воду - когда как рядом стоял дымящийся чайник:       —Сроки не были установлены нами обеими точно, так что я бы так не сказала, а значит переживать вам не стоит, — ответила она учтиво и по-деловому, словно вела сейчас какие-то дипломатические переговоры. Однако тогда, когда Эмилия пододвинулась к столу и потянулась, намереваясь наложить себе в тарелку хотя бы салат(даже если аппетит у неё так и не разыгрался к этому часу), Винтер понизила голос, теперь уже до заговорщического шепота, перед этим с совиной быстротой осмотревшись по сторонам одними глазами: — Барона Мирабель нет в особняке на данный момент. Сопровождавшая меня служанка сообщила, что он уехал в Ферию и вернется лишь через несколько часов.       Эмилия не смогла сдержать удивления. Все складывалось удивительно удачно для них, но лёгкость часто была вовсе не радушной помощью, а усложнением. И если такое непростое задание они собирались завершить с божественным благословением, то дальше все будет только хуже. Тем не менее, своего подозрения на этот счет Эмилия не показала и лишь слегка разочарованно пожаловалась, накалывая на вилку кусочек нежного куриного филе:       —Несколько часов - размытое понятие. Это может быть два часа, а может пять. В первом случае мы вряд ли что-то успеем. Наше исчезновение привлечет нежелательное внимание.       —Именно поэтому я хотела предложить начать немедленно, — кивнула Винтер. Она сделала большой, но не лишённый изящества глоток воды, поставив стакан на полированное дерево с тихим стуком. — Чем раньше начнем, тем быстрее отсеем ненужные нам места. Тем быстрее закончим и вернемся обратно, а дальше следует заняться изучением найденного и приступать к другим заданиям госпожи Мишель. — Винтер опустила взгляд на ещё полную тарелку Эмилии, и Вассини, проследив за её взглядом, занялась трапезой. Раз они планировали начать как можно раньше, нужно разобраться с мелочами. И хотя Эмилия не чувствовала голода, падать от бессилия прямо в руки герцогини Хермоса, так еще и в чужом доме, ей пока не хотелось. — Ешьте столько, сколько нужно. Ваши силы нам еще понадобятся, — успокоила её Винтер, и в тоне её голоса, Эмилии показалось, мелькнуло что-то похожее на нежность. Она выделялась из привычного ледяного тона Винтер, все еще была непривычной, а оттого была заметна скорее не слуху, а чему-то внутри - чему-то, что каждый раз реагировало на эту перемену сбиванием с ритма сердца.       —Вы так добры, ваша светлость, — все же произнесла Эмилия с сырой ухмылкой, вытирая губы салфеткой. — Но я готова пожертвовать собой ради великого дела, — и все равно закончила свою тарелку быстро, запив это все стаканом воды. Чай с приятным ароматом жасмина был ими обеими забыт и неуважен.       Как оказалось, книга была для Винтер всего лишь прикрытием - в конце концов, взглянув на обложку, Эмилия по одному лишь приторному названию поняла, что Винтер схватила первую попавшуюся, и ею, как назло, оказался какой-то старый роман - "Встреча под луной и нежность взгляда". Эмилия засмеялась почти в голос, когда Винтер слегка скривилась, бросив на книгу последний взгляд. Говоря по-другому, делая вид, что она погружена в чтение с головой, Винтер на самом деле внимательно осматривалась по сторонам, и за занавесями у одной стены обнаружила закрытую дверь, наверняка ведущую в побочный коридор - возможно, при больших банкетах ею пользовались слуги. На их счастье, она не оказалась заперта, и они юркнули в мелкую щель друг за другом, притворив дверь за собой почти неслышно. Предположение Винтер оказалось правдивым. Судя по запахам, где-то рядом на первом этаже располагалась кухня. Длинный и мрачный коридор без дверей уводил их вглубь особняка, и, пока передвигались по нему, они решили начать с самого главного - господского кабинета. Проверять комнаты не было смысла - судя по тому, что они сошлись в описаниях, все комнаты были вынесены и пусты еще с момента посещения их жандармами, значит следовало искать что-то другое, такое же менее очевидное. Однако пропустить рабочий кабинет самого Проде они не могли - даже если там тоже, возможно, все пусто.       Найти его удалось без особого труда. Вынырнув из побочного в главный коридор и пройдя несколько вперёд, к главной лестнице, они нашли резную дверь с позолоченными узорами сразу же, выцепив её из обилия менее впечатляющих входов. Удивительно, что кабинет оказался открыт, но совсем не так уж и плохо для них. Винтер пропустила её вперёд, затем, чуть замявшись, шагнула следом, и закрыла дверь теперь уже совсем бесшумно.       Кабинет Проде ничем не отличался от кабинетов других аристократов - он даже почти напомнил Эмилии кабинет Сторции, разве что был значительно меньше и менее роскошный. Скорее даже тесный: стеллажи были полностью забиты книгами, некоторые ящики небрежно открыты, однако внутри них Эмилия обнаружила какие-то бумаги. Обменявшись взглядом, они принялись искать хоть что-то, связанное с обществом - сейчас это была их единственная цель, и другие преступления Проде, за которые он уже отплатил, их не интересовали. Однако, перебрав все документы в ящиках, пробежавшись по ним беглым взглядом, Эмилия не нашла ничего, что дало бы намек на ужасающую связь Проде - даже нечто завуалированное. Это были лишь сухие отчеты о тратах и сборах - ничего более. Винтер проверяла книги - каждую страницу, наполняя кабинет тихим, но отнюдь не успокаивающим шорохом, иногда даже бесцеремонно встряхивала тома, но никакой потайной записки так и не приземлилось на алый ковер. Осмотр рабочего стола Проде также не дал никаких результатов - Эмилия в одном из ящиков нашла лишь спрятанный в потрепанные ножны нож, видимо меру предосторожности, но торопливо задвинула ящик обратно и незаметно сжала пальцами дрогнувшее перебинтованное запястье, следя за тем, чтобы Винтер не заметила этого.       Жандармы ничего не вынесли из кабинета, это было ясно. Но также было ясно, что ничего об обществе Кровавого пира здесь не было. Почему-то Эмилия была уверена - если бы при обыске обнаружилось что-то подобное, то Винтер уже об этом знала бы и им не пришлось бы тонуть в водах неизвестности. А пока именно это они и делали.       Спускаться на первый этаж было бы абсурдно. В крыле для слуг Проде вряд ли спрятал бы какие-то документы, которые крестьянин по незнанию мог бы принять за топливо для господского камина. А значит, круг их поисков сужался до второго, последнего этажа особняка - сужался не очень обнадеживающе, ведь комнаты проверять не было смысла, а какие-то еще места в голову совсем не шли.       Погруженные в тяжелые раздумья, они двинулись дальше по коридору. Эмилия смотрела себе под ноги, но смогла уловить полосу света заходящего Солнца, мелькнувшую рядом, и, подняв голову, обнаружила, что стоит напротив раскрытых дверей... Библиотеки. Какое-то время она была неподвижна, разглядывая силуэты книжных стеллажей, пока озарение не ударило её плашмя. Здесь, в этом обилии книг, спрятать нечто заманчивое было бы легче всего. Судя по всему, масштабы книжного хранилища не уступали императорским архивам, жандармы не смогли бы проверить каждую книгу, даже если захотели бы. И, возможно, там, где-то на вершине книжных полок, лежит забытый временем том, страницы которого скрывают ужасающие тайны своего хозяина.       Винтер, слегка ушедшая вперёд, приблизилась к ней. Не сказав ни слова, лишь решительно кивнув, она переступила порог библиотеки - и тут же огляделась на наличие посторонних лиц. Однако библиотека была полна звенящей вечерней тишины, и только в столбах рыжего как пламя света кружились веселые пылинки. Винтер повернула налево, сразу же приблизилась к одному из стеллажей, и Эмилия, кивнув её действиям, направилась в противоположную сторону. Сжатые сроки поисков не позволили бы им обыскать каждую книгу. Но, возможно, в этой библиотеке есть что-то еще, что могло бы привлечь их внимание? Возможно, такой же старый труд, как дневник древнего последователя общества, в котором есть что-то о неизвестном доселе обществе, теперь возжелавшем привести мир к концу.       Эмилия скользила от одной книги к другой, пробегалась взглядом по потертым названиям на корешках. Всем томам в этом месте было порядком более десяти лет, они производили впечатление уныния и забытья. Казалось кощунством - тревожить их покой не ласковым и добрым словом, а грубо раскрывая каждую страницу и встряхивая в попытке получить хотя бы клочок бумаги с нужной им информацией. Эмилия слышала в тишине, помимо своих собственных поисков, шорох Винтер, также безжалостно обнажающей книжное нутро, и, тряхнув головой, продолжила двигаться дальше. Эмилия брала книги с самым простым названием; затем уже выбирала что посложнее, но ни сборник сказок, ни учение о культуре разных стран континента не давало никаких плодов в этих поисках. В какой-то момент она оказалась в глубине библиотеки, заканчивая, наверное, третий стеллаж, и, развернувшись, нос к носу столкнулась с Винтер. Стряхивая с своего плеча пыль, герцогиня, очаровательно насупившись, выглядела, однако, разочарованно и печально - в этот раз она отражала эмоции Эмилии полностью. Ведь они потратили по меньшей мере час, а может даже и полтора, и стояли сейчас друг напротив друга с абсолютно пустыми руками, в самой глубине одинокой библиотеки.       —Это издевательство, — процедила сквозь зубы Эмилия, отгоняя от носа поднятую ими пыль. — Мы должны проверить каждую книгу, но времени у нас совсем нет - барон может вернуться уже сейчас. И что-то подсказывает мне, что, исследуй мы каждый стеллаж снизу вверх и обратно, раскрыв каждую книгу, все равно ничего на найдем, — Эмилия не смогла сдержать рвущееся наружу отчаяние. Если так и продолжится, они рискуют вернуться домой ни с чем. Опасность может подобраться неожиданно. Шансы на хоть какой-то успех стремительно утекали сквозь пальцы. И Эмилия видела, что Винтер думала об этом же, даже если не очень хотела.       Герцогиня Хермоса, задумчиво поджав губы, подняла голову, осмотрелась. Глубины библиотеки представляли из себя столы у окна - читательский уголок, небольшой комод у стены, двух рыцарских доспехов на пьедесталах с мечами и огромный гобелен с изображением герба семьи Проде. В этом месте не было ничего необычного от слова совсем... Так показалось на первый взгляд. Но почему-то они одновременно повернули головы в сторону огромного гобелена, занимавшего добрую половину стены. И, вновь обменявшись молчаливыми взглядами, шагнули к нему решительно - и с какой-то надеждой.       За гобеленом ничего не оказалось, к их общему разочарованию. Однако в это самое время Эмилия, почти прижавшись вплотную к стене, увидела странную неровность поверхности - но уже за спиной одного из рыцарей. Не дожидаясь чужих слов, она, стараясь не уронить молчаливого воина, попыталась сдвинуть стража в сторону. Пьедестал с натужным скрипом сдвинулся лишь на несколько дюймов, и только после того, как режущий звук наполнил воздух, Винтер поняла, что бывшая соперница что-то обнаружила - и сразу же пришла на помощь. Вдвоём им, пусть и не без труда, но все же удалось отодвинуть воина. И они так и застыли, глядя на потайную дверь без ручки, выкрашенную в цвет стены. Теперь уже Винтер сделала шаг вперед. Её пальцы ловко погрузились в щелку, потянули в сторону - Эмилия видела, как напрягаются на бледных ладонях синеватые вены, и быстро оказалась рядом, слегка наклонившись, чтобы поддеть вход снизу. Он отъехал в сторону с глухим треском выпавших из кладки камешков. От открывшейся чёрной пасти входа и тонущей в этой темноте лестницы, ведущей куда-то вниз, повеяло могильным холодом, и Эмилия невольно вздрогнула. Они так и застыли напротив прохода, не в силах даже сделать вдох. Эмилия была первой, кто нарушил напряжённую тишину:       —Не может же это быть настолько очевидно? — Выделила она, с опаской глядя на потертые, но еще достаточно новые ступеньки. Значит вход сделан относительно недавно. Возможно тогда, когда амбиции Проде стали настолько большими, что их уже было небезопасно скрывать в стенах кабинета. Эмилия невольно усмехнулась. — Надеюсь, если нас там ждут, они будут целиться в другой бок, — её рука нашла рану под тканью одежды, прижалась к шраму, вновь напомнившему о себе фантомной болью в этой области.       Стоявшая рядом Винтер неожиданно вздрогнула, словно от удара. Она взглянула на Эмилию с каким-то странным огнём в глазах - и то был не огонь решимости, а скорее какого-то раздражения.       —Мы что, собираемся рисковать своими жизнями? — Её взгляд опустился на руку Эмилии, и герцогиня Вассини ясно увидела, как сжались в тонкую линию губы молодой женщины, как пальцы сложились в кулаки.       —Какой риск? Это же обычный подвал, — фыркнула Эмилия излишне пренебрежительно, когда как все внутри неё от вида этой зияющей пустоты в ужасе содрогалось.       —Вы только что говорили о возможном сражении, госпожа Вассини.       —Но я же пошутила! Единственная опасность кроется в преодолении нескольких ступенек... И в попытках не сломать себе шею по пути, — добавила она уже не так решительно и невольно сглотнула, потирая покрывшееся мурашками предплечье. Их обеих сдерживали свои собственные переживания. И в то же время они обе знали - пути назад нет. Этот подвал, какие бы опасности он не прятал, был их последней надеждой найти хоть что-то.       Эмилия взглянула на Винтер краем глаза. Герцогиня Хермоса находилась в напряжённых раздумьях, её взгляд то обращался к пасти мрака перед ними, обретая ясность, то возвращался к внутреннему миру, становясь размытым и лишённым твёрдости. Эмилия хотела потянуться к ней, успокоить как и тогда, в коридоре, но герцогиня Хермоса выпрямилась слишком резко для неё, напугав Эмилию, - и, потянувшись, с леденящим душу шелестом вытащила меч из лишь на вид крепкой хватки рыцаря.       —Вы сумасшедшая, ваша светлость! — Прошипела Эмилия, одним шагом оказавшись рядом. Её руки бесцеремонно сжали запястья герцогини, и их взгляды встретились - оба полные стойкости и уверенности в принятых решениях. — Вы ни разу меч в руках не держали, а собираетесь с ним спускаться вниз! Вы, простите меня, скорее нас порубите, чем это успеют сделать враги!       —У нас хотя бы будет время отвлечь их, если они действительно нас поджидают, — парировала она, горделиво задрав голову, но в её глазах - расплавленном золоте в лучах захолящего Солнца - Эмилия видела что-то опасно близкое к сомнению. Все знали, что герцогиня Хермоса никогда не держала в руках что-то тяжелее гусиного пера. Эмилия теперь знала, почему. И быстро поняла, что дрожь в чужих руках - не только от непривычной тяжести, но и от страха. Страха навредить и пролить в кровь. И в то же время - решимость сделать это ради защиты. Эмилия выдохнула теперь уже чуть мягче.       —Тогда позвольте хотя бы мне взять его. У меня опыта в управлении мечом явно побольше, — хотя единственный раз, когда она держала в руках подобное оружие, закончился совсем не её победой, но тяжесть меча Эмилия еще помнила, чтобы в случае чего совладать с ним. Она обхватила рукоять клинка поверх пальцев Винтер, потянула на себя - и столкнулась с мертвой, почти железной хваткой бывшей соперницы. На лицо Винтер легла тень.       —Нет. Ваша рана еще не до конца зажила, — ответила она твердо и четко, крепче сжав орудие. — Я не позволю вам рисковать собой из-за собственной неопытности, — и в её взгляде мелькнуло что-то еще, что-то, опасно близкое к "И не прощу себе, если с вами что-то случится". Эмилия раскрыла рот, затем закрыла его, опустила голову, покачав ею. Упрямство Винтер было почти очаровательным, если бы не откровенно глупым в нынешней ситуации... Но Эмилия не могла её винить. Это было переживание. Это была попытка доказать самой себе, что прежние страхи в прошлом - это читалось в том, как Винтер отчаянно хваталась за меч, словно утопающий за соломинку, и в то же время, Эмилия была уверена, Винтер с радостью откинула бы эту мерзость от себя подальше, если бы была возможность. Но из них двоих именно она решила взять на себя тяжесть не только меча, но и собственных страхов. Просто для того, чтобы Эмилия была в безопасности. Предательское тепло разлилось в груди, заставив пальцы Эмилии дрогнуть поверх пальцев бывшей соперницы. И она поняла, что из этого противостояния выйти победительницей не сможет ни одна из них - если они не придут к четкому компромиссу.       Эмилия, не опуская рук, осмотрелась. Взгляд быстро нашел лежавший на столе набор для писем: печать, коробочку с сургучом и, что было самым важным - канцелярский нож, смиренно лежавший рядом будто бы в ожидании своего часа. Эмилия слабо улыбнулась. Отпустив Винтер, под её слегка любопытным, но все еще напряжённым взглядом, Эмилия взяла предмет в руки, покрутила, кончиком пальца проверила лезвие - острое.       —Не кажется ли вам, что этим орудовать будет куда безопаснее, чем такой громадиной? — Произнесла она, протягивая Винтер нож рукоятью вперёд. Напряжение на лице Винтер дрогнуло. Общая картина была почти комичной: канцелярский нож по сравнению с огромным мечом казался насмешкой. Эмилия это понимала, как и понимала другое: либо Винтер берёт с собой меч и подвергает себя опасности, либо не берёт ничего и не пускает Эмилию туда. Серьёзного конфликта на пустом месте совсем не хотелось. И Винтер, очевидно, тоже, потому что она опустила потускневший взгляд на меч, затем снова перевела его на протянутый ей нож, и только после этого, тяжело вздохнув, оттащила своё прежнее оружие в сторону, прислонив его к стене. Времени на то, чтобы возвращать его на прежнее место, у них не было.       —Расправиться с полчищем врагов этим, — она приняла нож, осматривая его в косых солнечных лучах. — Будет трудно.       —А вы помолитесь богам, чтобы врагов там вообще не было. Да и вы вроде как хотели только отвлечь, а не сразить. Этот нож, я думаю, будет в самый раз, — усмехнулась она. И, не дожидаясь ответа, ступила на первую ступеньку. Винтер тяжело вздохнула у неё за спиной. Оказавшись позади, она подхватила висевший на крючке фонарь, зажгла его с помощью тех немногих инструментов, что Проде приготовил для себя и которыми явно неоднократно пользовался, и протянула Эмилии, ведущей их процессию прямо вниз - кажется, в саму бездну.       Спускаться пришлось недолго, но Эмилия успела продрогнуть. В стеклянной клетке фонаря мелкое пламя практически не согревало, как и не освещало пространство больше чем на расстоянии двух-трех шагов, но этого хватило, чтобы спуститься по лестнице без происшествий. Тогда, когда твёрдая земля оказалась под ногами, Эмилия позволила себе облегчённо выдохнуть и дождалась, когда Винтер окажется близко к ней в узком и тесном коридоре. Здесь даже дышать было противно - спертый запах душил, а пыль оседала в лёгких, но с каждым шагом стены будто бы расширялись. Эмилия увидела в тусклом свете держатели для факелов на стенах, а уже потом безошибочно нашла в темноте дверь - единственную в этом месте. И, положив дверь на ручку, решительно открыла, отойдя чуть назад, пропуская героически метнувшуюся Винтер перед собой.       Их не встретили желающие мести заговорщики Проде. Их встретило просторное помещение с низким потолком, и в этом помещении Эмилия узнала кабинет - место уже больше подходило для тайного убежища несостоявшегося революционера. Эмилия невольно вспомнила старый фамильный склеп, такой же напряженный спуск вниз и такую же потайную обитель, только в ней её предки топили своё горе и печали, а не плели сети восстания. Скорее эти сети плелись против них.       Приняв из её руки фонарь, Винтер осторожно зажгла свечи в немногочисленных канделябрах. Этого хватило, чтобы осветить большую часть кабинета. Здесь не было ничего лишнего - небольшие книжные полки, рабочий стол, маленький диванчик, комоды и другие вещи, необходимые для комфортной подпольной работы. Винтер остановилась напротив стола, зажигая последние свечи и отложив свое оружие в сторону. Эмилия приблизилась, пробежалась взглядом по разбросанным на столе документам, и нашла среди большого количество бумаг пожелтевшие конверты.       —Граф Абомен, Фредерик Анхель, Николас Доуч... Боги, да тут же все союзники Проде, — произнесла Эмилия, пробегаясь взглядом по знакомым именам. Сейчас большинство из них уже были лишены всех званий и титулов: граф Абомен находился под стражей, Фредерик Анхель тоже, Николас Доуч, старый маркиз, на закате лет совершил самоубийство, чтобы не загреметь в тюрьму... Винтер, взглянув через её плечо, нахмурилась еще сильнее. Писем из этих конвертов на столе не было - может, Проде спрятал их в какой-нибудь ящик. Но даже это им сейчас было не особо важно - важно было ухватиться среди этого бардака за ту ниточку, которая когда-то связывала Проде с обществом Кровавого пира. Как и до этого в библиотеке, они снова разошлись по разным углам: Эмилия продолжила изучение бумаг на столе, сделав Проде одолжение и приводя его рабочее место в порядок(в первую очередь для себя, чтобы не запутаться во всем этом хаосе), а Винтер отошла к комоду и книжным полкам. Некогда мёртвый тайный кабинет наполнился духом ожесточённых поисков.       Эмилия невольно застыла, когда в одном из писем заметила свое имя. Краем глаза взглянув на склонившуюся над ящиками Винтер, торопливо развернула письмо, адресованное неизвестно кому.       "В последнее время начал замечать, что моя дорогая союзница, Эмилия Вассини, стала уж очень мнительной и внимательной к тому, на что ей поначалу было плевать. В последний раз встретился с ней в той таверне, позволил себе её припугнуть в качестве анализа. Раньше она мне руку откусила бы, а тогда стояла не шелохнувшись, как загнанная в угол мышка. Было бы смешно, если бы не так отвратно. Она начинает сомневаться. Думаю, уж не близость ли с той гордячкой Хермоса так её пошатывает - мне казалось, они друг друга ненавидят, однако на том балу так мило общались и даже не отдавили друг другу ноги во время танца. Очаровательно. И противно. Если в её мыслях теперь семя сомнений, то мне нужно либо убить того, кто их посеял, либо уничтожить её саму".       Эмилия не дочитала до конца. Тошнотворный комок в груди заставил её в гневе разорвать письмо в мелкие клочья. Она видела, как Винтер взглянула на неё краем глаза, однако старшая герцогиня ничего не сказала. Укорив саму себя за излишнюю несдержанность, Эмилия снова сосредоточилась на поисках. Просматривать документы и письма ей пришлось недолго - голос Винтер, полный напряженного звучания, подсказал ей, что она нашла что-то подходящее, и Эмилия торопливо вышла из-за стола, подходя к герцогине, сидевшей на коленях у нижнего ящика комода. Точно так же полного писем. Винтер протянула ей одно из них, даже не взглянув, и Эмилия с первых слов уловила другой, несвойственный Проде настрой - настрой уважения и смирения. А граф Проде ни перед кем не выслуживался.       "Для меня нет большей чести чем быть удостоенным вашим вниманием. Тогда, когда мне доставили ваше письмо, я невольно подумал, что отныне божественная власть на моей стороне. Но затем вспомнил, что мы сами творим власть в этом мире, и все эти разговоры - всего лишь удел безвольных и слабых. Позвольте оставить эти глупые разговоры и перейти к делу. Ваше предложение крайне меня заинтересовало. Я готов приложить все усилия к обеспечению нашего сотрудничества. Тогда, когда я впервые обнаружил тот трактат, философия общества показалась мне тем, чего мне не хватало все это время. Абсолютное всевластие на закате старого, уродливого мира... И создание нового, в котором не будет богов и уродливых сказок, извращающих реальность. Больше всего мне хочется быть тем, кто приведет мир к такому совершенству вместе с вами.       Вам будет достаточно лишь написать того, чего желаете, чтобы я положил это к вашим ногам. У меня есть люди, деньги, какое-никакое влияние. К тому же, я имею связь с кое-кем из совета герцогов при императоре, и, уверен, что она не откажет в помощи. Эта женщина полна желания мести и ненависти - её огонь вполне может быть нам полезен в разжигании пожара, на котором сгорит старый мир. Если вы будете заинтересованы, я расскажу о ней позже. И, может, даже познакомлю вас с ней. Но не суть. Важнее всего то, что я готов оказать вам и вашим последователям всю необходимую поддержку. Ваше общество снова начнет процветать. Вы откроете людям глаза. Вы принесете в этот мир свет, который сожжет людскую глупость. Я почту за честь быть рядом с вами и своими глазами наблюдать, как сгорает ложь.       Если вам что-то понадобится или вы заходите обсудить какие-то детали, то пишите мне в любое время дня и ночи. Для вас и ваших гонцов мои двери всегда открыты. И да падет мир, и на костях его рекой разольется кровавый пир.       С глубоким уважением, граф Проде".       Эмилия сжала бумагу пальцами почти до хруста, но разорвать, как прошлое письмо, не решилась. Судя по всему, с этого письма все и началось. И этот шакал посмел упомянуть её имя, пока с таким восхищением говорил весь этот бред о падении старого мира? Боги - ложь... Ложью было то, что он писал и что, по-видимому, проповедовало теперь общество. Эмилия своими глазами видела силу божества, чувствовала лишь жалкую часть её мощи, которая все равно поразила до глубины души. Кем возомнили себя эти узурпаторы, решившие, что перед их волей склонятся боги?       Письма между ними ходили из рук в руки. Большинство из них, что удивительно, принадлежали руке Проде, хотя, казалось бы, все они должны находиться в руках адресата. Но только Эмилия подумала об этом, как в её руки попало письмо. И резкие изгибы витиеватых букв сразу же подсказали - не перо графа выводило эти ровные, полные могильного холода строки.       "Ваша преданность делу заслуживает моего уважения, граф Проде. У общества никогда еще не было такого верного последователя. Благодарить мне стоит разве что только ваш ум, который смог вырваться из тисков обмана, которым был скован этот мир так долго. Противостоять иллюзиям - эта способность сейчас очень ценна в наших рядах. И на пути к новому будущему - тоже.       Хотелось выразить свою благодарность - ваши люди неоценимо помогли нам получить желаемое. Без вашей помощи, думаю, мы не смогли бы зайти так далеко, как сейчас, и не имели бы то, что имеем. У меня нет того, что было бы для вас достойной наградой. Но, полагаю, раз ваша самая большая мечта - взойти на престол и быть рядом, пока сгорает мир, я могу её вам обеспечить. Мои люди крепко закрепились во власти Элиды. Недалек тот день, когда под нашим контролем окажется и император Авроры. Думаю, тогда дело останется за малым. Но недооценивать противника - самая большая ошибка.       Советую вам быть внимательным к своему окружению, граф. Что-то шепчет мне, что в ваших рядах появился предатель - самый неожиданный из всех. Не идите на поводу у собственной ярости, если это окажется правдой. Уязвленная гордость ничего не стоит по сравнению с крахом империи. И некто с грязной душой, отвернувшийся от собственных идеалов - не больше, чем пыль под вашими ногами".       Эмилия с замиранием сердца осознала, что отправитель говорил о ней. Судя по дате письма, оно было написано незадолго до того, как Эмилия посетила ту таверну, вернувшись из Вейла. И то письмо самого Проде... Выплеснувшаяся наружу жестокость была проверкой. И она её прошла - не так, как нужно было, чтобы обеспечить свою безопасность. Свет подозрений сошёлся на ней клином. И единственное, что облегчало впечатление от прочитанного, было осознание, что Проде ослушался - и встретил свой конец, который ему пророчил этот некто на бумаге.       Эмилия отложила письмо, сдерживая бегущую по позвоночнику дрожь. Волна мурашек накрыла её, но теперь уже не от того, что она узнала. Почему-то в наступившей тишине ей показалось, что она почувствовала чей-то взгляд. Ощущение до боли знакомое - так она чувствовала себя еще тогда, когда верный наёмник Проде сопровождал её из тени. Но... Она убила его. Убила их обоих. Разве все могло вернуться на круги своя? Что, если тот образ Проде в ванной комнате - не сон? Или... Это был кто-то другой?       Винтер была погружена в чтение писем, когда Эмилия сделала осторожный шаг прочь от неё. Оказавшись рядом с рабочим столом, она крепко сжала пальцы на рукояти ножа для писем, сосредоточилась на ощущениях, и её взгляд устремился в чёрную бездну входа. Эмилия сглотнула, стиснула пальцы вокруг ножа так, словно хотела слиться с ним воедино - чтобы наверняка. И двинулась дальше, прямо во тьму, совсем не обратив внимание на то, что Винтер проводила её настороженным взглядом.       Глубокий мрак заставил Эмилию полагаться лишь на свои ощущения, обострившиеся до предела. Она слышала каждый шорох, ощущала те немногочисленные запахи, витавшие в воздухе, и среди них её нос отчётливо уловил нехарактерный для подвала запах сухости и полевых трав. Эмилия остановилась, как вкопанная. Показалось, что где-то рядом мелькнула в расширившемся коридоре чья-то тень слева, и Эмилия резко сделала выпад, занесла ногу, с силой наступив, судя по всему, на ступню недоброжелателя. В тишине коридора раздался почти что собачий болезненный вой. Эмилия толкнула потерявшего равновесие человека - судя по росту и комплекции тела, то был мужчина - и, приложив еще больше усилий, впечатала его в стену, на ощупь схватила за воротник и прижала лезвие ножа к шее. Враг мог легко её оттолкнуть все это время - но не стал. И это настораживало даже больше, чем появление незнакомца.       А затем наступившую, искрящуюся напряжением тишину нарушил молодой юношеский голос.       —Э-эй! Я свой, свой! У-убери нож от шеи, клянусь, я... И рука... Ты меня сейчас задушишь...       —"Свой"? Странное у тебя имечко, — фыркнула Эмилия, сильнее надавив ему локтем под подбородком. Мужчина, судя по голосу совсем парень, снова тихо ойкнул, но снова не предпринял никаких попыток вырваться. Эмилия чувствовала напряжённые, сильные мышцы его шеи и груди. Он бы легко мог скрутить её, даже глазом не моргнув. Но он все еще стоял неподвижно.       Эмилия сощурилась, когда тусклый свет фонаря нарушил густую тьму между ними. Ей пришлось ослабить нажим, но даже тогда юноша не подумал вырваться.       —Пиретес? — Голос Винтер, раздавшийся совсем рядом, был полон удивления и, что еще хуже, узнавания. Эмилия растерянно вскинула голову. Ненамного над ней возвышался действительно молодой парень. Светлые, почти платиновые волосы небрежно падали на его молодое, заурядное лицо с большими серыми глазами и слегка курносым носом. Бездна, он выглядел совсем мальчишкой! И оттого становилось еще смешнее - или страшнее - когда Эмилия опустила взгляд чуть ниже, на заметные напряжённые мышцы его шеи, на широкие плечи и мышцы рук, выглядывающие из-под простого чёрного палантина на его плечах. Эмилия отшатнулась, будто увидев призрака, и названный Пиретес позволил себе вдохнуть воздух полной грудью, потирая шею с красным следом чужого нажатия.       —Вы как всегда вовремя, госпожа. Но могли бы еще побыстрее, я чуть с жизнью не распрощался! — В его голосе не было ничего от того глубокого уважения, с которым обычно люди обращались к герцогине Хермоса - скорее он общался с ней как с старой доброй знакомой, криво улыбаясь. Его взгляд метнулся к Эмилии, стоявшей теперь в стороне, и Пиретес слегка наклонил голову, обиженно сощурился. — А у вас совсем никакого гостеприимства, госпожа Вассини. Нет, я конечно наслышан...       —О чем это ты там наслышан? — Эмилия угрожающе сощурилась, указав на юношу остриём ножа. — А с твоей стороны достойно гостя - прятаться в тенях и никак не уведомить о своём присутствии.       —Такова моя участь, как наёмника, — Пиретес с ухмылкой преувеличенно-театрально поклонился на аристократический манер, но движения его натренированного тела были лишены присущей аристократам грации. Он взглянул на неё из-под неряшливо обрамлявших его лицо волос, хитро подмигнул, и Эмилия почувствовала знакомое раздражение в груди - примерно такое же она испытывала при разговоре с Кристалл. Как воспитанная Винтер может быть магнитом для таких нахальных людей?!       Словно в поисках ответа её взгляд метнулся к стоявшей посреди коридора Винтер. Напряжённые черты её лица разгладились, в них промелькнула какая-то странная благодарность, направленная юноше, но, стоило их взглядам встретиться, как Винтер неловко кашлянула в кулак, приняв прежнее суровое выражение лица. Эмилия сжала руки в кулаки - нечто странное кольнуло её в грудь при виде этой перемены, и в глубине души вспыхнуло непонятное, доселе никогда не испытываемое ею чувство. Сродни какой-то обиде.       —Госпожа Вассини... Позвольте представить. Пиретес Мистóфий. Наёмник её высочества Кристалл Мегалио. И по совместительству - мой помощник.       Ах, это многое объясняет. С волками выть - по-волчьи выть, в конце концов. Ну или же нахально улыбаться. Пиретес улыбнулся ещё шире, гордо уперев руки в бока, и Эмилии не осталось ничего кроме как тяжело выдохнуть и смириться с тем, что в её жизни стало на одного наглеца больше. И надеяться, что это знакомство не продлится долго.       В несколько широких шагов Пиретес оказался в окутанном полутьмой кабинете. Эмилия и Винтер следовали за ним в полном молчании - Эмилия не знала даже, что ей стоит сказать в ответ на такое неожиданное появление нового знакомого, когда как сердце почему-то отчаянно требовало что-то сказать. Тишину нарушила Винтер, остановив её - не словом, прикосновением, и Эмилия вздрогнула всем телом. На её памяти, Винтер никогда не была инициатором в их новых, далёких от ненависти, отношениях. Винтер смотрела на неё с каким-то мраком во взгляде - и виной. Так, словно она должна была сообщить обо всем, что сейчас произошло.       —Мне жаль, что так получилось, — тихо прошептала она, крепче обхватив пальцы Эмилии - самые кончики - своими. — Я не знала, что он прибудет так скоро. Что он напугает вас. Но... Прошу, будьте к нему снисходительны. Возможно, когда-нибудь я расскажу о нём чуть больше, но... Знайте хотя бы, что я все еще дышу только благодаря ему. И вы - тоже.       Эмилия приоткрыла рот от удивления. Винтер говорила так открыто и искренне, как говорила о других очень редко, почти никогда. Эмилия не до конца понимала, что именно старшая герцогиня имела в виду, однако в её глазах, пристально на неё смотрящих, Эмилия неожиданно для самой себя увидела ответ на свой вопрос. То, как всякий раз, когда Эмилия оказывалась близко к Винтер, ощущение навязчивого взгляда пропадало. То, как становилось спокойнее на душе. И то, что Винтер, даже будучи одной из целей Проде, в любое время дня и ночи была спокойна и собранна... Это все Пиретес. Пиретес был не просто её помощником. Он был её защитником. И именно из-за его близости тот наёмник, следивший за Эмилией все время, держался в стороне. Именно поэтому Проде ничего не знал о планах Винтер - потому что она была надёжно защищена чужим клинком.       Винтер кивнула, словно прочитав мысли Эмилии, и, в последний раз сжав её пальцы нежной хваткой, прошла мимо, остановившись напротив рабочего стола. Беспорядок на нём был уже убран - теперь на гладком дереве в тусклом свете свечей лежала стопка писем, составлявших переписку Проде с обществом Кровавого пира.       —Знаю, что ты не стал бы отвлекать нас просто так. Не буду спрашивать, как именно ты нас нашел, лишь выскажу предположение, что дело серьёзное. Ты что-то обнаружил? — Её голос снова стал сдержанным и холодным, когда она остановилась неподалёку от Пиретеса. Эмилия, сжав пальцами раненое запястье, подошла к ним с видом побитого щенка, все еще осмысливая произошедшее. И хотя при взгляде на Пиретеса, бесстыдно рассматривавшего письма, в её груди все еще клокотало раздражение, теперь оно стало куда меньше, и терпеть его становилось легче. Возможно, к нему еще примешалась и благодарность. Винтер была права. Только из-за него они все еще стояли здесь. И имели возможность разбираться с надвигающейся катастрофой.       Пиретес без особого внимания пробежался по первым строчкам писем и, откинув их обратно, оперся спиной на стол, сложив руки на сильной груди.       —Так точно. Не знаю, насколько серьёзной окажется информация, которую удалось раздобыть, но скрывать даже мелочи было бы слишком опасно. Перейду к сути, с вашего позволения, — наконец вежливо поинтересовался он. Винтер сдержанно кивнула; Эмилия, стоя рядом с ней, отзеркалила позу юноши, но не с небрежностью, а выжидающе и с лёгким нажимом во взгляде. Пиретес устроился поудобнее, припоминая и прикидывая, с чего бы начать. — Когда я получил сообщение от госпожи Мегалио, я находился в деревне Рекия. Поиски в этом месте не дали никаких результатов, поэтому я планировал остаться там и дожидаться следующих указаний. Указания пришли - мне предстояло отправиться в город Целлиан. — Пиретес внимательно наблюдал за лицами своих собеседниц. Эмилия поджала губы - информация ей не понравилась. Выражение лица Винтер отражало её эмоции, но только слегка иначе - через тень, набежавшую на лицо. — Я ожидал чего угодно - победы или поражения. Но не ожидал увидеть руины.       —Раньше Целлиан был процветающим городом, — ответила Эмилия, озвучив те мысли, которые и стали причиной её испортившегося настроя. — До тех пор, пока на пост губернатора не встал один аристократ, промышлявший казнокрадством. Его лишили всех званий и отправили на принудительные работы, потому что темница по законам того времени была слишком жестокой мерой наказания, учитывая еще, что его вовремя успели пресечь. С тех пор город был сам по себе. А затем и вовсе опустел, и от прежней роскоши не осталось и следа.       Винтер сдержанно кивнула, соглашаясь со словами бывшей соперницы. Пиретесу эта информация практически ничего не давала, впрочем, как и им всем, за исключением того, что у Эмилии закрались подозрения, что именно в этом месте наёмник нашел, что искал - информацию. Потому что где еще могут плестись тёмные сети, как не во всеми забытом городе.       —Поначалу я ничего не находил. Я задержался в этом городе на некоторое время, просто в надежде, что мое ожидание будет оправдано. Оно, собственно, так и вышло, — почесал он затылок. — Я ночевал в сохранившемся доме, вроде бывшей таверне, когда посреди ночи услышал странные голоса. Я выглянул из окна и увидел идущих по разбитой дороге людей в чёрных плащах, с фонарями в руках. Поначалу мне показалось, что это просто странники, на пути которых оказалось подходящее место для ночлега. Но, прислушавшись, я понял, что они - именно то, что нам нужно. Они говорили об обществе. И о том, что в скором времени должно что-то произойти.       —Что именно ты слышал? — Надавила сурово Винтер. Эмилия видела её сдержанное нетерпение, но то не была прихоть. Это была их очередная надежда на то, что им удастся предотвратить нечто страшное прежде, чем оно вступит в силу. Пиретес отвёл взгляд, вспоминая детали с напряжённым выражением лица.       —Слова вырваны из контекста, я не решусь утверждать, о чем именно они говорили. Но, полагаю, это как-то связано с происходящим в Элиде, — мрачно произнёс он. — Кто-то из них - судя по голосу, мужчина, говорил, что все почти готово, что остаётся совсем немного, прежде чем они смогут двигаться дальше. Что меня напрягло больше всего, так это то, что он говорил о некоем предателе... А если говорить точнее, о ком-то, кто может разрушить все их планы. Кого не видно, но кого следует устранить.       Пиретесу не нужно было высказывать предположения. Эмилия и Винтер, посмотрев друг на друга, сразу поняли, о ком именноговорили эти неизвестные - о Мишель. Если учитывать, что она тщательно скрывалась с пособничества Кристалл и поддерживала жизнь императора, которого члены общества намеревались как можно скорее свести в могилу, то именно она больше всего подходила на роль неугодного преступникам человека. Того, от кого следовало избавиться как можно скорее.       —Возможно, они планируют усилить воздействие на императора, императрицу и её сына. Скорая смерть правителя приведет к борьбе за власть. Если Кристалл не заимеет поддержки в обществе до того, как раскроется правда об её происхождении, то её поражение обеспечено, — сухо подытожила Винтер, и Эмилия увидела в её напряжённом лице беспокойство. Она все еще не знала, какие именно отношения были между двумя сводными сёстрами, но осмелилась предположить, что Винтер все равно волновалась за неё, даже если больше - за возможные последствия конфликта власти в Элиде, которые могли повлиять и на Аврору тоже. — Что-то еще?       —Кажется, это все. Я попробовал подобраться ближе, но их дальнейшие разговоры, поверьте мне, не имеют смысла. Точнее... Они говорили на другом языке, — признался смущенно Пиретес. И будто бы в своё оправдание поспешно добавил: — Я попытался найти схожести хотя бы с одним из языков континента - их язык не похож ни на один из них. И на этом языке... Они общались с женщиной. Она шла впереди всех.       —Глава? — Предположила Эмилия, вспоминая иерархию из дневника. В записях ни разу не был упомянут какой-то другой язык, на котором общались бы члены общества. Возможно, они придумали его только сейчас?       —Остаётся только понять, с кем именно мы имеем дело - с главой группы или с главой всего общества в целом, — ответила Винтер, взглянув на неё краем глаза. Тяжёлый вздох покинул губы старшей герцогини, когда она наконец произнесла, подняв на Пиретеса взгляд. — Ты молодец. Возвращайся в герцогство и передай всю информацию её высочеству - она и госпожа Мишель сейчас там. Границу Элиды... Пока лучше не пересекать. Перескажи все в точности так, как пересказал нам. И если вспомнишь еще какие-то детали - говори все без утайки.       —Вас понял, — кивнул юноша и криво усмехнулся. — Я все равно особо не горел желанием возвращаться домой, учитывая, что эта рыжая бестия опять будет мне глаза мозолить...       —Рыжая бестия? — Повторила Эмилия пренебрежительно. Затем осознание заставило её в ужасе округлить глаза. — Минуточку! Это ты так отзываешься о Марго Игнис?!       —А вы знакомы? То-то я сразу подумал, что вы на неё похожи, — хмыкнул он, уперев руки в бока и дерзко тряхнув волосами. Эмилия сжала руки в кулаки, невольно сделала шаг вперед, но Винтер остановила её, вытянув перед её грудью руку. Эмилия раздражённо фыркнула. В прошлой жизни она отличалась импульсивностью, затем, вроде как, научилась контролировать свои эмоции, но этот несносный мальчишка... Он заставлял её чувствовать себя быком, выставившим рога перед красной тряпкой. А они с Кристалл случайно не были тайными родственниками?       —Госпоже Игнис опасно находиться во дворце. Поэтому с момента её приезда в Элиду она проживает в доме Пиретеса. В качестве гостьи.       —Только гости свои порядки не устанавливают! Она из моего заднего двора сделала стрельбище, так еще ей что-то не нравится в том, как я готовлю! Пусть скажет спасибо, что вообще её кормлю... — фыркнул юноша, недовольно скривив губы. Красноречивый взгляд Винтер усмирил и его, и Пиретес, буркнув себе под нос "Так точно, ваша светлость", тенью выскользнул в коридор. Его светловолосая макушка, казалось, парила без тела на фоне окружавшей его тьмы, и Эмилия невольно поежилась, когда представила, что, возможно, и её голова могла бы вот так парить во тьме. К счастью, это проблемы тех, кто остался в прошлом.       —Мне не нравится этот юнец, — искренне поделилась она впечатлениями, наблюдая за тем, как Винтер собирает в одну стопку письма. Хермоса взглянула на неё краем глаза, слабо выдохнула, прежде чем повернуться к ней лицом.       —Пиретес сирота с самого детства. Император приютил его и сделал личным слугой Кристалл, а позже он стал её телохранителем. Затем - наёмником, когда дела в империи стали требовать тайного, закулисного решения. Он несносен. Гордец. Но он неплох. По крайней мере, свою работу выполняет исправно, честен. Может, далек от благородства, но не трус и не такой уж дурак. А что касается его отношений с госпожой Игнис... Они в чем-то похожи. Наверное, поэтому друг друга и недолюбливают. Но Пиретес несёт ответственность до конца. Тогда, когда госпожа Марго решит вернуться домой, он доставит её в целости и сохранности.       —Почему же это нельзя сделать прямо сейчас? — Эмилия наклонила голову. Рассказ о прошлом Пиретеса и подчёркивания его достоинств и недостатков не поменяли того, что его наглая ухмылка и нахальный тон её раздражали. Но, подумав об этом с другой стороны, она поняла, что, наверное, лучше, если слуга выскажет тебе все в лицо, чем будет наблюдать из тени и молчать. А потом сдаст тебя властям и будет равнодушно наблюдать за твоей казнью, изнутри светясь отомщением. Лучше обычной мести может быть только месть справедливая.       —Она принимает такое же участие в расследовании. О ней, как о наследнице рода Игнис, в империи Элида никто не знает. Пока для всех она - обычная жительница столицы. Но она собирает сведения там, куда не можем опуститься мы - среди улиц. А крестьяне откровеннее со своими, чем с аристократами. Не исключено, что общество вербует участников и среди низших слоёв населения - в конце концов, бедный человек склонен верить обещаниям желанного для него равенства. Только ему, конечно, не говорят, что это равенство для всех наступит только когда все окажутся в могиле. И пока она не посчитает, что её работа завершена, она наотрез отказывается вернуться.       Эмилия тяжело вздохнула, покачав головой, потирая гудящие виски. Возможно, Марго Игнис она знала недостаточно хорошо, чтобы делать о ней какие-то выводы, но в одном Эмилия была уверена точно - Марго представляла из себя сочетание геройского благородства, упрямства и необузданного желания вляпаться в разного рода неприятности. И связь с обществом была одной из таких неприятностей. Но... Они все оказались в этом болоте. Значит, и в них было подобное желание? Эмилия медленно кивнула - оспаривать её решение они не имели право, каким бы самонадеянным оно ни казалось. А значит оставался один вариант - сделать все возможное, чтобы этот риск оправдался.       Винтер передала Эмилии другую стопку писем. Они намеревались забрать их с собой, чтобы прочитать все уже в более спокойной обстановке, когда в спину им не будут дышать чужие слуги и нынешний хозяин поста герцога Альте. За неимением сумки пришлось нести письма в одной руке, фонарь - в другой, и теперь уже Винтер возглавляла их небольшую процессию. Подниматься наверх было легче, чем спускаться. Все уже закончилось, самое страшное на сегодня было позади, и они собирались вернуться домой не с пустыми руками, а с ценной информацией, которая могла им пригодиться. Эмилия опустила взгляд на сложенные письма у себя в руках. В темноте почти невозможно было разглядеть написанное, но Эмилию беспокоило совсем не это. Рассказ Пиретеса крутился у неё в голове, и герцогиня Вассини позволила себе предположить, подняв взгляд на прямую спину Винтер перед ней:       —Что, если Проде переписывался именно с этой женщиной?       Винтер продолжила идти, но слегка повернула голову, осматривая Эмилию краем глаза. Она слабо пожала плечами - не в жесте равнодушия, а в жесте беспомощности, которая её саму неприятно тяготила.       —Если это так, то боги на нашей стороне. Мы сможем узнать немного о самом главном враге, если она окажется той, кто возглавляет это новое общество. Но если это был кто-то другой, носящий маску руководителя... Нам придется нырнуть в эту грязь глубже. И как можно скорее. Если верить словам Пиретеса, общество в Элиде в скором времени начнет действовать активнее. Я отправлю письмо в герцогство сегодня же, чтобы не терять времени.       Эмилия кивнула, опустив голову, чтобы следить за своими ногами, когда они начали подниматься по ступенькам. Солнце уже скрылось за горизонтом, и луна смущенно глядела в окно, когда они выбрались на поверхность. Пиретеса в библиотеке не было - юноша лишь передвинул рыцаря поближе к выходу, чтобы герцогиням было легче вернуть его на место. Они так и поступили, не тратя ни минуты, с прежним усердием закрыли вход сначала отодвижной стеной и только потом - рыцарем, вернув безмолвному стражу его некогда отобранное оружие. До своих комнат добирались в полном молчании, прижимая письма к груди, как самое сокровенное. Эмилия взглянула на Винтер краем глаза. Лунный свет, проникавший в коридор сквозь высокие окна, делал её лицо ещё более бледным, однако янтарные глаза горели живо, пусть и как всегда сдержанно. Невольно вспомнилась та ночь на балконе, падающий с небес снег посреди лета - как что-то, напоминающее предзнаменование. Винтер встретила её взгляд, остановилась - как и несколько часов назад, они снова собирались расстаться, разойдясь по разным комнатам. Эмилии этого не хотелось. Не хотелось ложиться в постель в надежде уснуть, а под веками снова видеть ненавистное лицо. После таких плодотворных поисков все её мысли очевидно будут заняты только этим - а хотелось отвлечься.       Просить задержаться ради пустого разговора будет слишком подозрительно, не так ли?       Однако Винтер тоже уходить не спешила. И они стояли, друг напротив друга, молчащие, слушая шум ветра на улице и уханье совы где-то в густых кронах садовых деревьев, чьи ветки бились о стекло. Винтер отвела взгляд в сторону, сжала пальцами письма. Нечто невысказанное спертым воздухом стояло между ними, но что именно - никто из них не мог точно понять. И тогда, когда Винтер неожиданно открыла рот, намереваясь что-то сказать, Эмилия выпалила, будто бы испугавшись:       —Спокойной ночи, ваша светлость, — и, увидев лёгкое смятение на обычно собранном лице герцогини, смутилась сама, поняв, что поспешила. Однако отказываться от уже произнесённых слов посчитала глупостью и закончила, наступая на горло собственным желаниям: — Попросите слуг разбудить меня, когда вы будете готовы уезжать. Мне не составит труда собраться в короткие сроки. Вверяю ответственность за нашу обратную дорогу вам, — криво улыбнулась она без особого веселья.       Винтер стояла неподвижно, глядя на неё и в то же время будто бы сквозь. Её яркие глаза заволокло пеленой мыслей, которые Эмилия не могла разобрать. И уже через несколько минут Винтер будто бы отмерла. Слабо и сдержанно кивнула, кашлянув в кулак, и так же сухо попрощалась, скрывшись за дверью её комнаты.       Эмилия снова, почти как утром, прислонилась к двери, прикрыв глаза. Она снова чувствовала себя ужасно вымотанной, но почему-то была уверена, что сон к ней так и не придет в ближайшие несколько часов - с благословения богов накроет её своим тяжёлым покрывалом разве что только с первыми рассветными лучами, позволив забыться лишь на жалкий часок-другой, прежде чем снова начнется долгий путь домой.       Домой. Герцогство Хермоса не было её домом. У неё не было необходимости возвращаться туда - без графа Проде её жизни теперь ничего не угрожало. Но внутренний голос настойчиво ответил, что в этом ëе стремлении в горных пейзажам и запаху сосны нет ничего кроме чувства ответственности - так будет легче вести дело. Как будто бы для неё самой, для её истерзанной души, легче тоже не будет.       Эмилия затолкала письма глубже в простую сумку, в которой держала самое необходимое - и дневник члена общества Кровавого пира в том числе. Она какое-то время стояла неподвижно, разглядывая почти исчезнувшие буквы на почти что изорванной обложке, и уже собиралась готовиться ко сну, когда резкий стук заставил её подскочить на месте. Взгляд молниеносно метнулся к его источнику. На фоне сияющей полной луны, бесстыдно взиравшей на неё через окно, силуэт бьющейся о стекло птицы был заметен отчётливо - и производил крайне гнетущее впечатление. Отчаянное карканье разрушило ночную тишину, казалось, ещё немного, и птица в безумии разобьёт стекло. Ноги сами понесли Эмилию к окну, она торопливо раскрыла створки, намереваясь помочь несчастной птице, но ворон лишь зло царапнул её по тыльной стороне ладони и, как ни в чем не бывало, устремился прямо в небо, усеянное звёздами. Эмилии удалось поймать лишь одно её перо - чернильно-черное, и в лицо пахнуло не диковинным запахом птицы, а... Гарью. Эмилия осмотрелась - горизонт был чист, а воздух - свеж.       И Эмилии показалось, что то горит не что-то материальное, а что-то, что все они знали под привычным именем будущего. —       О красоте герцогства Хермоса Мишель была наслышана. Северные земли значительно отличались от других территорий империи Аврора. Мишель никогда не была так близко к границе двух государств - так близко к столкновению жестокого холода и родного тепла. Наверное, это была причина, по которой она нашла себя стоящей на балконе, меланхолично взирающей на силуэты гор на фоне пылающего заката.       Вернее, то была одна из причин. И причина самая незначительная, несмотря на масштаба раскинувшегося ландшафта, который взглядом невозможно было охватить даже при большом желании. Наслаждение природой требует гармонии с собой, а Мишель этого была лишена. И чувствовала себя, как в ту ночь, когда в её сознании раздался чужой голос - а, может, её собственной. Понять до конца свою истинную сущность Мишель все еще не могла. Так почему же просила об этом тех, кому она открывала чудовищную правду о самой себе?       Мишель вздохнула - звук слишком громкий на фоне царящей вокруг тишины. Спустив с головы капюшон плаща, позволила северному ветру обдувать лицо, теребить пряди, выпавшие из небрежного пучка на затылке, и опустила взгляд на свои руки, хранившие на себе отпечаток божественной силы. Её благословения. И её проклятия. Причины многолетнего одиночества. Причины отстраненности. Причины, по которой она не могла открыться даже родной сестре.       Полное боли лицо Иветты с застывшими в уголках глаз бусинками слез все еще стояло у неё перед глазами - Мишель обнаружила, что даже спать из-за этого получалось с трудом. Хранительнице силы божества не нужен был сон, но именно через него, как и через другие такие мелочи, Мишель все еще могла чувствовать себя человеком, причастной к окружающим её людям и этой жизни. Через них имела право надеяться стать одной из тех, кто мог бы считаться пылью у её ног. Мишель ненавидела слезы Иветты. Она с трудом могла выносить их тогда, когда сестру огорчало что-то внешнее. А здесь именно она сама была их причиной. И от этого на душе становилось так тошно, что хотелось вырвать сердце из груди, лишь бы ничего не чувствовать. Или оставить в душе лишь божественную половину, уничтожив все, с помощью чего она могла бы считаться Мишель - отвергшейся от престола наследницей, носящей царственное имя.       —Почему-то я была уверена, что найду тебя именно здесь, — раздался позади неё безмятежный голос. Мишель оглянулась через плечо.       Кристалл всегда двигалась плавно и изящно, как кошка, и вместе с тем было в стремительности её движений что-то ястребиное и хищное; выражение лица наследницы Элиды всегда было расслабленно и наигранно-равнодушно, но голубые с фиолетовым вкрапления глаза - как бриллианты, ловящие на себе солнечный свет - всегда смотрели пристально и оценивающе: что по отношению к вещам, что по отношению к людям. Кристалл оказалась рядом, одним движением запрыгнула на баллюстраду, пристроившись на гладком мраморе. Мишель какое-то время наблюдала за тем, как она, вытянув руку, спокойно и без страха подкидывает на ладони вытянувшегося оловянного солдатика так, словно он не может от неосторожного движения улететь в пропасть, затеряться в густых зарослях ухоженного сада.       —... Я полагала, что ты уже уехала, — нарушила Мишель окутавший её кокон молчания. Свой собственный голос показался чужим. Эти несколько дней, тянувшиеся, словно вечность, она провела в глубоких раздумьях, скрываясь ото всех, кажется, даже от самой себя. Было горько думать о том, что она и Иветта были рядом - буквально руку протянуть, всего лишь открыть одну дверь. Мишель часто слышала её голос, раздававшийся в коридорах, но каждый раз заставляла себя сидеть неподвижно, погрузившись в медитацию. Внутри - пусто. Даже голос богини не тревожил её все это время. И Мишель поняла - эта борьба принадлежит ей одной, и божественная воля в этой трагедии не принимает участия. Было бы все так просто. Просто заставить Иветту забыть об её обидах, заставить принять и снова улыбнуться ей. От мысли же об этом - противно. Мишель прикрыла глаза, стремясь успокоить бурю в груди. Она не тревожила - лишь изматывала. — Ты упоминала, что тебе нужно вернуться в Спирит.       Кристалл рассмеялась. Солдатик приземлился на её ладонь после очередного полёта, и Кристалл поднесла его к лицу, рассматривая миниатюрное лицо с снисходительной нежностью.       —Я бы с радостью, но ты ведь знаешь, помимо государственных обязательств у меня есть еще и семейные. Как я могу оставить дорогого племянника без присмотра? — Наклонила она голову, глядя на Мишель так, словно действительно ждала ответа, хотя он им обеим был хорошо известен. Хотя бы потому, что Кристалл сейчас была здесь. И игрушка в её руках явно принадлежала Ричарду.       Мишель грустно улыбнулась, опустив взгляд на фигурку. Мысль об умном не по годам мальчишке на мгновение развеяла сгустившиеся тучи, но его образ быстро сменился насущной проблемой, терзавшей Мишель изнутри. Кристалл и Винтер. Они ведь тоже были сёстрами, пусть и рождёнными только от одной женщины. Между ними тоже была связь. Тогда почему при взгляде на них казалось, что любой конфликт они переживают так, словно это для них ничего не значит? Или это потому, что они не были близнецами, и того особого вида единения душ они не имели?       А имели ли на самом деле Мишель и Иветта? Ведь, если так, то Иветте ничего не стоило бы узнать о той тайне, с которой Мишель живёт всю свою жизнь. Ведь, если так, то Мишель ничего не стоило бы понять, что Иветта не осудит её, что ей можно довериться.       "Я оказывается ничего о тебе не знаю". Брошенные, полные боли слова, снова острым клинком пронзили сердце. Мишель не знала, как до сих пор жива, когда уже потеряла столько крови всякий раз, когда голос Иветты раздавался в её сознании.       —... Её светлость будет тебе благодарна, я уверена, — бросила она словно невпопад. Мысли ускользали - совсем не в сторону начатого разговора. Мишель чувствовала на себе пристальный взгляд Кристалл, обманчиво равнодушный и глухой к чужим переживаниям, и в глубине души знала, что от наследницы престола не укрылось ничего.       Мишель оказалась права - была ли в том заслуга божественной проницательности или того, что за такой долгий срок она уже знала о Кристалл практически все, но принцесса снова нарушила тишину тогда, когда кокон дурных мыслей снова начал стягиваться вокруг Мишель:       —Дай угадаю: ты пришла сюда отнюдь не для того, чтобы полюбоваться закатом, потому что в последние дни ты не выходишь из комнаты даже под покровом ночи, выглядишь бледнее смерти и твой взгляд обращен куда-то внутрь тебя. Даже сейчас ты не полностью со мной. А учитывая, что в этом мире тебя больше всего волнуют только две вещи - общество Кровавого пира и твоя сестра, ты сейчас думаешь о ком-то из них. И судя по горечи и тоске в твоих глазах, вряд ли ты соскучилась по монахам в чёрных тряпках.       Мишель не смогла сдержать слабой сухой улыбки, выслушивая все эти рассуждения, которые Кристалл озвучивала с невероятно умным лицом. У Кристалл все было просто. Даже если бы на её глазах горела вся империя, она не прекратила бы вести себя так, словно это - всего лишь дурная неудача, а не крах всего. И непонятно было, что именно это: интересная черта или сумасшествие? Мишель надеялась, что первое. Потому что это значило бы, что она тоже могла бы этому научиться.       —Я знаю, что не должна это говорить...но иногда меня безумно раздражает твоя проницательность.       —Когда живешь в среде где всë пытается тебя убить невольно эта способность видеть сквозь самые толстые маски становится необходимостью. И чтобы выжить, нужно отточить ее до совершенства, чтобы видеть даже самых стойких... Божественных сосудов например, — Кристалл легко ей подмигнула - так, словно не говорила сейчас об опасности, которой был полон тернистый путь её жизни. Мишель это знала. Борьба за право существовать и носить это имя началась в жизни наследницы Элиды с того самого момента, как её, дитя, родившееся раньше срока, положили на грудь императрицы, потерявшей в тот момент своего первого ребенка; с того момента, как обезумевшая от горя мать узнала, что это существо, рождённое вопреки всем законам, должно было унаследовать право на престол. С приходом к власти общества Кровавого пира эта борьба стала лишь ожесточеннее. И если раньше она велась закулисно, то теперь она грозила выйти за рамки теней, в которых проливалась кровь.       Мишель не могла не думать об этом. Кристалл была предоставлена самой себе с самого детства. Чужая среди своих - и в этом они в чем-то были похожи. Потому что часть крови, бегущей по их венам, казалось, что-то настолько ничтожное, создавало между ними и остальными пропасть, пересечь которую пока не представлялось возможным. И вряд ли будет. Мишель все равно больше никогда не станет по-настоящему человеком. И Кристалл - никогда не будет особой королевской крови полностью.       Мишель опустила взгляд на сад под ними. Вопрос, отнюдь не самый приличный, крутился у неё на языке, и она совсем не хотела его задавать. Однако понимала, что Кристалл в любом случае почувствует её смятение и надавит - или отступит, но так, что Мишель самой захочется излить ей душу. Даже если Кристалл её не поймет.       —... Я открыла Иветте правду. Точнее... Только ту часть, которую успела, прежде чем... — Мишель замолчала, прикусила губу. Свою слабость она могла бы показать. Но показывать слабость Иветты без её разрешения - это ощущалось как предательство. Очередное предательство, наслаивающееся на остальные, и меньше всего Мишель хотелось сделать только хуже в их и без того трескающихся по швам отношениях. Она уже итак взвалила на свои плечи тяжёлый груз вины. Она уже итак не могла без унизительных мыслей смотреть на себя в зеркало и представлять, что это Иветта смотрит на неё с укором - схожесть их лиц позволяла Мишель истязать себя даже больше, чем это могут сделать клинки или дикие звери. Иветта сильнее их всех. И её слезы бьют куда точнее. — Истина далась ей тяжело, и я... Чувствую, что это моя вина. И её так много, что одного "прости" будет недостаточно. Это... Последствия долгих лет сокрытия. Это... Как если бы вся жизнь была иллюзией, а потом она разрушилась, как карточный домик. — Для Иветты все так и было. Мишель видела эти мысли в её блестящих от слез глазах, и понимала, что Иветта не приукрашивает. Какого это - осознавать, что ты открывала человеку всю свою душу, а он видел в тебе не сестру, а простого человека? Мерил не с точки зрения связи, а с точки зрения сути? Мишель сжала руки в кулаки. От самой себя стало противно.       —Ты хотела как лучше, — беззлобно, но и без сочувствия ответила Кристалл, глядя на уходящий огненный шар солнца, выглядывающий из-за гор. Кристалл не выпытывала подробности, но и не ограничивалась ролью слушателя. Она не производила впечатление соучастия, но Мишель её и не винила. Того, что Кристалл, никогда не стесняясь, бросала в лицо правду, не боясь последствий, было достаточно - какой бы жестокой эта правда не была. — Если её это так тревожит, то дай ей время все осмыслить. Вряд ли от того, что ты надавишь на неё, ей станет только легче. Подумай в первую очередь о том, что чувствуешь ты. Если только одна из вас достигнет понимания своих эмоций, разговор все равно зайдет в никуда.       Мишель открыла рот, но сразу же закрыла, не найдя подходящих слов. Божественные проблемы меркли по сравнению с тем, что приходилось ей переживать сейчас. И было так сложно ответить верно, найти нужный путь и, что самое главное, набраться смелости встретить все его последствия. Наверное, это потому, что Мишель так мало была человеком и так много - хранительницей божественной силы и воли. И человеческие проблемы, к которым она, как ей казалось, все еще была близка, на самом деле были от неё так далеки, что разбираться с ними сейчас казалось самым сложным, с чем ей доводилось сталкиваться. Непонимание части самой себя, её практическая потеря - что может быть хуже.       Мишель взглянула на Кристалл краем глаза. Бесстрашно наклонившись вперёд, Мегалио по-птичьи округлыми глазами смотрела в пропасть под ногами с таким интересом, словно там, внизу, разворачивалось какое-то состязание или происходила ожесточённая битва. Мишель знала - проблемы с родными и близкими Кристалл были чужды её собственным отношениям с сестрой. Искать совета у того, кто не имел понимания с семьёй вовсе, было бы бессмысленно. Связь Кристалл с ними не рушилась у неё на глазах - невозможно уничтожить то, чего итак не было.       —... Твои мать и брат, — наконец произнесла она. Кристалл не отвлеклась от наблюдения - по крайней мере не поменяла позу, но её глаза медленно обратились к Мишель почти с пугающим спокойствием и странным синтезом равнодушия и интереса. Мишель неловко потеребила край рукава платья, отвела взгляд. Сейчас она не была сосудом. Сейчас она была человеком - хотя бы тем, что в ней от человеческого осталось. И смущаться пристального взгляда наследницы Элиды не казалось странным. — Тебе правда будет все равно, если они... — Мишель не договорила - то, что она с поддержкой богини могла произнести холодно и строго, без лишнего беспокойства, сейчас у неё на языке омерзительно свернулось и встало поперёк горла. Мишель не могла этого произнести. Говоря о смерти императрицы Паулины и её сына Мишель почему-то сразу же представляла Иветту. И становилось больно, так больно, что было невозможно даже сделать вдох.       Молчание между ними длилось недолго. Оно нарушилось тихим смехом Кристалл, и, несмотря на веселый изгиб её губ и блеск глаз, в тоне её голоса Мишель услышала затаенную горечь и тоску - горечь ребенка, не получившего семьи, о которой мечтает каждый:       —Я убеждена, что они оба сумасшедшие. Не думаю, что попытка удушить свою падчерицу подушкой, пока она спит, и наём убийц на день рождения сестры - все это поступки здравомыслящих людей. Так что, я думаю, мой ответ очевиден, — произнесла она, пожав плечами и как-то по-детски беззаботно перебирая ногами в воздухе. Кристалл подняла голову к небу. Розоватый свет заката делал её кожу мягкой на вид, а прямые длинные пряди волос, раскинувшихся по плечам - что перистые облака, проплывавшие по нежного цвета небу. Несмотря на лёгкость облика, Мишель нутром ощущала тяжесть её души. — Если ты ждешь того, что мне будет их жаль, то ты ошибаешься. Для жалости нужно основание. Нужна близость. А близость для того, чтобы затем воткнуть нож в спину, меня совсем не устраивает. Я бы больше жалела императрицу, если бы она сохранила ясность ума, несмотря на всю "несправедливость мира", о которой она кричит на каждом углу, и которая так её гложет. Но что мы имеем? Сумасшествие. И на его фоне - склонность к пролитию крови, — Кристалл повернула голову, подперла щеку рукой, локтем опираясь на согнутое колено. И в её взгляде сейчас Мишель не видела той почти детской наглости и инфантильности - это было что-то все еще далеко от мудрости прожитых лет, но все равно полное осознанности. Возможно, осознанности тяжести этого мира. — Я на жалею убийц, Мишель Радмус. И тебе, когда придет время, тоже не советую.       Мишель как-то стушевалась под её взглядом - Кристалл попала точно в цель. Руководимая божественной рукой, она проявляла склонность с холоду и душевной стойкости. Но что, если при встрече с главным врагом ей придется самой делать выбор - как и сейчас? Что, если то будет испытание не для всего мира, а только для неё? Возможность доказать, что она достойна нести чужую волю. Мишель посмотрела на свои ладони. Она все еще видела тонкие золотые нити, опутывающие её пальцы - нити чужой жизни, находящейся в её руках, и произнесла уже чуть тише, как нечто почти сокровенное:       —А твой отец?       —Сегодня мы прорабатываем семейные проблемы? — Кристалл нашлась, что ответить, практически сразу, улыбаясь жемчужно-белой улыбкой. Казалось, если в вопросе мачехи и сводного брата у неё еще были какие-то сомнения, даже несмотря на твёрдость её последующих слов, то в случае с императором Авидием она уже все для себя решила. — Я могла бы сказать, что он идеален, но понимаю, что он идеален для такого человека, каким я стала. Но не для такого, каким могла бы стать. Покровительство, богатство и отданный трон - я ценю все это как претендентка на власть. Но как его дочь я не получила того, на что обладала правом. Мне будет его не хватать, когда он умрет - я не сомневаюсь, что этот день настанет, лучше только после уничтожения общества. Но буду ли я по нему безумно горевать? Не думаю. Как бы эгоистично это не звучало, — Кристалл слегка наклонила голову, впервые первая отвела взгляд, глядя куда-то вдаль. — Я думала, ты лучше всех понимаешь, что называться отцом и быть им - не одно и то же.       Слова Кристалл безжалостно поддели болючий нарыв на сердце. Мишель поджала дрогнувшие губы. Слезы не скопились в груди, но тоска наполнила почти до краёв, и Мишель невольно посмотрела в ту же сторону. Туда, куда вела одна из многочисленных дорог. В столицу империи. Во дворец, где находился тот, чьё лицо Мишель уже успела позабыть - с жалостью и горечью. А он - как стремятся не замечать позор, растекшийся по белой бумаге чернильной кляксой. Самое страшное, что Мишель до сих пор искала ему оправдание. Даже тогда, когда Винтер Хермоса раскрыла ей причину, по которой они приехали в Вейл. Что Мишель должна была стать мишенью. Должна была отдать жизнь за сестру, надев на себя её лик. И на короткое время приняв тот статус, от которого она отказалась много лет назад под покровом ночи. Мишель искренне пыталась понять, почему с отвергнутым ею троном отец отверг и её. Причин не находила. Но все равно пыталась. Даже если что-то тёмное и мрачное глубоко в душе - что-то, чего было немного, но что все равно имело власть, составляя её суть так же, как и сознание кого-то чужого, - настойчиво шептало, что смысла искать дальше нет и все итак лежит на поверхности. Просто Мишель боится это признать.       —... Я думаю, у него были на то свои причины. Просто я их не понимаю...       —Я давно заметила, что ты стремишься понять всех. Кроме себя, — жестоко и твердо оборвала её Кристалл, даже если её лицо оставалось таким же расслабленным. — Возможно, именно поэтому ты и находишь конфликт с Иветтой сложным. Я понимаю, вы близнецы, и связь между вами - крепче, чем между обычными братьями и сёстрами... Но все недопонимание из-за того, что ни одна из вас не понимает, чего испытывает. И если её высочество, возможно, еще сделает успех в этом, учитывая, что в ней нет конфликта между ней самой и божеством, то ты все больше смиряешься со своей ролью и не видишь в себя еще кого-то, кроме хранительницы чужой силы. — Кристалл замолчала, о чем-то раздумывая. Затем призналась легко и без стеснения, приняв более расслабленную позу: — Знаешь, глядя на все это, я думаю, что твой отец и Иветту недолюбливает.       Мишель оторопела, застыла на месте, слегка приоткрыв рот от удивления. Слова Кристалл не вязались в её голове с тем, чему она была свидетельницей долгие годы: как отец проводил с Иветтой вечера - немногие, но все же какие-то, в то время как её саму не удостаивал даже взглядом; как привозил ей из столицы подарки; как, в конце концов, был готов пожертвовать другой дочерью ради спасения первой. И после всего этого поверить, что он не любил Иветту? Завидовала ли ей Мишель? Никогда. Потому что опять видела в себе лишь сосуд, но не человека.       —... Почему ты так решила?       —Посуди сама, — задумчивое и нарочито серьёзное выражение лица Кристалл было почти очаровательно, когда она принялась загибать пальцы, глядя куда-то в пустоту. — Он постоянно опекает её - значит, не доверяет ей; стремится принимать за неё решения. И даже если все это - лишь попытка защитить, тогда в этом видна лишь защита наследницы престола, а не дочери. Потому что Иветта - единственная. А трон... Как думаешь, почему он вдруг так отстранился от тебя, когда ты вручила ему бумажку с твоим отречением? — Кристалл внимательно на неё посмотрела, и в её глазах при виде лёгкой потерянности Мишель сверкнул огонек триумфа. — Может, потому что он видел в тебе самого достойного кандидата, а потом все его мечты рухнули? Он не простил себя за такое доверие к тебе. Ты стала бы великолепной императрицей - но ты переложила это бремя на плечи слабой и неопытной девчонки, судьба которой - разве что выйти замуж за какого-нибудь герцога и родить побочных наследников династии. Император прекрасно понимал все слабости Иветты. Думал, ему удастся этого избежать, но ты устроила ему такую подлость - и ему пришлось взяться за младшую наследницу, на которую никто не возлагал больших надежд. Неуверенному птенцу нужна поддержка, чтобы затем стать ястребом. Отсюда - его опека. И отсюда - его отстранённость по отношению к тебе. Потому что ты нанесла такую рану его венценосным планам, что он просто не мог пережить эту обиду.       Мишель не знала, что ответить. Ей никогда бы и в голову не пришло винить во всем отца, но Кристалл так ловко и легко соединила все звенья в одну цепь, что она невольно обвилась вокруг шеи Мишель как удавка. И перед ней рушилась картина старого мира - как совсем недавно она рушилась и перед Иветтой. Возможно, причина была в том, что Кристалл никогда не была ослеплена бездумным уважением к старшим, этой вдалбливаемой с детства мыслью, что взрослые не способны ошибаться. Кристалл сама была плодом ошибки. А ошибки тянутся друг к другу и видят друг друга сквозь маску идеала - как сейчас Кристалл Мегалио видела все пороки Роберта Радмуса и преподнесла их той, кто с самого детства была уверена в том, что это была её вина. Так или иначе, Мишель осознала сейчас и кое-что другое. Что, если слова Кристалл несли в себе даже долю правды, то Иветта была куда более одинокой, чем Мишель думала раньше. Совсем недавно она утешала себя, что рядом есть хотя бы отец. А оказывается, что только она была для Иветты всем - и она же все разрушила.       Мишель тяжело оперлась на баллюстраду, спрятав лицо в ладонях. Возможно, Кристалл хотела убедить её в том, что в отношении отца к ней не было вины Мишель, но сделала она только хуже, указав на то, что отрекшаяся наследница совершила ошибку куда более страшную, чем снятие с головы венца. Она приумножала ту ложь, в которой жила Иветта, надеясь, что в её жизни есть хотя бы один проблеск истины. А оказалось, что Иветта видела эту истину лишь в ней - и жестоко ошибалась.       Кристалл была права. Мишель не знала ничего о самое себе, и это же "ничего" она преподносила Иветте как все. Мишель не понимала, кто она такая - а Иветта думала, что знает о ней все, что было нужно. Крепкая связь была фальшивкой - на самом деле то была лишь тоненькая ниточка. И с рождения её толщину своей искренностью увеличивала только Иветта.       В наступившей тишине собственные мысли были слишком громкими. Однако Мишель, прокручивая в голове события своей жизни день за днем, тогда, когда она правда была лишь человеком, понимала, что этого было ничтожно мало. Что этого недостаточно. И что это нужно исправлять. Она понимала, что заслужить прощение Иветты она вряд ли сможет. Но осознавала твердо и ясно, что она хочет изменить все - не только ради неё, но и ради себя, чтобы вновь почувствовать себя полной, самой собой. До тех пор, пока не станет слишком поздно.       —Кристалл, — Мишель подняла голову, когда услышала равномерный стук каблуков по мрамору. Кристалл, направлявшаяся к выходу, обернулась через плечо, по-птичьи наклонила голову. Мишель слабо, вымученно ей улыбнулась. — ... Спасибо. Я... Ты мне очень сильно помогла.       Кристалл снова дерзко ей улыбнулась, гордо вскинув голову.       —Очевидно, что по-другому и быть не может! Кто-то же должен помогать вам спускаться на землю с небес, госпожа полубожество? Так и быть, я возьму на себя эту нелегкую роль, — поклонилась она с преувеличенной грацией, прежде чем, тряхнув волосами, взмахнуть рукой на прощание. — Пожелай мне удачи - у меня намечается суровая битва с главнокомандующим Ричардом! И перед этим ответь... Чьё сердце в твоей груди бьется чаще всего?       Мишель сжала руки в кулаки - не от гнева, а от решимости, которой в ней, Мишель-человеке, никогда раньше не было.       —Я думаю... Настала пора отринуть божественный зов. Хотя бы на некоторое время. Постарайся, чтобы империя Элида не пала в этом бою, генерал Мегалио.       Мишель не видела лица Кристалл, но отчётливо слышала, как она тихо рассмеялась себе под нос, вальяжно покидая балкон.       —Загляни потом ко мне в комнату, кстати. Дорогая сестрица отправила письмо. Чую, она и эта очаровательная ворчунья везут нам интересные новости.       Мишель слабо кивнула, все еще чувствуя на своих губах тень улыбки. Она поворачивалась лицом к горам, уже почти что чёрным на фоне просыпающегося ночного неба, впервые с отчасти спокойной душой, в которой слышала свой - человеческий - голос. И отголосок своих - человеческих - чувств...       .... И застыла, когда увидела сидевшее на ограждении перед ней существо. Мишель не сразу поняла, что это была птица. Большой чёрный ворон с приглаженными, блестящими перьями молчаливо смотрел на неё большими глазами-бусинами, слегка наклонив голову. Казалось, вокруг все стихло - даже шелест ветра. Мишель не сразу поняла, что глаза птицы были чёрными - абсолютно чёрными, без намека на зрачок, и весь силуэт птицы, тучный, но вместе с тем изящный, создавал какое-то гнетущее впечатление пристального наблюдения. Мишель нахмурилась. Она протянула руку, чтобы коснуться птицы, но ворон гордо вскинул голову. На мрамор что-то капнуло в массивного клюва. Мишель даже в полутьме узнала кровь, и её металлический запах сразу же щекотнул кончик носа. Ворон громко каркнул, взмахнул широкими крыльями, поднялся в черноту ночи - Мишель не проводила его взглядом, с набирающим скорость дыханием остановив взгляд на том, что ворон все это время скрывал своим телом.       Исклеванное тело голубки, чьи нежные белые перья на сломанных крыльях пропитались её собственной кровью - тем, что совсем недавно было её жизнью. —       Целлиан производил гнетущее впечатление. Это было место, сохранившее в себе мрачное прошлое в руинах зданий и заброшенных крестьянских домишках, но влекущее к себе ту тьму, которая уже плелась в настоящем. Здесь не было жизни: не стрекотали в траве сверчки, не пробегал по опустевшим улицам дикий зверь. И только одинокий ворон надрывно каркал в вышине, прячась то ли в угрожающе распахнутых окнах, то ли в ветвях обуглившихся деревьев.       Когда Сандра впервые прибыла сюда, ей здесь не понравилось. Она всегда любила деревенскую жизнь, её мятежный дух. Города были ей противны. Большие заброшенные города - еще больше. После краха всех планов и смерти лидера настроение было скверное, и Целлиан его портил еще больше.       Однако Сандра была здесь по делу. Она, единственная из всего общества, приближенная к Проде и не попавшая в камеру, стала наследницей его идеалов и планов. Лидер должен был быть отомщен. И общество Кровавого пира любезно предоставило ей эту возможность в добрую память об их союзнике, оказавшем им благородную помощью. Целлиан Сандре не нравился - но она быстро к нему привыкла. Так требовали обстоятельства.       Больше Целлиана Сандре не нравилось общество Кровавого пира. Эти монотонные голоса, длинные до пола рясы, капюшоны - вся эта аскетичная жизнь с её правилами послушания была ей омерзительна. Сандре хотелось бы высказать все в лицо каждому, но планы Проде должны были быть доведены до конца. Сандра была единственной, кто мог это сделать.       Во всем мрачном и тихом Целлиане тусклый свет горел лишь на втором этаже бывшей таверны с покосившейся вывеской - ветра и воды давно стерли её название, как время стерло факт существования этого места из памяти людей. Эта комната - полупустая, оттого не вид еще более несуразная из-за своей просторности, стала для Сандры уже привычной, так, что стол посреди помещения и отсутствие чего-то еще её больше не смущали. Сандре никогда не нравились переговоры. Но выбора у неё не было.       Напряжение не выветрилось даже спустя долгие дни совместной работы. Сандра все еще бросала косые взгляды за спину, глядя на фигуры в капюшонах у двери, обманчиво казавшиеся спящими. Сандра знала - эти безумцы быстрее любого хищного зверя. Один бедняга одумался, хотел бежать. Что с ним делали дальше, Сандре оставалось только догадываться. Звуки, которые она слышала, были не из приятных. А так и не скажешь, что религиозная община. И про себя добавила - бывшая. Это слово нехило развязывало руки.       —Я все сделала, как вы сказали, — произнесла она, переводя взгляд на фигуру, сидевшую на противоположном конце стола. Сандра никогда не видела её лицо из-за тени капюшона - разве что всегда неподвижные губы на мертвенно-бледном лице. Ей всегда казалось, что она общалась с трупом, до тех пор пока фигура в плаще не подавала голос. — Не знаю, чем вам насолил тот мужик, но я его догнала и убила. Ничего ценного он при себе не имел - разве что только деньги, — она выкинула на стол мешок. Набитая монетами, перетянутая верёвкой грубая ткань со следами крови проскользила по дереву прямо к сложенным на столе рукам её собеседницы, но на нижней половине чужого лица не дрогнул ни единый мускул. Фигуры за спинкой её стула остались неподвижны. Сандра сложила руки на груди. — И до того, как принять свою смерть, он тоже ничего не сказал. Давайте уже серьезно, я что, так и буду резать животы тем, на кого вы покажете пальцем? Мы так не договаривались. Я думаю, вы и без меня прекрасно справляетесь, — процедила она сквозь зубы.       Фигура в плаще оставалась неподвижна - лишь слегка дернулся один из её пальцев, и один из людей позади неё потянулся, чтобы, почтительно поклонившись, забрать мешочек с монетами, словно он мешал. Фигура долго молчала. Наконец, раздался её хриплый и спокойный голос.       —Ваша помощь неоценима, госпожа Сандра. Общество Кровавого пира признательно вам. Мы будем рады, если вы окажетесь достойной пировать с нами на костях старого мира.       —Кончайте молоть белиберду, я это уже слышала. Давайте перейдем к делу, — Сандра раздражённо стукнуло кулаком по столу, слегка наклонившись вперёд. — Я уже озвучивала вам все. Отныне я - лицо, замещающее Проде. Я выполняю его поручения. Я теперь - ваш союзник. Я не собака, которая кидается на каждого неугодного. Его цели - мои цели. И они должны быть достигнуты.       —... Вы правы. Жаль, что господин Проде покинул нас так рано. Он был достойнешим из достойных, его смерть огорчила всех нас. Надеюсь, когда наступит время, он восстанет из пепла. И мир узреет того, кто имел все права купаться в крови глупцов. Он стал нам почти как брат.       —Брат, сестра, да хоть прабабка с прадедкой, плевать! Давайте уже просто условимся на том, что нам нужно, и будем работать так, как нужно, а не отсиживаться здесь как крысы в ожидании... Чего? Чуда? — Сандра усмехнулась. — Вы же сами говорили, что чудес не бывает? Забыли?! — Она встала, громко хлопнув ладонями по столу. Яростно отброшенный ею стул с скрипом прокатился по старым доскам, подняв столб покрывавшей пол пыли. Равнодушие сидящей перед ней фигуры было для Сандры оскорбительно. Собеседница даже не подняла голову, оставшись неподвижна, как статуя.       —... Хорошо, госпожа Сандра. Простите нам нашу медлительность. Вы правы, — покорно прошелестела фигура, слегка склонившись над столом, и люди в плащах у неё за спиной синхронно поклонились следом. — Мы просто... Хотим чтобы все прошло идеально. Но, видимо, отчаянные времена требуют отчаянных мер. И незамедлительных действий. Тем более, что, мне кажется, некто уже собирается нарушить наши планы.       —То-то же. Наконец-то додумались, — фыркнула Сандра, скрестив руки на груди. — Кто-то собирается нарушить ваши планы? А мне показалось, вы тут целыми днями торчите, что у вас все продумано до мелочей, — хмыкнула она, хрустнув костяшками. — И как же планируете избавляться от нежелательных преследователей?       Фигура какое-то время молчала. Затем она неожиданно поднялась - медленно и осторожно. Сандра никогда не видела её стоящей. Плащ делал силуэт женщины под ним бесформенным. Однако роста она была высокого - почти невероятно, так, что казалось, её голова упирается в потолок. А, может, то лишь густые тени смазывали границы.       —Избавляться от преследователей? Это скучно. Гораздо интереснее играть, — произнесла фигура беззаботно. Несмотря на тень улыбки в голосе, её губы остались неподвижны. — Я думаю, что нужно выбрать кого-то, кто натолкнет их на наш след. А затем... Из этого может получиться что-то интересное.       —Натолкнуть на след? Вы сумасшедшие? Это же рушит все планы! Никакого смысла! — Сандра снова всплылила, подавшись вперёд, словно желая ухватиться за воротник чужого плаща. — Вы буквально в пасть врага прыгаете! Я конечно же знала, что вы все не в своём уме... Я однозначно против! Это безумие!       В наступившем молчании одиноко горела разделяющая их свеча. Фигура неожиданно мягко наклонила голову.       —Госпожа Сандра, — прошептала она тихо, но без прежней хрипотцы в голосе. Низко и полно. Без угрозы, но мрачно. — Неужели вы не поняли, что это не предложение? И что ваше мнение здесь не учитывается.       Сандра застыла. Смятение в груди быстро сменилось волной безудержного гнева при виде чужого равнодушия.       —Ах ты сумасшедшая тварь! Да как ты!..       Она не успела ничего сказать - один из мужчин в плаще быстро схватил её со спины, безжалостно сжимая горло. Сандра, хрипя и вырываясь, под его тяжестью осела на пол, удерживаемая за руки и ноги сразу несколькими людьми. Яростный огонь в её глазах разгорался все сильнее, прежде чем она увидела, как главная фигура в плаще направляется к ней. Каждый шаг - бесшумный. И свет клинка в руках заставил Сандру оторопело застыть.       —В вас столько огня, госпожа Сандра. Даже на пороге смерти. Уверена, ваш свет станет для них идеальной путеводной звездой, — Сандра тяжело дышала, когда помимо равнодушных губ смогла увидеть горящие чёрные глаза, смотрящие из-под тени капюшона, как из пасти бездны. — Идеальная кандидатура. Ваша жертва не будет напрасной.       —О-остановись немедленно... П-подожди... Нет... Нет!       Пронзительный крик ворона заглушил болезненный вопль, сотрясший предрассветную тишину безлюдного Целлиана.