Драбблы по HSR

Так с едой: первые куски глотаешь из жадности и голода, а удовольствие приходит позже, к десертной рюмке. Так с Сандеем: первый его сиятельный-чистенький-изящный оргазм для утоления потребности, следующие за ним – для смакования. В оптике Галлахера любое проявление организма было историей со своей завязкой, кульминацией и развязкой, после последней точки наступала скукота, куда лучше было раз за разом перемешивать главы: думаешь, финал? Привет, пташка, ты на первой странице; и удивленные эти глаза, уже изрядно заплаканные, и приоткрывшийся рот были лучшей наградой писателю, составлявшему летопись весьма скабрезного характера. За слоем повествования о проигранной борьбе за честь и достоинство (дальше скучные главы о мести, дальше негодяй повержен, добро торжествует, грустно позевывая) скрывался куда как более интересный пласт глубоко запрятанных, завязанных в узел, задушенных, зарытых в землю с платочком в пасти, чтобы и постмортем не проговорились, потребностей и подробностей. Спина Сандея, распростертого на коленях Галлахера, представляла собой чистый лист с несколькими помарками писательского раздумья: укусы, ожог, заживающий рубец раны от столкновения с той конечностью зверька, что была оборудована не только любопытством, но и острым шипом. Так и призывала начать новый абзац. С чем именно? Взять хотя бы крылья, так позабавившие Галлахера в первую настоящую встречу; крылья, в молве народной созданные для полета колких команд, атрибут неземного, на деле оказались одной сплошной эрогенной зоной (есть ли у нее свой мем?); взять в прямом смысле, в руки, натянуть, сжать, стиснуть, выкрутить перья, взъерошить против хода и тут же пригладить обратно, не выпуская. Некоторые находки исчезают как значимое событие от одного факта обнаружения, испаряются с досадным “пфф”, но не эта. Эту хочется смаковать. – Нет, – простонал Сандей, от манипуляций очнувшись от короткого небытия, тех нескольких посторгазменных секунд, на которые мог расщедриться мир грез. Судя по тяжелому дыханию Сандея, зверек за его спиной все еще оглаживал растянуты до предела, в перламутровых потеках, вход. – Не надо… – Пиздеж. Ненадежный рассказчик дурной тон, пташка, этому приему лет больше, чем твоей мамке. Скажи что-нибудь интереснее. – Ты грязный, вшивый… – стон как красная строка. Интонационное богатство стонов и всхлипываний Сандея стоило всех хоров Гармонии. – Грязный, конечно. А ты не грязнее, если только что впустил в свою дырку четыре пальца, а, пташка? Четыре чертовски грязных пальца в разъебанную и обкончанную дырку, и ты берешь их с таким сладким прихлюпыванием, что даже у мема встает, как тебе такое? – Заткнись, заткнись, зат… – Сандей даже сам себя не обманывал, не говоря уж о зверьке, который так и ластился, пытаясь урвать кусок побольше от сладкого безумия. Галлахер не собирался затыкаться. Ему нравилось рассказывать. На обстоятельном пересказе того, в каком виде своего босса застали бы подчиненные и что бы захотели с ним сделать всей Пенаконией и не по одному разу, и во что превратилась бы его дырка, Сандей кончил снова; к движению пальцев присоединился один из тонких щупов, еще один ткнулся в рот Сандея, терся об язык и губы; Галлахер удерживал его за крыло, разворачивая к себе, чтобы видеть, как вскальзывает и выскальзывает фиолетовый отросток, оставляя на подбородке господина Чистенькие Руки потеки слюны и семени. Третий раз был посуху, как последний танец преступника на электрическом стуле. Четвертый – под сладкое хныканье и неразборчивые мольбы, больше похожие на просьбу о продолжении. Следующий. Следующий. Следующий. – Механика сна так славно сделана, правда? В минуту настоящей опасности сновидец всегда пробуждается, даже если речь идет о сне во сне. Это дефолтный защитный механизм, вбитый в вас, гармонистов, как коленный рефлекс. Но раз за разом, пташка, каждый раз, когда я тебя встречаю, ты и не думаешь просыпаться. А это значит… Сандей оставался лежать неподвижно, поджав колени к груди и обхватив их руками, но уже достаточно окреп, чтобы поддержать беседу. – Если я еще раз тебя встречу, я тебя убью. – Когда я еще раз тебя встречу, пташка, мы оба будем очень рады. Он имел в виду себя и зверушку, и уходил в разлом между слоями сна, усмехаясь, но “возможно”, прилетевшее ему в спину, в кои-то веки было брошено наверняка. Как точка с запятой вместо точки с абзацем.