Драбблы по HSR

Для подобного существовал стыдливый термин «заниматься любовью», почерпнутый для деликатных разговоров из романа, который так любила Байхэн. То, что для рядового было еблей или перепихом, сексом для офицеров, привыкших оттопыривать мизинчик, и половой связью для языка бланков, для деликатных ситуаций было любовью, занятием ей, деятельным или благоговейным, почти молитвенным. Так, по крайней мере, он представлял – в своей бестолковой голове – близость со старейшиной видьядхара. Недосягаемым. Холодным, как полоска звездного света, отрезающая три часа ночи от четырех через блеклую линзу иллюминатора. Совершенным, как статуя, с крошечными помарками жизни, делающими из простой статуи шедевр. Но, положа руку на сердце, иначе, чем еблей, это назвать было нельзя. – Тебе нравится, правда? Тебе нравятся его пальцы? Сожми их крепче, будь хорошим мальчиком для меня. Сожми их так, как сожмешь его хер, покажи ему, как сладко ты умеешь скакать на хуе, мой красивый. – Нраааавится, – кошачье мурлыканье старейшины вибрирует во всем теле, и Цзин Юань чувствует его пальцами, всем собой, каждой натянутой струной души. Дыхание Инсина он тоже чувствует. От Инсина пахнет костром, железом и – немного – вином. Его присутствие в каждом из долгожданных единений Цзин Юань старается вывести за скобки; это он, его возлюбленный старейшина – и что-то не такое важное, но скобки не замыкаются, и верно подобранная стратегия ломается в пальцах, как стебель тигровой лилии. Старейшина принял букет, сказал, что цветы свежи, значение их поэтично, а у Цзин Юаня хороший вкус. Инсин не сказал ничего, только хмыкнул, оглянувшись через плечо, расплылся в раздражающе-покровительственной улыбке, бросил ее, как бросают фрисби малышу-лисенку. Играй, мол, дурачок. Отчего-то было все равно важно, что и он заметил. Отчего-то Инсин задержал на нем взгляд так надолго, что пришлось отвернуться. Главное, что старейшина благосклонен, пусть и забыл цветы на низком чайном столике (Инсин бросил их в резервуар с водой, перечерченной рыбьими тенями – сделал, как и все вне работы, небрежно). – Нравится, ты нравишься, давай же, сильнее, ну давай же, ну же, – повторял старейшина, дублируя просьбу языком точек и тире на спине Цзин Юаня. – Не заставляй даму ждать, – жарко выдохнул ему в лицо Инсин, – или замечтался не о ней? Это была неуместная шутка. – Хватит, – прошипел старейшина и вцепился зубами в шею Инсина; кровь пахла свежо, кисло, будоражаще. Отчего-то хотелось попробовать ее на вкус, будто бы для того, чтобы убедиться, что сегодняшняя ночь существует, как и все те, счетные, до нее, ночи обладания вожделенным. – Ты его отвлекаешь. Займись мной. Инсин потянул старейшину за волосы, намотал темную гриву на руку, заставляя выгнуть шею и стиснуть пальцы Цзин Юаня. Святотатство. Так нельзя, нет – невозможно, неправильно в каждом из смыслов. И эта блаженная улыбка на тонких, бледных губах – тоже неправильная. – Займусь. Мы оба тобой займемся. Твоей блядской дыркой, А-Фэн. Он не бросал слов на ветер, этот грубоватый ремесленник, близорукий во всем, что не касалось работы. Ни слов, ни партнеров, даже случайных; когда они оба оказались внутри, в блаженном, тугом, сладком жаре, Инсин придержал рукой талию Цзин Юаня, побуждая ловить темп – толчок, сильнее, медленнее, полнее, до сладкой темноты перед глазами. Скольжение внутри было скольжением друг об друга; Цзин Юань чувствовал его по всей длине, его возмутительную твердость, то, как он каждым своим движением подчиняет старейшину, заявляет свои права. – Ты хорошо стараешься. Ты так хорошо стараешься для меня, – проговорил Инсин над его ухом за два удара сердца от оргазма, и мир облетел на пол несколькими красными лепестками. Сотни лет Цзин Юань был уверен, что слова эти принадлежали не ему. Людям, даже долгоживущим, свойственно себя обкрадывать.