Глубина прогиба

Вторая неделя началась с тупой, ноющей боли в икрах, которая не проходила даже после сна. Как собственно и во всём теле. Антон просыпался под вой будильника, спускал ноги на холодный кафель и первые несколько шагов делал, морщась и прихрамывая. Мышцы болели уже не остро, как в первые дни, а глухо, фоново — словно тело смирилось с нагрузками и просто напоминало о них постоянно. Весы показывали минус четыреста, минус триста, минус пятьсот граммов. Жир уходил медленно, но верно, и Павел, записывая цифры в планшет, иногда даже хмыкал одобрительно. Бассейн, ходьба, зал, процедуры — всё это превратилось в рутину. Антон уже не думал о каждом движении, тело само помнило последовательность: сто шагов с высоким коленом, пятьдесят махов, двести захлёстов, сто прыжков, триста метров кролем. Он делал это на автомате, иногда проваливаясь в какое-то отстранённое состояние, когда боль и усталость становились просто фоном, а мысли улетали далеко — к хозяину, к дому, к той жизни, которая ждала его после лагеря. Антицеллюлитный массаж через день всё так же выматывал, но кожа уже не была такой болезненной — жир стал мягче, податливее, и массажист хвалил его: «Хорошо идёт, парень. Ещё пара недель, и целлюлит сдастся». Озонотерапия — ещё три сеанса на неделе — оставляла после себя красные точки и чувство жжения, но Антон привык и к этому. Он лежал на кушетке, смотрел в потолок и представлял, как иглы разбивают его жир, как он уходит, растворяется, исчезает. Растяжку на этой неделе Алексей Сергеевич вёл трижды. И каждый раз, когда он входил в зал, Антон замечал то, чего не видели другие: хозяин выглядел уставшим. Не просто уставшим после дороги — измотанным. Под глазами залегли тени, которых не было раньше, движения стали чуть медленнее, а голос, хоть и оставался твёрдым, иногда звучал глуше обычного. Антон смотрел на него во время упражнений — украдкой, боясь быть замеченным, — и внутри всё сжималось от тревоги. Что-то было не так. Хозяин не говорил, не жаловался, но Антон чувствовал: ему плохо. На третий раз, после двух часов растяжки, когда парни уже потянулись к выходу, Алексей Сергеевич вдруг сказал: — Антон, задержись. Антон замер, чувствуя, как сердце пропускает удар. Павел вопросительно посмотрел на хозяина, но тот едва заметно качнул головой, и тренер вышел, закрыв за собой дверь. В зале стало тихо. Только шум дня за окнами и их дыхание. Антон стоял посреди матов, босой, в мокрой от пота футболке, и смотрел на хозяина. Тот сидел на скамье у стены, уперев локти в колени, и выглядел так, будто эти два часа растяжки высосали из него последние силы. — Антон, — сказал он, и голос его был усталым, лишённым привычной твёрдости. — Я сегодня не останусь до вечера. Я очень устал и чувствую себя не очень хорошо. У Антона внутри всё оборвалось. Он сделал шаг вперёд, не зная, можно ли подойти ближе. — Хозяин, что с вами? — его голос дрогнул. — Вы заболели? Может, вам врача? Алексей слабо усмехнулся, покачал головой. — Нет, зайчик. Просто устал. Работа, дорога, недосып. Ничего серьёзного. Он полез в спортивную сумку, стоявшую у скамьи, и достал аккуратно сложенную футболку — серую, мягкую, явно ношеную. — Я привёз тебе свою футболку, в которой ходил эту неделю. С той, наверное, уже запах выветрился. Антон взял её обеими руками, как величайшую драгоценность. Поднёс к лицу и вдохнул — глубоко, жадно. Запах был слабым, но он был. Тёплый, чуть горьковатый, с нотками его одеколона и чего-то неуловимого, что Антон мог назвать только одним словом: «хозяин». Он прижал футболку к груди и почувствовал, как глаза защипало. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, хозяин. Потом, помедлив, он поднял глаза и, запинаясь, спросил: — Хозяин, можно… можно мне вас попросить об одолжении? Алексей поднял бровь. — О чём? — Вы не могли бы… привезти мне блокнот и ручку? — Антон говорил быстро, боясь, что его просьба покажется глупой или неуместной. — Я… я хочу записывать. Что со мной происходит. Что я чувствую. И… и письма вам писать. Не чтобы отдавать, просто… чтобы было. Алексей смотрел на него несколько секунд, и в его уставших глазах что-то потеплело. — Привезу завтра же, — сказал он. Антон замотал головой, делая шаг ближе. — Нет, хозяин, пожалуйста. Отдохните завтра. У нас нет тренировки по растяжке тут — отлежитесь. А послезавтра привезёте. Я подожду. Главное, чтобы вам стало лучше. Алексей замер. Он смотрел на Антона — на его встревоженное лицо, на то, как он сжимает футболку, прижатую к груди, на то, как его брови заломились домиком от беспокойства. И в этом взгляде было столько искренней, бескорыстной заботы, что у него самого что-то перевернулось внутри. Его мальчик. Его уставший, измотанный, голодный мальчик, который сам едва держался на ногах, сейчас думал не о себе — о нём. О том, чтобы ему стало лучше. Алексей встал, сделал шаг и обнял Антона. Крепко, прижимая к себе, чувствуя, как тот вздрагивает от неожиданности, а потом обмякает, доверчиво льнёт, утыкается носом в его плечо. Ладонь легла на затылок, пальцы зарылись в отросшие волосы, начали трепать — ласково, по-хозяйски. Антон зажмурился, чувствуя, как тепло разливается от этого простого прикосновения. Алексей чуть отстранился, взял его лицо в ладони, заглянул в глаза. Потом наклонился и поцеловал в лоб — долго, нежно, закрыв глаза. Антон замер, боясь дышать, боясь спугнуть этот момент. — Хорошо, — сказал Алексей, отстраняясь. — Я отдохну завтра. А послезавтра привезу тебе блокнот. И ручку. Пиши, зайчик. Пиши всё, что чувствуешь. А когда вернёшься домой, дашь мне почитать. Если захочешь. Антон кивнул, не в силах говорить. В горле стоял ком. Хозяин не просто услышал его — он понял. Он принял эту просьбу как что-то важное, как ещё одну ниточку, связывающую их. Алексей ещё раз потрепал его по волосам, взял сумку и пошёл к двери. У порога обернулся. — Работай, толстячок. Скоро увидимся. — Да, хозяин, — выдохнул Антон. — Спасибо. Берегите себя. Дверь закрылась. Антон остался один в пустом зале, прижимая к груди серую футболку. Он поднёс её к лицу и снова вдохнул — теперь уже спокойно, не жадно, а благодарно. Запах был слабым, но он был. И он будет с ним всю эту неделю. А послезавтра у него будет блокнот. И он сможет писать. Всё, что чувствует. Всё, о чём мечтает. Всё, что хочет сказать хозяину, но не решается вслух. Он вышел из зала и пошёл в свою комнату, чувствуя, как внутри, несмотря на усталость и боль, разливается тепло. Хозяин устал. Хозяину плохо. Но он всё равно приехал. Привёз футболку. Обнял. Поцеловал в лоб. И пообещал привезти блокнот. Антон лёг на койку, укрылся старой футболкой хозяина, а новую положил под подушку — на смену. Закрыл глаза и улыбнулся. Он выдержит. Ради него. Ради них. Ради того, чтобы однажды написать в блокноте не «я скучаю», а «я дома».