Глубина прогиба

Я не помню, как дошёл до комнаты для посещений. Ноги были ватными, руки дрожали, а живот… живот просто горел. Не мышцы — вся передняя поверхность туловища от рёбер до паха превратилась в один сплошной очаг боли. Утром Павел гонял в бассейне: кардио-интервалы до темноты в глазах, а потом целый час пресса прямо в воде. Я думал, что умру, когда он заставил делать подводные скручивания — вода сопротивлялась, и каждое движение вырывало стон из груди. После завтрака — зал, два часа только пресс. Скручивания с отягощением, подъёмы ног в висе, планка с блином на пояснице. На третьем подходе я уже не мог втянуть живот — мышцы просто отказывались слушаться, и я висел на турнике, как мешок с песком, пока Павел не рявкнул: «Работай, Антон! Живот подтяни!» Я подтянул — и чуть не закричал от боли, пронзившей низ живота. После обеда — снова бассейн. Два часа аквааэробики, и снова пресс. Волны животом в воде, подъёмы коленей, «велосипед». Каждое движение отдавалось в мышцах так, будто их резали тупым ножом. Я вылез из воды, дрожа всем телом, и едва доплёлся до раздевалки. А потом были процедуры. Озонотерапия — медсестра сегодня особенно долго водила иглами по нижней части живота, там, где у меня самый упрямый жир. Я лежал, сжимая зубы, и чувствовал, как каждая игла оставляет после себя тупое, ноющее жжение. А потом массаж. Массажист, видимо, получил особые указания, потому что работал только над животом. Его пальцы вдавливались в мою плоть, мяли, раскатывали складки, и я уже не стонал — я кричал. Вцеплялся в края кушетки, слёзы текли по щекам, а он всё мял и мял, приговаривая: «Терпи, парень, жир старый, глубокий, его надо разбивать». Когда он закончил, мой живот был красным, горячим, и каждое прикосновение даже воздуха отзывалось болью. Павел повёл меня не в комнату, а куда-то ещё. Я не спрашивал — не было сил. Просто брёл, держась за стену, и мечтал только об одном: упасть и не двигаться. Когда дверь открылась и я увидел хозяина, внутри что-то ёкнуло. Он здесь. Он ждал. Я попытался преклониться перед ним, пытаясь показать мою благодарность, за его присутствие тут и сейчас, но мир поплыл. Ноги подкосились, и я начал падать вперёд, уже представляя, как встречусь лицом с полом. Но его руки подхватили меня — сильные, надёжные, — и бережно уложили на диван. Я лежал, раскинув руки, и чувствовал, как всё тело ноет, а живот пульсирует отдельной, острой болью. Каждый вдох отдавался в мышцах пресса, и я старался дышать поверхностно, чтобы лишний раз не напрягать их. — Я знаю, у тебя был очень тяжёлый день сегодня, — его голос звучал откуда-то сверху, и в нём было понимание. Ни упрёка, ни жалости — просто знание того, через что я прошёл. Я почувствовал, как он задирает мою футболку, обнажая горячий, красный, воспалённый живот. Его ладонь легла на него — просто легла, почти невесомо. Но даже от этого лёгкого прикосновения по телу пробежала судорога боли. Я застонал — тихо, жалобно, не в силах сдержаться. Мне было стыдно своей слабости, но я ничего не мог поделать. — Что, даже так болит? — в его голосе послышалось сочувствие. — Хорошо тебя погоняли сегодня. Его ладонь двинулась — нежно, почти невесомо, поглаживая мою горячую, воспалённую кожу. Я чувствовал каждое прикосновение как облегчение и боль одновременно. Это было странно: его рука приносила успокоение, но сама кожа была настолько чувствительной после всего, что даже ласка отдавалась болью. А потом он наклонился, и его губы начали целовать мой живот. Легко, аккуратно, едва касаясь. Он целовал каждый красный след, каждую точку от игл, каждую складку, разбитую массажистом. Я лежал, не в силах пошевелиться, и слёзы текли по вискам — не от боли, а от переполнявшей меня благодарности. После такого ада, после целого дня, когда моё тело только и делало, что страдало, он прикасался ко мне с такой нежностью, будто я был сделан из хрусталя. Он выпрямился, наклонился над моей головой и сказал, глядя мне в глаза: — Вот так ты должен выкладываться каждый день. И только так будет результат. Я кивнул. Сил говорить не было, но я понимал: он прав. Только так. До изнеможения. До дрожи. До слёз. Он отошёл к столику и вернулся с чашкой, от которой пахло травами — горьковато, но успокаивающе. — Это нужно выпить. Поможет за ночь телу восстановиться. Я жалобно застонал, понимая, что придётся сесть. Одна мысль о том, чтобы напрячь пресс, вызывала ужас. Он улыбнулся — тепло, по-доброму, — и погладил меня по голове. — Я помогу, зайчик. Вижу, пресс у тебя мёртвый. Одной рукой он обхватил мою спину и сильным, но плавным движением помог мне сесть. Даже без собственного напряжения смена положения заставила мышцы живота отозваться острой вспышкой боли. Я застонал, зажмуриваясь, и почувствовал, как его руки держат меня, не давая упасть. Мои собственные руки дрожали так, что я не смог бы удержать кружку. Он держал мою спину одной рукой, а второй поднёс кружку к моим губам. Я пил маленькими глотками, чувствуя, как тёплая, горьковатая жидкость скользит в горло, как тепло разливается внутри. Это было унизительно — быть таким беспомощным, — но в его руках я не чувствовал стыда. Только благодарность. Потом он уложил меня обратно на диван — так же бережно, — и снова вернулся к моему животу. Его ладонь легла на горячую кожу, пальцы погладили, поколыхали мягкий жирок, потрогали воспалённые места. Я снова застонал — теперь уже громче, не в силах терпеть. Каждое прикосновение было как удар током по оголённым нервам. — Хозяин, — прошептал я, с трудом ворочая языком, — у меня очень сильно болит живот. Умоляю, не могли бы вы его не трогать? Он тут же убрал руку. В его глазах не было ни раздражения, ни разочарования — только понимание и нежность. — Конечно, милый. Ты сегодня большой молодец. Давай дадим твоему пузику покой. Я взял его руки — те самые, которые только что касались моего измученного живота, — поднёс к своему лицу и поцеловал. Прижался к ним щекой, вжался лицом, вдыхая его родной запах. Слёзы текли по щекам, но я не плакал — просто лежал, держась за него, как за единственную опору в этом мире боли и усталости. Его руки пахли домом, заботой, безопасностью. И я держался за них, боясь отпустить. Он посидел так несколько минут, позволяя мне прийти в себя. А потом, не спрашивая, поднял меня на руки — легко, как ребёнка, — и понёс. Я обхватил его шею, уткнулся носом в его плечо и закрыл глаза. Я не видел, как мы шли по коридору, как он открыл дверь моей комнаты, как уложил на койку и укрыл одеялом. Я только чувствовал тепло его рук, его запах, его заботу. — Спи, зайчик, — прошептал он, целуя меня в лоб. — Завтра будет новый день. Но сегодня ты заслужил отдых. Я хотел ответить, но сил не было. Я только сжал его руку — слабо, благодарно, — и провалился в тяжёлый, без снов, сон. Его рука ещё какое-то время была в моей, а потом он осторожно высвободился и ушёл. Но я уже не чувствовал этого. Я спал, и впервые за весь день мне не снилась боль. Только тепло. Только его запах. Только покой.