Laissez passer, laissez faire

Топтыгин 3-й с кошачьей приязненной ленцой вытянул руки перед собой на деревянном широком столе, посжимав пальцы в кулаки, с продолжительным мычанием потянувшись. Его карманные часы, которые он по обыкновению прятал в своём мундире, показывали вторую половину дня, а мыслящий кулаками, членом и неразрушимой к водке печенью обещавший разложить полковника в его же доме трущобный ублюдок всё не являлся. Несмотря на его впервые показавшееся медведю как никогда блаженным отсутствие длиною уже в пятнадцать минут, по хребту Топтыгина 3-го неприятным разрядом прокатилось осознание, что дело одними лишь минетами не ограничится, и что Топтыгин 1-й в любой момент захочет "внести поправки" в их давно устоявшийся негласный обет, если ему только придёт в голову. Скованного по всем четырём лапам и пасти цепями закона и собственных целей полковника утешала лишь слабая надежда, что майор окажется также брезглив на его телосложение, как и смел на переходы на личности и их недостатки, и не пустит дело дальше его глотки. Первый пункт почему-то с циничной тоской колет медведя в душу. Очень слабая надежда. Полковник вытащил из лежащей в правом верхнем углу стола стопки лист бумаги и с сосредоточенным видом раскрыл перед собой, подняв в воздух ещё больше и без того летавшей по всей его берлоге летней пыли. За всё воеводство у его степенства Топтыгина 3-го настоящих обязанностей, вообще-то, никогда не было. Просто перебирание, а потом уничтожение челядских докладов было его уже давней привычкой, вроде как постоянно приставлять букву "с" к каждому слову в разговоре с окружающими, или во время поедания дарованной ему челядью свиной туши всегда начинать с мягких мест, да и в целом помогало ему отвлечься от своего незавидного положения в, казалось бы, высших кругах. Осёл наставлял ему не отвечать на поступающие жалобы простой лесной твари — laissez passer, laissez faire, помните? — но немногие из них по-прежнему надеялись на восторжествование Правды, и нет-нет, да подсовывали медведю под дверь свои бумаги. Вот только на их душеизлияния ответы не приходили. Топтыгин 3-й с задумчивостью натянул пальцем обратно на нос сползшие было очки. В раскрытом им листе какая-то клуша жаловалась на "выворачивающего и губящего всё и вся, что окажется в его досягаемости" Топтыгина 1-го, резанувшего её дорогого сыночку за отказ того выдать место припрятанного состояния, пожравшего всех до единого её нововылупившихся цыплят в курятнике, забившего их единственную корову, а после чуть не надругавшегося над старшей дочерью, да мамаша вовремя подоспела с припрятанным золотом, словом, совсем житья нам от вашей двойной политики не стало, в конце поставив неожиданно прямой, лишённый всякого выдавливания жалости, вопрос; "Долго ещё погибать нам по Вашей милости?". В сознании медведя вдруг что-то отозвалось, щёлкнуло, точно щёлкал своими когтистыми пальцами его высокостепенство Лев, приказывая беспринципному и жаждущему насилия выродку Топтыгину 1-му расправиться с неугодным здесь и сейчас. Точно рождаемая мятежником пропагандистская идея, что всё равно будет раздавлена бетонной плитой лицемерия и лжи, сброшенной властями. До полковника не сразу дошёл оглушительный шелестящий звук комкаемой им в кулаке бумаги. Не сразу дошла тупая ноющая боль в натёршихся острыми краями бывшего доклада кожаных подушечках, его нарастающее горловое клокотание, норовившее вырваться из сжатых зубов с губами и вылиться в нервический смех. Это так наивно. Это так, чёрт побери, глупо. Как будто только он один что-либо решает. Как будто его не отстранили практически от всех обязанностей воеводы в угоду более подвижному, жестокому и алчному ходячему надгробию карьеры полковника, маячившему в поле зрения Топтыгина 3-го, точно петля виселицы. Как будто он может попереть против законов, подписанной облезлой африканской кошкой и заранее составленных — смешно и больно, — Ослом. Осознавать, что ты вообще ничего не решаешь — невыносимо. Когда приступ поутих, Топтыгин 3-й швырнул очередной бессчётный комок бумаги в стоявшее у двери берлоги деревянное ведро и устало уронил морду в лапы. За большим прямоугольным окном его обители ослепительный дневной свет успел смениться серой предгрозовой мрачностью и тяжело вздохнувший, со скрипом вставший с насиженного стула полный меланхолией полковник уже был уверен, что раскладывать его сегодня никто не будет, как вдруг в унисон с прокатившимся по лесу раскатом грома, с оглушительным треском впечаталась в стену выбитая тяжёлым мощным сапогом Топтыгина 1-го дверь, впуская в тёплое жилище зябкий ветер, раскидавший по берлоге лежащие на столе Топтыгина 3-го докладные бумаги. Полковник никогда не закрывал дверь на засов для подобных встреч. — Северный ветер разыгрался, поди? — с добродушностью соседа пробасил майор, глядя, как его личный живой половик кинулся собирать разлетевшиеся бумажки, — Подумал вот-с переждать непогоду у тебя, не под ливнем же к себе через километр тащиться?.. Топтыгин 1-й лгал, и Топтыгин 3-й отлично это понимал. Они оба прекрасно понимали, для чего майор притащился в берлогу полковника, и чем тот будет обязан "почевать" вынужденного гостя. Сидящий на коленях спиной к другому медведю Топтыгин 3-й ничего не ответил, пропустив часть предложений из-за колотящего в висках сердца от переворачивающей всё его нутро бессильной ненависти и страха, когда Михайло Иваныч с оглушительным грохотом закрыл входную дверь, выбив звонко отскочившую по деревянному полу стальную петлю, заставив единственный в жилище щит от холода покоситься. Когда будто нарочно замедляет свою привычную быструю походку и медленно обшагивает склонившегося над бумагами третьего Топтыгина, отчеканивая каждый свой шаг стальным бряцанием шпор, точно отсчитывая последние минуты до неизбежного и унизительного. Бадумц. Брязг. Брязг. Бадумц. Ещё и его ничем не прикрытый затылок взглядом сверлит, дьявол, точно голодный коршун целится глазами в прогуливающуюся по лужайке стаю кур, прежде чем упасть на них камнем с небес. Словно языком облизывает этим взглядом пульсирующие виски полковника, оставляя крупные дорожки ледянящей кожу под шерстью слюны. Или это крупная обильная струйка пота катилась с напряжённой макушки медведя в очках. Топтыгин 3-й всё равно не был в состоянии о чём-либо думать. Топтыгин 1-й молча насыщался бесправностью и забитостью третьего Топтыгина. Или просто ждал, когда он закончит подбирать с пола доклады, часть из которых просто безучастно лежала в лапах внезапно раскисшего толстяка. Последовавший с деланным командующим тоном окрик продырявливает купол прострации медведя оглушительным выстрелом. — Ты там уснул, что ли, полковник?!! Крупно вздрогнувший и вернувшийся в реальность Топтыгин 3-й находит в себе самообладания собрать оставшиеся листы бумаги, когда наконец переставший стоять у него над душой майор продвинулся дальше в жильё, и водворить заново собранную стопку обратно на стол, с кряхтением тяжело поднимаясь с ноющих колен. Играемые с медведем шутки его же избыточного веса становились неумолимо всё острее и болезненнее. Не успел третий Топтыгин утереть со лба обильное скопление неожиданно холодной жидкости, как вдруг в размеренные звуки дождя снаружи берлоги вновь вмешалось знакомое бряцание, вынудив полковника повернуть голову на источник звука; опёршийся боком о стену Топтыгин 1-й снимал по очереди свои сапоги и, не стараясь их даже хоть как-то аккуратно сложить, просто с гулким стуком кидал рядом с собой, не слишком беспокоясь об оставшихся от их кожаных твёрдых подошв грязевых следов на чистом деревянном полу, судя по всему, теперь не только его тёзки, дома. Топтыгин 3-й всё с тем же подавленным безмолвием наблюдал, как его насильник и просто беспринципная скотина, расправившись с мундиром, водружает его на висевший невысоко над книжным шкапом оленьи рога на деревяшке, в которых устроился прикреплённый к ним тёмный медный подсвечник с крупной восковой свечой в нём — приятный предмет интерьера, подарок и просто память Топтыгина 3-го о его давно почившем отце, — точно на ржавый гвоздь заместо вешалки в своей неряшливой берлоге, и рога с треском накреняются под тяжёлой лапой майора. Порча вещи в доме третьего Топтыгина разбудила кое-какое давно похороненное им чувство с момента вступления на воеводство. Злость. Чистейшего вида злость, грозящая вылиться в натуральное насилие, и никакие моральные устои испытывающего её и правила не смогли бы предотвратить катастрофические последствия этой злости. По этой злости полковник, на самом деле, очень скучал. В каждом живом существе живёт эгоист, но Топтыгин 3-й готов поклясться — да простит его Господь, если это грешно, — своей родной матушкой-потаскушкой, оставившей его в то время на попечение нанятой к ним в дом кормилице, что эгоиста в трущобном самозванце Топтыгине 1-ом на три четверти больше. Топтыгин 3-й такое же живое существо со своими потребностями, как и все остальные, в нём живёт такой же инстинкт самосохранения, как в тех же забитых и глубоко раздавленных действительностью их положения лесных созданиях, коих в высших кругах в разговоре называют просто лесными мужиками, его как и всех объединяет одно — страх за собственную шкуру. Если бы он был глупым — начал спорить и пререкаться с Топтыгиным 1-м. Был бы смелым — пожаловался его высокостепенству Льву на майора за изнасилование. Был бы отчаянным — поднял лапу на Михайло Иваныча, или вовсе убил в своей же берлоге, пустив когти ему глубоко в глотку. Был бы умным — не открывал рот в ответ на пьяные провокации первого Топтыгина в тот тысячекратно проклятый им вечер. Был бы равнодушным — не замечал, что при одном лишь появлении вечно пьяной и очень, очень бесчеловечной скотины у него подгибаются колени, а глаза застилает пелена гнева и страха. Но он всё тот же полковник Топтыгин 3-й; где-то умный, где-то кроткий, слишком гордый, чтобы покориться этому окончательно, но слишком боязливый, чтобы что-то предпринять. Знание своего места — плата за своё высокое положение и жизнь под кровом. И третий Топтыгин сделает всё, чтобы не лишиться этого самого крова. Точно не по своей воле толстый медведь впивается когтистыми пальцами себе в мясистую ляжку под панталонами и вспыхнувшая было минуту назад злость постепенно отходит от него, когда под его подушечками сквозь рваные дыры на белоснежной ткани просочилось тёплое и влажное, уступая место холодному здравомыслию. Он ПРИМЕТ своё место. — Раздевайся, — прогремевший, точно гром среди ясного неба, командующий бас Топтыгина 1-го вырывает крупно вздрогнувшего полковника из его самокопаний обратно в реальность. — А?.. — толстый медведь в очках поднимает потерянный взгляд и мельком увиденное им на совсем короткий миг коробит его, точно покрытая кричаще-красной кровью куча трупов, прежде чем он переводит взгляд куда-то на стену. Полностью обнажённый трущобный самозванец теперь хозяйски восседал напротив него, вальяжно положив руки горизонтально друг от друга на спинку полковничьего широкого дивана, крупные яйца тяжело лежали на сведённых вместе мощных ляжках, а на левом бедре лежал его длинный тонкий член, точно спящая змея, изредка вздрагивающий на конце от кровяных толчков. Нет, Топтыгин 3-й не делал вида, что не заметил. Просто ему не хватало духу посмотреть — слишком гордый, чтобы покориться этому окончательно, — на обладателя этих тёмных глубоких глаз, этих размеренно поднимающихся на вдохе и опадающих на выдохе рельефных мышц широкой груди, этого одновременно уместного и неловко смотрящегося на коренастном теле тяжёлого, жёсткого — далеко не жирного, — живота, налитых силой крепких плеч с предплечьями, толстых мощных ляжек, под слоями мяса которых при раздвижении ног можно было увидеть очертания мышц, переходящих в мощные икры и плавно — к самим крепким ногам, а те — к жилистым широким ступням, чьи игривые перебирания когтистыми пальцами так и норовили ухватить взгляд твёрдо отпирающегося полковника. Да, тело Топтыгина 1-го, эта вызывающая множество противоречивых чувств туша гадкого, тысячекратно гадкого и беспринципного гниды — было подобно чёртовому искусству, если полковник за всю свою жизнь царским увальнем ещё что-то помнил касательно искусства, и никакие гневные отрицания внутри несчастного медведя в очках уже не смогли замять эту так невовремя всплывшую мысль. — Меня плохо слышно? РАЗДЕВАЙСЯ, — первый вопрос Михайло Иваныча звучит для полковника будто издалека, но от последовавшего за ним его же незверского рявка он едва не встаёт по стойке смирно. — Что?.. — третий Топтыгин беспомощно озирается вокруг себя и не без удивления обнаруживает у себя на пальцах правой лапы и ляжке мазки своей же крови, — Почему, мы же догаваривались на минье... — Я хочу попробовать новое, — не меняет командирского, на самом деле уже деспотичного тона, майор, убрав руки со спинки дивана и переместив их на само сиденье, нетерпимо вцепившись когтями в его края и подавшись туловищем слегка вперёд, точно готовясь встать и задать тормозному толстяку трёпку, — Раздевайся до гола, как это сделал я, и ко мне на колени, не томи, ей богу! Казалось, только окрик Михайло Иваныча и нужен был третьему Топтыгину для действия; полковник спешно бряцает шпористыми сапогами к письменному столу, куда намеревался сложить свои одежды — поиск вешалки отнял бы время, — и принялся за пуговицы своего тяжёлого от количества наград мундира, толстыми когтистыми пальцами правой лапы нащупывая пуговичную каёмку и левой лапой — продевая злочастную пуговицу в неё, пуговица за пуговицей освобождая свою целлюлитную, знатно пропотевшую за весь день тушу в складках и растяжках от мучительных оков деланных статности и благородства, пока наконец не водружает звенящий наградами снятый мундир на широкую столешницу. Топтыгин 3-й не видел лица восседающего сзади него на диване первого Топтыгина, но чувствовал, что тот сверлит его спину пристальным взглядом, и попытался более пластично нагнуться к своему сапогу, насколько это было возможно в его комплекции, но не вышло — при снятии своего левого сапога он довольно уж крупно нагибается и его отожранные брюхо, надбрюшные складки и грудь неумолимо провисают. — Чего кособочишься, я у себя в полку таких как ты, что ли, не видел? — с проглядывающейся надменностью в тоне окрикивает нервозно зашипевшего сквозь зубы медведя в очках майор, добавив каплю яда полковнику в и без того ненавистный ему процесс, увлечённо рассматривая тёмные когти на пальцах своей правой лапы. Сквозь них он разглядывает провисшие жировые отложения Топтыгина 3-го и лениво думает, что если вогнать в них когти, сжать в пальцах и с силой вырвать — останется огромная рваная рана и фонтанирующая из неё кровь. Толстяк раздражённо помотал головой, но отвечать было уже ни к чему; он покончил с сапогами и теперь они услужливо стояли у стола их хозяина. Меньше чем за минуту он также быстро расправляется с панталонами, освободив огромный зад, такие же потные мясистые ляжки и здоровые икры, на мгновение жалостливо осматривает изорванную его же когтями и испачканную в его же крови правую панталонину, прикидывая в мыслях, во сколько рублей ему обойдётся визит к портному — и кладёт их поверх мундира, преимущественно чистой стороной вниз. Навострившиеся уши Топтыгина 3-го улавливают укоряющее цокание языком сзади и уже полностью обнажённый медведь не без раздражения разворачивается полу-кругом к Топтыгину 1-му, чтобы узнать, что опять майору в нём не нравится. Развалившийся в его диване Михайло Иваныч, лениво покусывая зубами заусенец на указательном пальце левой лапы, многозначаще кивает и вскидывает бровями на маленьких размеров пенис и яйца под безразмерным брюхом и между жирными ляжками полковника и, увидев, как потерянно округлились глаза того и как он в бессильной злобе сжимает кулаки и пыхтит сквозь сжатые зубы, скалится в удовлетворённой своей выходкой усмешке, приоткрывая пасть и почти что смеясь. — Ты... — третий Топтыгин оскорбляется за своё униженное трущобным хамом достоинство, — Знаешь что, у меня есть ум в отличие от... — внезапно угрожающе зарычавший горлом сквозь оскаленные зубы медведь напротив него прерывает ответ полковника и его морда тут же принимает подавленную гримасу. Медведь в очках сглатывает и будто не своими ногами идёт к Топтыгину 1-му, когда вспышка молнии снаружи из окна берлоги на долю секунды покрывает его крепко сложенное тело белым отсветом, исчерчая тенями рельефные мышцы груди и живот. Майор приглашающе раздвигает ноги для удобства полковника, однако на его лице ни единого намёка на смягчение, и Топтыгин 3-й неловко шлёпается перед ним коленями о неожиданно холодный деревянный пол, без промедлений потянувшись своими толстыми пальцами к чуть привставшему члену Михайло Иваныча, однако и тут его прерывают; едва медведь в очках обхватил лапой жилистый липкий ствол, как Топтыгин 1-й с внезапностью кобры хватает третьего Топтыгина за глотку когтистыми пальцами левой лапы и с силой сжимает, до кашля и хрипа, вынудив толстяка выпустить чужой член. — Не тебе об уме растабарывать... — низко цедит похолодевшим тоном майор, склонившись над другим медведем и свободной правой лапой отвешивает третьему Топтыгину крепкую затрещину, так, что в темноте закрытых век он видит вспышки, — ...полковник, — низко и хрипло, медленно занося лапу для ещё одного удара, — Когда ты... — прерывается для затрещины, — уже научишься открывать своё хайло только для моего уда? Был бы... — затрещина, — умным, уже давно бы запомнил эту... — затрещина, — формулу... — затрещина, — а-н-на-ф-фе-м-ма-а!... Топтыгин 1-й снова заносит лапу, но, видя, как вываливший язык и почти не дышащий из-за сжимающих его глотку майорских когтей Топтыгин 3-й жмурит слезящиеся от нехватки кислорода глаза и забито прижимает к голове уши, пытаясь отвернуть голову вбок, словно это могло защитить его от побоев, останавливается. Висит так некоторые секунды, точно размышляя, опускает занесённую было для удара лапу, и его морда принимает более смягчённое выражение, грозясь превратится в циничный натянутый оскал, когда приоткрывший один глаз полковник видит в глазах майора над ним совершенно другой блеск. — Я хочу, чтобы он захотел тебя, — Михайло Иваныч бурчит менее сердито, даже с каким-то томным предыханием, встряхнув и потянув полковника за глотку к себе, чтобы его морда была напротив чужого, мягко лежащего на майорском левом бедре длинного, жилистого члена. Поймав непонимающе бегающий взгляд Топтыгина 3-го, едва воздерживается от новой затрещины и, схватив уд в свою правую лапу, грубо тычет обмякший орган в нос толстого медведя в очках, отчего тот с неуверенностью-брезгливостью морщит носогубные складки, — Потрогай, подрочи его, обхвати его своей жирной потной лапой, — три последние слова он с пассивной агрессией процеживает, неохотно ослабляя хватку, но не разжимая когтей на толстой шее полковника, чтобы тот хватил немного воздуха перед "работой", и тот приглушённо кашляет от по-тихоньку подкатывающего к нему желанного кислорода, — Возбуди его, сделай его твёрдым и горячим, чтобы он стоял, точно кол в поле, ей-й б-бог-гу-у...! — Топтыгин 1-й уже неприкрыто воет сквозь сжатые зубы от распаляющих его изнутри желания и ненависти к его вечно зажатой и медлительной тёзке, когда тот с какой-то осторожностью загребает мягкий ствол в лапу и приподнимает подослабший от бесконечного ожидания обслуживания орган, — Сделай так, чтобы я желал трахать тебя в твою жирную горячую глотку, н-ну-у!! От затылка по хребту Михайло Иваныча внезапно прокатывается разряд наслаждения и медведь довольно уж громко стонет горлом, сжав глотку полковника прежней душащей хваткой, когда Топтыгин 3-й делает ему первое дрочащее движение обхватившими его уд кольцом пальцами и повторяет, остановившись на явственно оформленной головке и массируя её низ большим пальцем, круговыми движениями вызвав выступившую из уретры каплю преэякулята. Задыхающийся полковник не вслушивается в удовлетворённые звуки своего насильника, однако знает, что скорейшее возбуждение чужого пениса чревато таким же скорейшим разжатием его глотки и получением кислорода, и потому, сопящим вдохом через нос набрав кое-как малость спёртого воздуха в брюшную диафрагму и сконцентрировав своё внимание на члене майора, толстяк вновь пускает кулак вниз по жилистому стволу, дойдя до вспотевшего препуция, и опять идёт вверх, остановившись на середине и массируя тёмную чувствительную вену подушечкой большого пальца. В какой-то момент доходит до головки и собирает с неё пальцем смазку в надежде растереть её по постепенно разгорячающемуся органу. Топтыгин 1-й с блаженным вздохом откидывает голову на спинку полковничьего дивана, когда Топтыгин 3-й с влажными звуками дрочит ему, загребая его член в мокрый от пота и растёкшейся смазки кулак, иногда сжимая ствол так сильно, что жилистая складчатая кожа майорского члена ходила вверх-вниз от движений его лапы, влажно шлёпаясь ребром ладони о препуций, скользя вверх всё более плавными движениями от достаточно размазавшегося по органу преэякулята, вновь торопливо массирует головку и уходящую к ней часть оплетающей вены, и чувствует, как она пульсирует под подушечкой его большого пальца. Было бы у него разрешение, он бы подключил к дрочке свою пасть, однако вздыхающий и стонущий над ним майор не давал ему глотнуть и капли неумолимо уходящего кислорода. — Это... х-хорошо... — Михайло Иваныч жаждуще шепчет, задав рокочущий тон на втором слове, забывшись, наминает большим пальцем и без того сжатое горло ублажающего его полковника и тот напоминает о его ошибке оглушительным кашлем. Перед глазами медведя в очках плясали багряные мушки, всё больше принимая форму опасной удушливой пелены, но полковник не мог позволить себе резко бросить всё; он принимается дрочить майору быстрее, следя, насколько это было возможно в его положении между жизнью и смертью, чтобы его темп движения ладони по совершенно твёрдому стволу не перешёл с быстрого на агрессивный, но удушье стремительно и верно давало знать о себе; Топтыгин 3-й начал кашлять, и с каждым его непроизвольным сжатием лёгких воздух уходил безвозвратно, не имея возможности проникнуть в дыхательные пути толстяка вновь из-за крепко сжимающих его глотку когтей Топтыгина 1-го. Если он умрёт прямо перед трущобной гнидой и его удом у себя в кулаке, это будет самая позорная, до обидного недостойная его, полковника Топтыгина 3-го, смерть. Топтыгин 3-й внезапно оглушительно поперхнулся, не ожидавший внезапного разжатия когтей первого Топтыгина на его многострадальной глотке и успевает крупно вдохнуть желанный кислород раскрывшейся пастью, прежде чем его этой же пастью грубо и безнравственно насаживают на отлично надроченный и возбуждённый им майорский уд до самого препуция, оставив ему единственную возможность дышать через нос. Полковник успевает вовремя обхватить орган кольцом губ, спрятав зубы, и сейчас замученно переводил дыхание, неизбежно сопяще вдыхая носом запах мокрой потной шерсти на лобке Топтыгина 1-го. — Ты хорошо постарался, полковник, — третий Топтыгин не разбирает гремящей над ним речи Михайло Иваныча, однако улавливает его удовлетворённый, приязненный тон, и, когда тот убирает с затылка толстяка свою лапу, сдаёт обратным движением головы от основания члена к головке, значительно слюня ствол, и загребает в правую лапу нуждающийся в отработке пастью стоящий колом орган, — Я не оставлю тебя милостью, — между тем продолжает майор и чуть наклоняется туловищем, словно собирался найти что-то позади собирающегося ему сосать медведя в очках. Шумно всосавший текущую с головки члена свою же слюну толстяк не без нервического чувства неопределённости подумал, какую такую милость ему собирается оказать трущобный тиран, и насколько тяжких ему принесёт эта милость увечий, однако неприятно наминающие его бока чужие мощные ноги заставляют его забито поёжиться. — Мамон свой подбери, — снова подаёт свой бас Михайло Иваныч, — Он мешает мне добраться до твоего жалкого удишки. Или мне ногами это сделать? Полковник непонимающе завертел головой, точно пытался найти в окружающей его обстановке ответ на интересующий только его вопрос. Как майор представлял себе дрочить ему ногами? Третий Топтыгин был отнюдь не глуп и отлично понимал суть самой концепции в теории, но представить это наяву настоящим образом не мог — просто не укладывалось в голове, насколько извращён мог быть ум его так называемого соратника на самом деле. Однако ему не дали бы время на лишние расспросы и размышления, и медведь покорно обхватывает своё отожранное брюхо снизу левой лапой и не без труда тянет вверх, так, чтобы под освободившееся пространство могли бы пролезть хотя бы ступни майора. Топтыгин 1-й не благодарит его и молча отрывает ступни от пола, на вису преодолевая препятствия в виде огромных ляжек Топтыгина 3-го, и ныряет когтистыми пальцами тому между ног, в прочем, не сдвигая колени вместе, для пущего удобства полковника. Толстому медведю в очках больше не нужно держать своё необъятное брюхо левой лапой и он не без облегчения отпускает его; широкие ступни Михайло Иваныча, обхватившие плюсневыми частями стоп его маленький тонкий член, не позволяли огромному животу упасть на орган и закрыть его собой, следовательно, он никак не мог помешать предстоящему процессу. — Прошу, — просто бросает первый Топтыгин и откатывается на спинку дивана, вновь разложив руки на ней горизонтально, устраиваясь поудобнее, когда вернувший своё внимание на его член полковник крупно вздрогнул с удивлённым всхлипом; кожаные, мокрые от пота подушечки майорских пяток принялись неспеша массировать его тонкий ствол, мягко трясь об него мелкими движениями вверх-вниз. Третий Топтыгин впервые в жизни бросился к члену его попустителя как к чему-то спасительному, обхватив головку кольцом губ и проехавшись им по липкому и пахучему стволу до основания, наминая пальцами правой лапы тяжёло лежащие крупные яйца медведя. Впервые ему так захотелось заткнуть свою глотку чем-то, лишь бы из неё не вырвался постыдный стон странного и неуместного удовольствия, лишь бы он не дал понять своему насильнику, что ему нравятся мягкие дрочащие движения Михайло Иваныча, которые тот так умело проделывал своими ступнями, эти нежные мокрые подушечки на пятках, натирающие его маленький ствол и тот лениво ходит боковыми движениями влево-вправо. В какой-то момент полковник хочет, чтобы майор подключил к дрочке большие пальцы обоих ног или их фаланги. Толстяк шумно сглатывает скопившуюся смесь слюны и преэякулята и сдаёт назад, проезжаясь языком по крупной вене, но не сдерживается и сдавленно, просяще мычит, когда Топтыгин 1-й неспеша начинает дрочить ему когтистыми пальцами, нижними двумя дразняще задевая его мохнатые потные яйца. Его дико накаляла обстановка, накалял пропитавшийся их потом воздух в берлоге, солоновато-резкий вкус уда Михайло Иваныча, мокрость в подмышках и складках его собственной туши от пробирающего возбуждения, неспешный, нежный темп массирующих его изливающийся преэякулятом пенис майорских ступней, но что более важнее; его искреннее раболепское желание отдаться этим грязным ласкам целиком и полностью, и в какой-то момент он в очередной раз жалостно стонет с чужим пенисом у себя в хайле от осознания неизбежности своего позднего сожаления об этом. Полковник очень, очень желает подать бёдрами навстречу ублажающим его ногам первого Топтыгина, но его огромные, потные, отожранные ляжки словно прилипли к деревянному полу. Топтыгин 3-й принялся активно, без всякой зажатости, глубоко трахать себя удом Топтыгина 1-го, наконец подключившего к дрочке обхватившие его маленький член фаланги пальцев над пятками, при том эротично стискивая головку большими пальцами обоих ног, когда всё же нашедший в себе силы приподняться на жирных коленях полковник стал как-то неловко тараниться взад-вперёд в эти чудесные, широкие ступни, скользя своим удишкой в сжимающие его пальцы и пятки, под безжалостную пульсацию его чресел от желания кончить, с внезапной для него резкостью вцепившись своими лапами в мощные жёсткие ляжки только усмехнувшегося на это Михайло Иваныча, и ездил головой вверх-вниз по всей длине члена того, не без постыдных чмоков влажных губ о препуций и сдавленных стонов, словно молил трущобную, эту чертовски умелую скотину скорее довести его до желанного оргазма. Медведь в очках в который раз крупно глотает смесь слюны-преэякулята и, зажмурившись, глухо, не без удовольствия рокочет горлом, когда сжавшие его в тиски кожаные подушечки пальцев чужих ног сдаивают с его уда струйку белёсой срамной жидкости. Топтыгин 1-й вскоре ускоряет темп дрочки, пока третий ещё какое-то время самозабвенно трахает свою глотку его длинным членом, попеременно лаская языком по-кругу, и толстяка неожиданно прошивает крупная предоргазменная дрожь и он жалобно скулит, когда Михайло Иваныч на последок уж сильно прижимает головку его маленького члена к фаланге подушечкой большого когтистого пальца на правой ноге и тот кончает, испуская семя на толстую подушечку, и та принимается струйками стекать с пальца по плюсне, а с плюсны правой ступни — на левую, всё это время придерживающую тонкий ствол полковничьего уда. Топтыгин 3-й громко сопит носом, переводя дух после пережитого оргазма, сомкнув губы кольцом на головке пениса и посасывая неприлично громко зевнувшему и также звонко, железно щёлкнувшему захлопнувшимися челюстями от долгого бездействия Топтыгину 1-му, лениво почёсывающего свою могучую грудь. За окном полковничьей берлоги уже светало давно вышедшее из плена грозовых туч солнце, приятно озаряя умытую ливнем местность и жилище толстяка. Не то, чтобы Михайло Иваныч правда заботился о ежекратно попускаемым им эго его тёзки и старался отдавать ему "должное" по мере того, сколько раз посрамлял, вовсе нет. Просто находил в этих "милостях" повод не столько подарить новые — в основном нежеланные, — впечатления своему живому половику, сколько удовлетворить свои собственные, подавленные с момента женитьбы в его далёкой молодости, желания. И всё же вытирания своих ног о член Топтыгина 3-го трущобному майору было недостаточно. — Вы поди притомились, полковник, — Топтыгин 1-й нарочно басит своему увлёкшемуся его удом сослуживцу, на что тот с вопросительным мычанием странно смотрит на него. С этим полным непонимания, "собачьим" взглядом и членом во рту, Михайло Иваныч с циничным прищуром своих маленьких свиных глазок находит свою тёзку жалкой, ничтожной, но ещё не до конца использованной им шлюхой, — Так старались ублажить служаку... — майор воркует с внезапно наигранной ласковостью, так, что толстяк в очках был уверен, что тот ласково почешет его за ухом, но медведь даже не поднял руки, — Почему бы вам... — не успел расслабившийся Топтыгин 3-й понять, в чём дело, как вдруг ему в грудь от всей души ударяется правая, в его сперме, ступня майора, и мир вмиг переворачивается в глазах окончательно потерявшего ориентацию от внезапности полковника, пока болезненный удар деревянного пола ему в спину и затылок не дал ему и его замыленному без улетевших куда-то в сторону очков взору понять, что он лежит на полу и перед его плохо видящими глазами — потолок и скользящая мыльной тенью физиономия уложившего его на пол Михайло Иваныча, договаривающая начатое предложение, — ...не прилечь? Огромная тень приобретает всё более ясные очертания с приближением к подслеповатому медведю, и над замученно простонавшим полковником наконец воссел так беспринципно посмевший себе ударить его столь состоятельную персону Топтыгин 1-й, с ощутимым влажным звуком шмякнувшись своими ягодицами и яйцами тому на безразмерное брюхо, возложив свой блестящий от слюны длинный член между поплывших толстых грудей третьего Топтыгина. Топтыгин 3-й нисколько не сомневался в том, что должен будет досасывать своему тирану уже лёжа на полу, и позволил себе разогнуть болезненно ноющие колени для облегчения своих страданий. Ноющую боль также подхватили копчик и верхняя часть позвоночника, давно позабывшие за всю жизнь увальнем их хозяина все нагрузки, совершаемые им когда-то в далёкой военной службе. — Я хочу твоих обвисших грудей, — пересохшим от похоти горлом, не спрашивая, першит Михайло Иваныч, протягивая за голову полковника свою руку и обхватывая лапой затылок, потягивает к головке своего члена, как бы намекая открыть хайло и пустить его внутрь, — Стисни мой уд своими отожранными жирными сиськами, потрись об него ими, подрочи, дрочи и соси, сделай мне мягко... ух... — бормочет всё тише и ниже, замолкая вконец и толкаясь концом своего уда в чуть раскрытые губы Топтыгина 3-го, и тот дюйм за дюймом пропускает его в своё хайло уже сам, тяжело согнув руки в локтях, пытаясь подобрать груди в лапы и заключить влажный, твёрдый орган в мягкие тиски. У него получается стиснуть член своей грудью только перед вторым заходом, когда Топтыгин 1-й, зайдя толстяку в глотку довольно уж глубоко, до глухого кашля того, сдал назад, и его жилистый ствол исчезает в мягких целлюлитных грудях, забранными в бугры придерживающих их по бокам лапами полковника, и тот проделывает ими симметричное дрочащее движение по длине, насколько ему позволяли горизонтальное положение и его комплекция, и так прогоняет возвратно-поступательными движениями сиськи по члену несколько раз, с влажными звуками соприкасающихся друг с другом потных тел массируя пульсирующий орган и выбивая из майора приглушённые вздохи, сомкнув губы вновь на головке его члена и влажно посасывая её. На очередном возвратном движении успевает дойти только до середины ствола, потому что нетерпеливый трущобный сукин сын просто не дал ему завершить начатое, привстав на коленях с его огромного брюха и взгромоздившись на пол руками немного дальше головы полковника, встав на четвереньки и вогнав свой член вновь по самые гланды, так, что полковнику пришлось отпустить свои покорно растёкшиеся по широкой грудной клетке потные груди, дабы ничто не препятствовало его оральному сношению. Очевидно, вошедший во вкус выбранной им позы майор сдаёт назад и входит вновь, и Топтыгин 3-й понимает, что всё, что от него требовалось в данный момент — просто не зажимать горло, а всё остальное сделает сам Топтыгин 1-й. Держать рот открытым и подавлять рвотный рефлекс лёжа на спине было для полковника адски невыносимым. Рвотный ком то и дело норовил выйти из-за глубоко ездящего внутри глотки майорского длинного пениса, в лежачем положении медведя почти что доставая до начала пищевода, и каждый раз, в попытках сглотнуть нежелательный рефлекс, Топтыгин 3-й глотал вместе с подступавшим пре-рвотным комом и часть ствола, выбивая из вовсю оттягивающейся над ним трущобной скотины стоны удовольствия. Толстяк приподнимает голову для пущего удобства его сношения через непреодолимую боль в нагруженных его общей комплекцией шейных позвонках — ему кажется, что вместо них у него тяжёлые на подъём камни, — и болезненно, забито, продолжительно мычит, когда трахающий глотку полковника уже в какой раз Топтыгин 1-й хватает левой лапой его затылок и так остаётся держать его голову, при каждом заходе непроизвольно пытаясь склонить её, всё больше заставляя оставшегося в такой позе практически без кислорода Топтыгина 3-го думать, что надолго его не хватит. Топтыгин 1-й запыхается, принимаясь входить и выходить в многострадальную глотку его тёзки всё быстрее, скользя взад-вперёд в третьем Топтыгине с чавкающими от скопившейся смеси слюны и преякулята звуками и всё больше посылая тупое раздражение по стенке гортани того от постоянного трения об неё своим членом. Точно тисками глотку полковника обхватили внезапные острые спазмы, всё лежащее на полу тело ноюще ломало, из-за замыленного взора выступавшими и катившимися по уже высохшим дорожкам щекам слезами от недостатка кислорода и крепких тисков чужого члена спереди и лапы на затылке сзади, Топтыгин 3-й не был уверен, трахает его всё тот же Топтыгин 1-й или уже нет, кто-то другой, более резвый, грубый и невороятно тащащий потом. Полковник абсолютно не вслушивается в учащённые чавкающие звуки уходящего и выходящего из его пасти члена майора и его торопливые предыхающиеся бормотания. — Это тебе моя... полковнику... дань... — влажно шепчет между толчками сверху, казалось, всё никак не натрахающийся вдоволь Михайло Иваныч, в какой-то момент прижимая голову медведя лапой едва ли не вплотную к своему ходящему ходуном брюху, выходя достаточно далеко и врезаясь в растраханную им пасть довольно резко, до взбалтывающейся мошонки, — П-принимай... — майор втрахивается в почти не дышащего Топтыгина 3-го ещё раза так три и на последок размашистым финальным толчком заходит в хайло ослабшего полковника по самые яйца, смачно так шлёпнув ими о подбородок, отчего толстяк немного пришёл в себя. Топтыгин 1-й отпускает голову своей тёзки для удобства глотания того и кончает, тихо припустив нецензурной бранью. Расслабившийся Топтыгин 3-й едва не захлёбывается хлынувшей в него спермой, но быстро находит в себе оставшиеся от экстремального для него сношения силы обхватить обоими лапами потные ляжки нависшего над ним на всех четырёх Михайло Иваныча и быстро заработать глоточными мышцами, исступлённо глотая вязкую, честно заработанную им, жидкость, пока обслуженная им уже как только можно скотина удовлетворённо постанывала над ним, блаженно выгибаясь в спине и запихивая свой член в чужой рот по самое основание ещё больше, точно намеревалась пропустить внутрь и свои здоровые потные яйца. В какой-то момент толстый медведь с исступлённым принятием происходящего вдруг осознал, что разливающееся по пищеводу и наполняющее его желудок семя приятно, сладко морит его, точно грудное молоко матери — готового отправиться на боковую младенца, а по его измождённому небывалой сексуальной нагрузкой телу от самых ног медленно пробиралась истома. Неумолимо отходящий в состояние дремоты Топтыгин 3-й не запомнил, сколько он так глотал и проглотил ли он майорскую срамную жидкость до последней капли, однако окончательно уйти из реальности ему не дали небрежные, настойчивые тычки в щёку когтистых пальцев очень разящей мокрой от пота шерстью, ношенным сапогом и прочей мерзостью, что бывает под когтями и между пальцами, ноги не так давно вставшего с пола и всё того же абсолютно голого Топтыгина 1-го. Не видя результата своих действий, медведь с раздражённым, глухим горловым рыком грубо и резко тычет большим пальцем другому в самый нос и того крупно с недовольным продолжительным стоном передёргивает в отвращении, заставив окончательно придти в себя. — Клюём носом во время несения службы, полковник? — командный оглушительный бас Михайло Иваныча мерзко резанул по ушам Топтыгина 3-го, точно вдавленный и проезжающийся по доске мел, — Клевать будешь, когда я уйду, — он не говорит "из твоего дома", — А сейчас изволь убрать весь тот бардак, что ты соизволил сотворить! — тон на последних словах первый Топтыгин повышает, так, что у его лежащего на полу тёзки не осталось никаких сомнений, что его муки не заканчиваются и что трущобный выродок имеет ввиду под "бардаком". Стоящая над ним коренастная майорская физиономия выглядела лишь размытым пятном для плохо видящего полковника, однако его переливающийся в бликах полу-дня, обсосанный и нализанный Топтыгиным 3-им до идеала висящий длинный член заметил бы даже слепой. Топтыгин 1-й авторитетно упирает руки в бока и поднимает свою левую ступню над мордой толстяка, так, чтобы тот видел его широкую пятку с чёрной кожаной подушечкой на всю стопу в мелких складках, несомненно, украшенную ленивыми мазками его спермы не так давно. От осознания, что он сейчас должен будет вылизывать ноги своему ненавистному соратнику и по совместительству конкуренту по службе, полковник прохрипел что-то по матери майора, прежде чем потная, мокрая и складчатая ступня того плотно стала медведю на морду, прижавшись к носу, губам и вовремя зажмуренным глазам, неприятно пачкая их всех его же семенем, не оставляя иного выбора, кроме как неизбежно потакать желанию всё никак не наутверждающегося гадёнка. Топтыгин 3-й обхватывает обоими лапами чужую ступню и немного отстраняет её от своей морды для удобства, с шелестящим влажным звуком пройдясь своим жирным широким языком по складчатой коже пятки, точно на распробу, не брезгуя и покорно — пусть и с некоторым трудом, — вдыхая носом выворачивающий все его внутренности потный запах майора, и его обладатель чувствительно поджимает пальцы к плюсневой части ступни, когда полковник раскрывает пасть шире и ещё лижет, уже безо всякой зажатости, потянув к себе самый низ пятки и принимаясь собирать языком свою же сперму с неё, с каждой складки, заставляя Михайло Иваныча сладко вздрагивать и сжиматься, по мере продвижения меняя положение своих пальцев на чужой ступне, изредка останавливаясь, чтобы сглотнуть собранное — он находит свою смешавшуюся с чужим потом жидкость кисловатой, — пока не доходит до верхней части пятки и как бы невзначай вбирает когтистые, солоноватые на вкус пальцы Топтыгина 1-го себе в рот, лаская его языком и слизывая оставшиеся белёсые мазки, пока другой медведь, изредка хмыкая от удовольствия, позволял себе забираться пальцами глубже тому в пасть. Уловивший это дело толстяк обхватывает пальцами обоих лап чужую стопу и с влажным звуком всасывает стекающую по его языку его же семя, нечаянно проталкивая глоточными мышцами внутрь вместе с ним и острые, готовые порезать его глотку изнутри грязные когти на пальцах его тёзки. Топтыгин 3-й вынимает из своей пасти, мокрую, липкую от его слюны, но теперь полностью очищенную от его спермы ступню майора, и также без колебаний вылизывает ему и правую ступню, правда, с некоторой борьбой, потому что вошедший в раж первый Топтыгин во время процесса всячески вероломно пытался поиметь полковника пальцами ноги в глотку. Прошло несколько часов, когда до голого, в очередной раз как только не обруганного трущобным самозванцем его степенства полковника Топтыгина 3-го дошло, что он всё ещё лежит на полу своей берлоги. Он всё-таки не удержался и уснул; об этом свидетельствовали глубокие сумерки и отсутствие Топтыгина 1-го как его самого, так и его вещей. Его в каких позах только не растраханная, горящая от раздражения многострадальная глотка как отваливалась. Не без труда поднявшегося с холодного от ничем не сдерживаемого от проникновения в жильё ветра пола — покосившаяся дверь теперь не обеспечивала берлогу должным теплом, — и кое-как нащупавшего и водружившего себе на нос чудом уцелевшие очки медведя вдруг от самого хребта по позвоночнику прошило странное возбуждение. У него разом напряглись все чувства, владевший его разумом сонный морок вдруг исчез, уступив место странному заключению; тут что-то было не так. Толстяк сам не свой, точно по чьей-то команде, стремительно поднялся с дощатого пола, расставив ноги по ширине плеч, озираясь, но проклятый немолодой организм взял своё и перед глазами Топтыгина потемнело, вынудив сесть на диван, в котором не так давно разваливался трущобный тиран. Полковник обхватил запульсировавшую голову лапами, анализируя ненадолго увиденную им картину. Его одежды? По-прежнему лежали на столе, согнутые в неаккуратные углы сапоги стояли рядом. Что до двери его берлоги? В её крупных щелях были видны части постепенно уходящего в ночь леса. От двери до шкапа по доскам тянулись высохшие грязевые следы чёртовых сапог Топтыгина 1-го. Что по рогам-подсвечнику? Майор всё-таки окончательно сорвал его со стены, неаккуратно снимая с оленьих рогов свой некогда днём повешенный на них мундир, и сейчас деревяшка с рогами и подсвечником с помятой свечой беспомощно лежала на полу, оставив после себя в стене уродливую дыру. Казалось, только это и навело толстяка на истинную причину своей вспыхнувшей на короткое время бодрости. Он распрямился, под звенящую стрекотом лесных сверчков тишину мёрзло потирая левой лапой правое плечо, хрипло рокоча измученным пересохшим горлом, не в силах выразить свои мысли вслух членораздельно, когда на его морду неумолимо наползало безнадёжное, почти ироничное выражение. Как он сразу не догадался. А ведь он прослушал и так и не узнает назначаемую уходящим из его берлоги Топтыгиным 1-м дату их следующей встречи.