Любовь зарядила...

      Сегодня пасмурно. По телеку молодая дикторша, сверкая винирами, сообщила: местами возможны дожди. Какими именно местами – не уточнялось.       Ран глядит в окно через тонкую ткань занавесок – кажется, Роппонги входит в список тех мест. Рваный кусок неба, что виднеется между крышами многоэтажек, затянут тяжёлыми тёмно-серыми тучами. Они будто схлопнуться над головами прохожих пытаются – лишить последней надежды добраться до дома, не замочив ботинок. Они будто до краёв водою наполнены. Они будто готовы в любой момент блевануть излишками влаги на землю.       Идеальная погода для того, чтобы натянуть на босые ноги плед, вжаться носом в подушку и задремать. От грязно-серого мрачного света, наполняющего комнату сквозь незашторенные окна, веки его словно свинцом наливаются и друг к дружке стремятся неукоснительно. Разлепить их, как бы старший Хайтани ни силился, не выходит.       Через тонкую щёлку приоткрытого стеклопакета задувает со свистом прохладный ветер. Ран ёжится и подтягивает повыше плед. Кутается в плюшевую мягкость почти до кончика носа, руками теребит угол подушки - как в детстве. Закрывает блаженно глаза.       Как же охуенно…       Тихий стук в дверь останавливает его, когда Хайтани уже на полпути в Морфеево царство. Ласково протискивается сквозь окутавшую сахарной ватой сонливость. Возвращает в реальность. Ран тянет губы в улыбку – знает же, кто там, по ту сторону двери – и лениво мурлычет Входи.       Дверь с лёгким скрипом открывается и закрывается так же, практически бесшумно. Аккуратные шаги брата – ровно три от двери до кровати. Ран по-прежнему не открывает глаз, но и без этого чувствует на себе изучающий растерянный взгляд младшего. Слышит, как Риндо присаживается на корточки; синтетика его спортивных шорт палевно трещит на упругой заднице. Ощущает тёплое дыхание у своего лица – кто-то только что пил какао в одну каску. Предатель усмехается про себя Ран. По-доброму, без тени обиды.       Горячие подушечки пальцев касаются лба, убирают тонкие прядки, выбившиеся из кос. Медленно ведут по скуле, совершенно наивно, нерасторопно. Хайтани морщит нос и шире прежнего улыбается.       – Я нам какао сварил. Тебе сюда принести или в гостиную выйдешь?       Ран трётся щекой о горячую ладошку. Благодарно. Поворачивается, целует, не глядя, длинные пальцы. Риндо вспыхивает мгновенно – никак не привыкнет к этим братовым нежностям, – но руки от лица не отнимает, продолжает греть и без того закипающую до алого румянца щёку. Большим обводит мягкие губы, задерживается на лишнюю секунду и оказывается поверженным.       Потому что старший приоткрывает рот и бережно обхватывает губами палец, ведёт кончиком языка по шершавой подушечке, огибает и втягивает внутрь, посасывая беззвучно. Глаза его всё также закрыты, но смущённое лицо брата он словно бы через собственные веки видит – так ярко полыхают щёки Риндо.       С пухлых губ срывается тихий жалобный стон, когда Ран вбирает палец уже до основания, продолжая втягивать будто вакуумом, сосать и облизывать по часовой. Риндо млеет и с трудом возвращается к теме разговора. Если это вообще можно разговором назвать.       – Какао?..       Выпаливает он скомкано, с тяжёлым придыханием. Старший наконец-то открывает глаза, смотрит лукаво. Зрачки-монеты в тусклом свете будто мазутом затянуты, радужки тонкая кайма переливается искрящимся фиолетом. И во взгляде его ни капли сонливости, одна лишь похоть, озорством перемежаемая.       Младший шумно сглатывает и не сводит глаз с влажных, чуть припухших губ. Они шевелятся, говорят что-то, но разобрать не представляется возможным, потому что в этот момент Ран цепляет плед и приоткрывает, как занавес на театральной сцене перед долгожданным представлением.       Риндо поднимается на негнущихся ногах, не сводя взгляда с дожидающегося его полуобнажённого брата – старший в одних только боксерах и тонкой футболке. Шорты остаются за бортом, футболка младшего тоже. Отчего-то подумалось Рину, что она лишняя. Будто был в этом месте какой негласный дресс-код.       Хайтани лыбится самодовольно, притягивая поближе младшего брата, и накрывает их обоих плюшевым облаком пледа.       Ринни горячий до ожогов третьей степени, но старшему плевать – жмётся ближе, тычется носом в шею. Ран позволяет чужим крепким рукам сгрести себя в объятия. Обжигающе-удушающие. Позволяет губам жадным целовать растрепавшуюся макушку, вмиг покрывшийся испариной лоб и тонкий нос. Губы… требовательно, безапелляционно вторгаться в собственный рот. Так, что Ран лишь замирает, забывая, как дышать, и на кончике чужого языка ощущает сладкий привкус какао. Того самого, что стынет сейчас на низком столике в гостиной.       Под уютным домашним пледом становится нестерпимо жарко. И малыш Рин торопится стянуть с брата футболку, оголить изящную тонкую талию, открыть собственному взору узкую грудную клетку, высвободить угловатые плечи и острые ключицы. Чтобы поцелуями покрыть молочную кожу, в противовес жареву тут же мурашками покрывающуюся. Чтобы обвести кончиком языка витиеватые узоры татуировки. Чтобы впиваться губами в затвердевшие соски. Чтобы пальцами пересчитывать рёбра, ни то обнимая, ни то пытаясь до хруста сжать.       Потому что рядом с Раном контролировать себя не получается.       Рядом с Раном получается стонать от собственного желания, вылизывая тёмно-розовые ореолы.       Рядом с Раном получается дыхание задерживать, спускаясь волной поцелуев ниже, стаскивая треклятый трикотаж трусов и накрывая сочащуюся предэякулятом головку губами.       Рядом с Раном получается давиться собственной слюной, смешанной с солоноватой братовой смазкой, заглатывая до самого лобка, насаживаясь ртом на его охуенный стоящий член.       А ещё рядом с Раном просто шикарно получается вылизывать его узкую дырочку, надрачивая при этом правой, доводя до исступления обоих.       Ведь рядом с Раном у Риндо срывает к хуям тормоза.       И он уже не может остановиться. Продолжает проталкиваться языком в тугое колечко, сжимать член брата у основания и задыхаться от потребности прикоснуться к собственному. От жизненной необходимости войти. Хотя бы пальцами для начала, чтобы растянуть основательно. Чтобы любимому брату больно не было, а лишь до помутнения рассудка приятно.       Безымянный и средний входят как по маслу. Ран гнёт дугой спину, пальцами цепляется за плечи младшего, на себя тянет. Риндо повинуется, нависая сверху. Целует длинную шею, лижет ключицы, трётся членом через хлопок трусов о щуплую ляжку брата. Скулит от нетерпения, но не прекращает растягивать – добавляет указательный. И в глазах брата наблюдает фейерверков огни и солёные брызги слёз.       – Больно?       С нескрываемым беспокойством шепчет Ринни. Но в ответ лишь осоловелая улыбка от уха до уха и блядски-развязный стон. Ран за поцелуем тянется, вгрызается в распухшие красные губы и властно рычит в чужой мокрый рот:       – Выеби!       Внутри в тот же момент становится до обидного пусто. Риндо избавляется от трусов и разводит пошире худые длинные ноги. Сжимает до синяков чувствительную кожу на внутренней стороне бёдер, помогает себе правой, направляет. Ран предвкушающе жмурится, ладошками упирается в мускулистую братову грудь. Дышит часто, короткими вдохами-выдохами глотает воздух и тут же выплёвывает обратно. Замирает.       Крупная головка входит легко, втискивается в плотные шелковистые стенки. Риндо ведёт. Риндо мажет. Риндо штормит до того, что он несдержанно толкается глубже. Короткие ногти брата царапают бока. Его тонкие щиколотки скрещиваются на пояснице, ноги оплетают корпус, и Ринни валится на брата всем телом, входя до основания и вминая в матрас.       Глубокий протяжный вздох и тихое командным тоном Двигайся у левого уха.       И малыш Ринни слушается. Движения его с каждым толчком всё более размашистые, грубые – будто он вколачивает наотмашь гвозди в древесину. Ран под ним хнычет от восторга, ведёт навстречу задницей, сам насадиться пытается, чтобы глубже. Чтобы сильнее.       Ещё глубже.       Ещё сильнее!       Ран впивается в спину ногтями, полосует в порыве страсти, срывается на блядский скулёж, грызёт чужую шею и жмётся ближе, чтобы головкой чувствительной по стальным кубикам пресса проехаться. Чтобы вобрать Риндо в себя до основания и глубже.       Ещё глубже!       Малыш Рин не сдерживается, рычит утробно, уже практически вдавливает ноги брата коленками в подушки. Вбивается резко, остервенело, так что яйца вибрируют и звенят от каждого хлёсткого шлепка о ранову задницу. Так что в ушах уже заложило и он не слышит, как всхлипывает под ним брат, как он просит, на ультразвук переходя, не останавливаться. Как на блаженные стоны срывается, растягивая в экстазе Ринни, Ринни.       И Ринни чувствует, как тугие стенки сжимают его, сдавливают внутри. Он делает ещё пару уверенных неспешных толчков, глубоких настолько, что, кажется, им обоим сейчас ноги к херам оторвёт. Потому что Ран изгибается, притягивая брата, вжимается в него, не позволяя выйти, и кончает со сладким стоном в братовы губы. Риндо изливается внутрь, глотая похабные мольбы и стенания Рана, ртом ловя его короткие всхлипы.       Как же охуенно…       По карнизу барабанной дробью чеканят первые крупные капли дождя. Ран леностно отпихивает в сторону плед, закидывает ногу на бёдра брата, наслаждаясь прохладой вечернего ветерка. Риндо пропускает двуцветные пряди меж подрагивающих пальцев и с безразличием отмечает:       – Какао остыло…