По колено в грязи

      Всю ночь мы не могли спать. Беспорядочные обстрелы бошей не способствовали хорошему сну. Да и нужно было постоянно быть начеку: вдруг немцы воспользуются своим численным преимуществом и решат, не дожидаясь утра, выбить нас. Этого нельзя было допустить.       Утро. Первые лучи солнца освещали некогда прекрасные травяные поля. И в месте с первыми лучами солнца на нас обрушился новый артиллерийский обстрел. Я лежал на дне окопа, вцепившись в винтовку изо всех сил. Меня окружали мои сослуживцы, трудно было понять, живы они или нет. Но в такой момент стараешься не думать о плохом. Недостаток сна и адреналин делали свое дело: хотелось встать и вцепиться в первого попавшегося боша, хоть зубами разорвать его, но уж точно не сдаться.       Обстрел стих, выжившие начали занимать позиции, а немцы тем временем были уже непростительно близко к нашим позициям. Звонко застрочил пулемёт. Немцы залегли, ползком они пытались приблизиться к окопу для совершения последнего рывка. Лишь непрекращающийся пулемётный обстрел останавливал эти остервеневшие серые фигуры, желающие нам только смерти от неминуемой атаки. Но вот пулемёт предательски стих, кайзеровцы оставили нам не очень много патронов. Оставалось надеяться лишь на винтовки и верные штыки. Я стоял на бруствере и бил не очень прицельно, по команде. В глазах плыло, а руки предательски тряслись. Но вот боши были уже в двух шагах от окопа. В каких то участках они уже запрыгивали внутрь, завязалась рукопашная. Слева от меня трое или четверо серых фигур с криком «Gott mit uns» (с нами Бог) запрыгивали в окоп и пытались колоть штыками моих товарищей. Я оставил позицию и развернулся к ним. Прицелился в немца, что уже был готов уколоть какого-то рядового, но выстрелить я не смог: патроны в магазине закончились и винтовка лишь предательски щелкнула пустым ударником. Я крепко сжал винтовку и яростно бросился на немца. Нанёс удар ему чётко в шею. Он упал на спину, схватившись за обильно кровоточащую рану. Его хрип казалось перекрывал общую канонаду боя. Я отчётливо слышал булькание в его горле. И тут он посмотрел на меня и время словно остановилось. Его яркие голубые глаза уставились на меня и казалось, что в них не было ненависти, лишь молебный взгляд с немым вопросом «почему?». Он жалко смотрел на меня, захлёбываясь собственной кровью. А я смотрел на него. Я ненавидел это жалкое существо. И эта ненависть полностью меня наполняла. Тут я нанёс ему ещё два коротких удара прямо в грудь. Штык входил легко и так же легко выходил из его тела. В этот момент мне показалось, что уже почти отдавший дух бош попытался произнести нечто вроде «mutter» (мама). Но его предсмертные слова ушли куда то в пустоту. Это был мой первый убитый враг. Я впервые видел как жизнь покидает человека. И это благодаря мне. Вся эта сцена заняла меньше 10 секунд, но мне она казалась вечной.       Я помог товарищу подняться и тут же получил удар в спину. Это был тяжёлый немецкий сапог, что устремился мне чётко между лопаток. Я упал на грудь, сбив и без этого сумбурное дыхание. Но спасённый мною сослуживец не дал бошу завершить дело и отправил его прямо в ад двумя выстрелами из винтовки. Я поднялся, пытаясь найти свою винтовку, но она куда то улетела после падения. Времени на раздумья не было. Я снял лопату с пояса убитого мной немца и приготовился встречать новую партию.       Пока я оглядывался, разбираясь в окружающей суматохе, на верхушке окопа уже стояла серая фигура. Прицельным выстрелом он убил стоящего рядом со мной француза. После чего немец судорожно начал передёргивать затвор, очевидно нервничая. Я стащил его за пояс на дно окопа. Он упал лицом вниз, а я недолго думая начал наносить ему удары лопатой прямо по затылку, превращая его голову в фарш.       Тут немцы в очередной раз начали отступать. Словно побитая стая волков, они убегали, бросая винтовки. А я меж тем продолжал в ярости бить лежащего подо мной боша.Тут мою руку кто-то остановил. Это был Пьер. Он кричал мне:       —Остановись, Филипп, всё закончилось, хватит!       Я посмотрел на гасконца. Всё его лицо было перепачкано кровью в перемешку с грязью. А его комичная бородка приняла еще более причудливую форму. Гнев и ярость стихли. Глядя на эту уже родную физиономию, я успокоился. Прокашлявшись я спросил:       —Боши вновь сбежали?       —Да, да, трусливые крысы сломали зубы о французские штыки! — возбуждённо сказал Пьер. По окопам пронёсся оглушающий крик «Viva la France!».       —Ты не ранен? — спросил я у гасконца.       —Нет, всё отлично. Я даже заколол одну свинью! — радостно ответил Пьер.       Я посмотрел на его штык. Он был весь в крови, а остатки одежды дополнительно подтверждали слова гасконца.       —А ты цел? — уже Пьер поинтересовался моим состоянием.       —Да. Всё хорошо.       «Хорошо» промелькнуло в этот момент в моей голове. Я только что лишил жизни двух молодых парней. Но они это заслужили. Они пришли топать мою землю, они хотели убить меня и моих товарищей. Никакой пощады врагам.       В этот момент командир Батист скомандовал построение. От двух батальонов осталось не больше сотни человек. Это была бойня, но мы выдержали. Батист видимо понимал, что следующей атаки нам не пережить. В этот момент мы увидели бегущего к нам из тыла посыльного. Это был щуплый парень в очках-таблеточках. Вся его одежда была испачкана пылью и уже не была столь яркой, как на армейском смотре. Он что-то доложил Батисте. До меня доносились лишь обрывки фраз: "держаться. подкрепление. Париж".       Эх, Париж. Кто бы мог подумать, что я защищаю город, сердце моей родной Франции, в котором даже ни разу не был. Мы стояли всего в нескольких километрах от Парижа. И если мы бы ушли тогда, то одному Богу известно, что было бы с Францией и всеми нами.       Но тут Батист уже обратился к нам:       —Сыны Франции! Ваше мужество и отвага не знает границ! Сегодня мы остановили немцев и нужно будет сделать это ещё! Отбросив их от Парижа, мы закончим эту войну в Берлине! No passe pas! (Они не пройдут)       Его последние слова стали словно кличем, смыслом нашего нахождения здесь.       Тут мы услышали топот. Яростный топот сотен сапог. Из нашего тылового леса к нам двигались колонны подкрепления. Это были мобилизованные второй очереди. Уже потом Жан объяснил мне, что это значит. Это были куда более старшие мужчины в сравнении с нами. Лет на 10-15.       Эти «старики» были одного возраста с Батистом, но выглядили старше. Конечно, ведь 12 часовые смены у станка или каждодневная работа в поле от рассвета до заката не придавала здоровья и внешней красоты.       «Старики» заполняли окопы. Мы начали обнимать их как родных. Они были нашим спасением, без этого резерва нашей жизни оставался бы час или два, в зависимости от немецкого командования. Их седые усы под красными кепками давали надежду на спасение Франции, а усталый и такой близкий взгляд их глаз словно отправлял обратно домой. Я спросил одного «старика», откуда они, на что он мне ответил:       —Прямиком из Парижа, сынок.       —Но как вы успели так быстро?       —Ты не поверишь, на такси!       —Что? Как?       —Поступил приказ, мобилизовать всех таксистов на нужды Франции и мы с ветерком доехали прямо сюда.       —Это чудо!       Батист пожал руку их офицеру, они что-то обсудили и тогда он отдал нам команду на отход. Нам нужна была перегруппировка. Мы выстроились в походную колонну и пошли в тыл. Уже не было того азарта и блеска в наших глазах. А красные штаны, олицетворяющие Францию, были темно бордовыми от крови и грязи. Это воспринималось как знак несомненности.       Жан и Пьер шли справа и слева от меня. Общая усталость витала в воздухе и только Пьер был в бодром расположении духа, словно он уже побывал в Берлине и идёт домой с трофеями. А Жан уже не боялся. Его неряшливые светлые волосы так и норовили выпрыгнуть из-под кепки, и улыбка то и дело проскакивала на его устах.       —Я же говорил, что уже в Германии будут идти повозки с трупами! — констатировал гасконец.       Я ему ничего не ответил. Я представлял лишь голубые глаза того боша, умоляющие меня остановиться.       Дойдя до деревни мы остановились на отдых. Безмятежность покинула эти края. Повсюду сновали носилки с ранеными, маленькая церквушка, которую я в первый раз не заметил, была наполнена раненными, их стоны разносились по всей деревне. Это была по-настоящему жуткая картина. А меж тем, уже вечерело. Мы расположились в домах селян. Маленькие дом, почти такой же как мой родной, был заполнен солдатами. Мы располагались на полу, обустраивая место для сна из своих шинелей. Шинель для солдата и одеяло, и подушка, и покрывало. Лечь на эту мягкую «кровать» было подобно раю. После двух суток тяжёлых боёв и отсутствия сна это был самый лучший отдых на свете. Я лёг и закрыл глаза, сразу провалившись в сон.       Сон был тревожным, как сейчас помню, мне снилась моя родная деревня. Она не была тем местом, олицетворяющим умиротворительный покой. Я видел её, охваченную пламенем. Все дома горели, на дороге лежали расстрелянные жители, а по их трупам ходили немцы, весело смеясь, и, словно стервятники, пируя на этом апофеозе войны. А в саду моего дома на ветвях были развешены мои отец и сестра.       Я проснулся в холодном поту. Керосиновая лампа горела на столе в углу комнаты. А на полу, вошкаясь, то вскрикивали, то плакали во сне солдаты. Каждый переваривал пережитое по своему. Пол дома снова ходил в беспокойном движении спящих защитников Франции. Я встал и, пытаясь не потревожить и без этого беспокойных товарищей, прошёл к выходу. На пороге дома, вот неожиданность, стоял Пьер. Он смолил махорку и глядел на звездное небо. Повернувшись на меня он спросил:       —Не спится, боец?       —Не спится, — тихо ответил я.       —Да, уснёшь тут в таком балагане. Парни будто снова в том окопе немца колят. А Батист, например, в отдельном доме живёт. На мягкой кровати спит. И думаю, ему кошмары не снятся.       —Но он же офицер. Отец-командир. Он бережет нас. Думаю он заслужил спокойный сон.       —Отец-командир, тоже мне. Что же он со своими детьми не разделяет тяготы и лишения? Я тебе говорю, Филипп, эти дворяне продадут тебя и не поморщатся!       —Может быть. Но Батист не похож на того, кто способен предать своих ребят.       —Ты понял это по первому и пока единственному бою? Жан вроде видел как он рубился с немцами, вот у него завтра и спросишь, — с этими словами гасконец затушил окурок ногой о землю, — ты как знаешь, а у меня нет к нему доверия. Пойдём лучше спать.       —Да, сейчас.       После этих слов Пьер зашёл в дом, а я остался у входа, наблюдая за звёздным небом и вдыхая морозный ночной воздух. Я искренне верил словам командира о нашей победе. По другому и быть не может. Мы обязательно триумфально войдём в Берлин. Все, живые. Там, на параде я и встречу своих братьев и мы снова вернёмся в нашу родную деревеньку. Вновь увидим Анну и всё же извинимся перед отцом.       Утром мы узнали о том, что «старики» продавили немцев и отбросили их от Парижа настолько далеко, насколько это было им под силу. Теперь мы точно в глубоком тылу. Это было настоящее Чудо. Чудо на Марне.