Птички-оригами

      С каждым новым днём или, возможно, даже с каждым часом или минутой Кадзуха слабел всё сильнее. Это было видно невооруженным глазом. Кожа становилась всё бледнее, как у призрака, сил оставалось всё меньше, как и радостей. Весёлая улыбка постепенно превращалась в усталую, теряя не только силы, но и саму радость. Каэдэхара пытался искать её в мелочах, но с каждым днём это становилось всё труднее и труднее. Пейзаж за окном уже не радовал, утренний рассвет больше не казался таким красивым, каким был раньше. Усиливалась только боль и слабость. Даже дышать стало больно. Казалось, будто при каждом вдохе в лёгкие Кадзухи втыкались тысячи иголок. Кашель становился всё сильнее. На слизистой горла будто был приклеен песок, который хотелось выкашлять, но как бы сильно Каэдэхара не старался, песка в горле будто наоборот становилось больше. К тому же мешала сильная боль в рёбрах.       Он понимал, к чему это всё ведёт. Было ли ему страшно? Однозначно да. Понимать, что с каждым новым рассветом становишься на шаг ближе к смерти, а каждый новый день может стать последним — ужасно. Всё чаще Кадзуха задумывался о смерти. Что это такое и что идёт после неё. Самый худший сценарий для Каэдэхары была абсолютная пустота. Он никогда не сможет ни с кем поговорить, он никогда больше ничего не увидит и не услышит. На его могилу не будут приходить люди — некому туда приходить. Чжун Ли забудет о нём через несколько дней, как и Скарамучча. У обоих много таких же пациентов, которых они поддерживают. Кадзуха — просто один из них, про которого, скорее всего забудут и никогда не вспомнят. Птички-оригами выкинут, а позже, через несколько лет, они станут пеплом и развеются на ветру. Так исчезнет последнее воспоминание о Каэдэхаре, от него останется лишь надгробная плита и гниющее тело в гробу.       — Доброе утро! — раздался радостный голос медбрата, что было необычно. Раньше он приходил без настроения. Здоровался автоматически, не выражая никаких эмоций, словно бездушный робот. Но в этот день что-то было не так. Учуяв это, Кадзуха бросил вопросительный взгляд. — За тобой интересно наблюдать. То в один день ты улыбаешься, то в другой — сидишь с грустным лицом, как сейчас, — подметил Скарамучча. Тяжело было не заметить пустой взгляд Каэдэхары и грустного выражения лица. Заметив неладное, Скар сел рядом на край койки. — Рассказывай, что случилось.       — Ничего... — произнёс Кадзуха. — Задумался просто, что будет после моей смерти...       Больше всего на свете Мучча ненавидел, когда говорили о конце жизни. Он не знал, как поддержать Каэдэхару. Сказать, что он не умрёт, проживёт хорошую, насыщенную жизнь — означало бы соврать. Кадзуху уже ничто не могло спасти. Нет ни магического лекарства, ни самой магии, с помощью которой у него был бы шанс вылечиться. Не найдя ни единого ответа, Скар поджал губы и продолжил слушать парня.       — Я никогда не встану на лёд? Никогда не сделаю птичку-оригами? Никогда... не услышу твой голос...? — договорив, Каэдэхара с надеждой взглянул на Мучча, надеясь на то, что тот скажет что-то приятное, что-то, отчего на душе станет спокойнее, поддержит его. Но этого не произошло. Скарамучча так и сидел рядом, поджимая губы и бегая взглядом по белоснежному одеялу, не в силах что-либо сказать. Нечего было, да и последние слова Кадзухи ввели его в ступор.       Они знакомы всего лишь месяц, но казалось, будто за этот промежуток времени стали близкими друг другу. Вероятно, от того, что у обоих не было никого дороже и ближе. Чжун Ли был другом для Кадзухи, однако, в последние дни у него находилось всё больше причин, чтобы не видеться с парнем. Синьора была для Скарамуччи близкой подругой, но той лёгкости, которую он чувствовал с Кадзухой не было. Они с ним не общались токсично или слишком официально, они общались, как друзья и, вероятно, это и было причиной, по которой они дорожили друг другом.       — Я тут... подарок тебе принёс, — произнёс Скар, и потянулся к карману. Его слова заставили Кадзуху с интересом посмотреть на него.       — Не надо на меня тратиться.       — Я тебе где-то сказал, что потратился на тебя? — задал встречный вопрос Мучча, роясь в кармане и мысленно молясь достать не сигареты, а блокнот. Ухватившись рукой на что-то, формой напоминающее блокнот, Скар немного вытащил предмет, дабы удостовериться, что это не пачка сигарет. Убедившись, Мучча протянул блокнотик Кадзухе. Последний постарался улыбнуться, но улыбка выглядела слишком фальшивой. Подтверждением служило то, что через секунду её, как будто не бывало.       — Спасибо... — неуверенно поблагодарил Каэдэхара, взяв блокнот в руки. Он был простеньким. Чёрная обложка, полностью пустые страницы, на которых не было даже линий.       — Это для твоих птичек. — Услышав это из уст Скарамуччи, Кадзуха расплылся уже в смущённой улыбке. Ему крайне редко дарили подарки, но каждый из них он ценил всей душой и радовался им. Поскольку не было больше чему радоваться. Увидев улыбку на лице парня в больничной рубашке, Мучча сам невольно ухмыльнулся. Несмотря на маску на лице медбрата, Кадзуха увидел его улыбку. Он впервые видел Скара радостным. Тот даже не знал, насколько сильно у него сияли счастьем глаза, но Каэдэхара это видел. Красивые синие глаза весело сверкали, и взгляд Скарамуччи вовсе не был злым или безэмоциональным, как раньше, напротив, счастливым и радостным. — Вот так вот. Улыбайся чаще, — произнёс медбрат. — Улыбка идёт тебе больше, чем слёзы.       — Спасибо... — всё так же неуверенно поблагодарил Кадзуха за ласковые слова, от которых улыбка становилась шире, а мысли о приближающейся смерти исчезали. Неожиданно улыбка с лица Скара сползла, а ей на замену пришло серьёзное выражение лица. Он готовился сказать что-то важное, как минимум для него.       — В детском доме к нам не проявляли ласку. Не обнимали, не держали за плечо или за руку... Сейчас мне непривычно, когда меня трогают. Я никому не разрешаю прикасаться ко мне, но тебе разрешаю. — Из-за тяжёлого детства Скарамучча привык, что каждое прикосновение сопровождается болью. Поэтому всегда отгонял от себя людей, видя в них опасность. Однако, глядя на обессиленного Каэдэхару, на грани жизни и смерти, Скар не чувствовал от него угрозы. Договорив, Мучча удивился, что Кадзуха продолжал смирно сидеть и смотреть на него, вместо того, чтобы кинуться в объятия. Напротив, парень в больничной рубашке серьёзно с небольшой жалостью посмотрел медбрату в глаза и спросил:       — Можно тебя обнять? Ты не против? — спросил Каэдэхара. Скарамучча хотел уже было снова повториться и сказать, что тот может обнимать его сколько захочет, однако Кадзуха быстро добавил: — Если тебе неприятно — я даже не прикоснусь к тебе.       — Тебе так важен мой комфорт? — механически вырвалось из уст Скара. Долго не раздумывая, Каэдэхара ответил положительным кивком. — Можно, — пребывая в небольшом шоке, произнёс Мучча. После чего почувствовал, как парень прижался к нему, обхватив руками. Но за прикосновениями не последовало никакое раздражение или неприязнь. Напротив, последовало только одно чувство, и это была далеко не неприязнь. Это было необычное, тёплое чувство в груди, которое тяжело было описать словами. На долю секунды в голову Скарамуччи пришло название этого незнакомого чувства. Эта была любовь. Он впервые за всю свою жизнь почувствовал себя любимым и нужным. Он даже не заметил, как руки сами по себе притянули Кадзуху ещё ближе, а носом Скар зарылся в его белоснежные волосы. Не хотелось его отпускать, не хотелось думать, что это чувство он может больше никогда не ощутить. Хотелось весь день просидеть так, однако парень в больничной рубашке отстранился первый. Мучча не стал его держать.

***

      Стрелки часов пробили восемь вечера, хотя за окном на вид уже было за полночь. Темнело быстро, а соответственно и холодало. Желая поскорее оказаться дома, дабы не возвращаться по морозу, Чжун Ли старался собраться как можно скорее. Перед тем как уйти, он хотел протереть пыль со всех кружек, что он хранил в кабинете. Он обожал их и хранил в шкафчике вместе с чаем. Чжун Ли был настоящим чайным гурманом, который мог не только на вкус определить вид чая, а казалось, даже на запах. Протирать на чашках пыль, накопившуюся за день, было своеобразным ритуалом, без которого чай становился невкусным.       Закончив с уборкой, Чжун Ли положил тряпочку на место, в ящичек, рядом с кружками. Перфекционизм не позволял ему бросать вещи куда попало. Поэтому его кабинет всегда выглядел аккуратно и чисто. Докторский халат сменило старое чёрное пальто, а большая сумка через плечо уже висела на мужчине. Он вышел из кабинета, затем закрыл его.       — Мистер Чжун Ли, — послышался женский голос сзади. Нехотя ему пришлось натянуть улыбку на лицо и повернуться спиной к собеседнику.       — Слушаю, — мягко улыбаясь, произнёс Чжун Ли. Перед ним стояла молодая медсестра, задержавшаяся в больнице. На бейджике у неё было написано: «Сандроне».       — У меня к вам необычная просьба. Прошу, дослушайте до конца. — Такое начало диалога не могло не вызвать интереса у Чжун Ли. Серьёзное выражение лица девушки подогревало интерес. — Пациент из тридцать девятой палаты, кажется, не переживёт эту ночь. — За год работы в хосписе Сандроне приобрела чувство, кто и когда умрёт. В большинстве случаев оно не ошибалось. — Вы же знаете, что кроме вас у него нет никого из близких. Не мог ли бы вы немного посидеть рядом, поддержать, хотя бы пять минут?       — Нет, извините, — отказался Чжун Ли и ускорил шаг.       — Ну, хотя бы просто зайдите попрощаться. У него же нет никого дороже вас, — настаивала медсестра.       — Я спешу, извините, — ответил Чжун Ли и постарался как можно скорее удалиться.       Он никогда не мог осмелиться взглянуть в глаза человеку, которому осталось меньше недели или даже месяца. Чжун Ли сам привязывался к пациентам. Неудивительно, ведь он старался поддерживать каждого, дабы никто не чувствовал себя одиноко. Но перед смертью, когда боли у больных усиливались, а жизненных сил почти не оставалось, Чжун Ли не мог взглянуть на него, не сдерживая слёзы.       За несколько лет работы в хосписе такая реакция никуда не исчезла. Только немного притупилась за счёт того, что Чжун Ли стал избегать умирающих пациентов. При одном лишь взгляде на них всё внутри мужчины замирало и сжималось. Слёзы невольно накатывались на глаза, в горле собирался ком и руки начинали трястись.       Чжун Ли соврал Сандроне о том, что его ждут дома срочные дела. На дела, кроме наглого рыжего, но любимого кота, никто дома не встречал мужчину. Несмотря на возраст в паспорте, у Чжун Ли не было семьи. Жена умерла на его глазах от сердечной недостаточности. Также постепенно теряла силы, становилась слабее, пока сил вовсе не осталось и она навсегда закрыла глаза. Это произошло больше десяти лет назад, ещё когда Чжун Ли проходил интернатуру. Однако рана осталась свежей и болит, как в тот злополучный день. Она-то и не давала Чжун Ли отпустить смерть любимой и продолжить жить. Найти себе новую любовь и жить счастливо. Он слишком предан своей жене. Как бы он ни старался забыть её, всё, что даже не было с ней связано, напоминало Чжун Ли о ней.       Сандроне не знала эту историю, поэтому поверила мужчине. Тяжело вздохнув и проведя его взглядом, медсестра направилась в процедурную, дабы взять сильнодействующее обезболивающее. Его всегда назначали тем, кому осталось жить меньше дня. И чтобы пациент не умер в муках, Чжун Ли ранее назначил этот препарат. Сандроне надеялась на то, что он сможет заблокировать боль и ей не придётся видеть, как пациент мучается от боли. Ведь иногда даже самое сильное обезболивающее не способно подавить такую сильную боль.       Хоть за год работы в хосписе, чувство жалости затупилось, но Сандроне нельзя было назвать бесчувственной. Ей также было больно и грустно при виде умирающих пациентов, однако, в отличие от Чжун Ли, она не могла развернуться и уйти. Ей надо было ухаживать за пациентом даже в его последние минуты. Но Сандроне не стала бы осуждать врача, наоборот, была бы у неё такая возможность, она бы без раздумий поступила так же.

***

      Беспросветная темнота и давящая тишина окутали палату, в которой лежал Кадзуха. Руки мёрзли, отчего парень не мог удержаться от того, чтобы тереть руки каждые две минуты. В последнее время конечности стали мёрзнуть чаще и сильнее. Как бы тепло он ни был одет, холод пробирался даже сквозь самое тёплое одеяло. Кадзуха вслушивался в каждый звук, всматривался в каждый миллиметр палаты, надеясь увидеть, услышать хотя бы кого-нибудь.       С каждым новым рассветом и закатом он понимал, что его время значительно укорачивается. Засыпая, он понимал, что для него утро могло попросту не настать. Но он не хотел умереть в одиночестве. Перед смертью Каэдэхара хотел бы в последний раз поговорить или хотя бы увидеть кого-нибудь. Однако у него не было никого дороже Скарамуччи. Чжун Ли больше не был в списке дорогих людей. Он стал избегать Кадзуху, как и остальных пациентов, которым оставалось не так много. Как бы Каэдэхара ни старался понять, найти причину, почему Чжун Ли отстранился от него, он ничего не мог найти. Сколько бы Кадзуха ни прокручивал в своей голове все разговоры с врачом, ничего, что могло бы вызвать такую реакцию, не было. И всё, что оставалось делать Каэдэхаре — винить себя. Думать, что из-за своей какой-то ошибки он потерял одного из близких людей.       Поэтому со Скарамуччей он старался вести себя максимально аккуратно, чтобы случайно не лишиться последнего дорогого человека. Это звучало странно, поскольку Скар был обычным медбратом, который выполнял свою работу. Но у Кадзухи не было никого другого, кем он мог дорожить. Даже если бы Мучча его не любил и откровенно ненавидел, Каэдэхара бы не перестал дорожить им. И если раньше Кадзуха отсчитывал дни до своей кончины, чтобы перестать чувствовать боль, то сейчас, когда у него появилось чем дорожить, смерть стала самым страшным кошмаром. Он не хотел оставаться в одиночестве, не хотел причинять боль своей смертью и думать о том, что после смерти он никогда не услышит голос Скара. Никогда его не увидит, никогда не сможет его обнять.       На глаза навернулись слёзы. Кадзуха не хотел умирать. Он готов был терпеть боль и ничем не отличающиеся друг от друга дни, только ради того, чтобы Скарамучча разбавлял их просто своим присутствием и парочкой фраз. Устав вслушиваться в темноту, Каэдэхара лёг и попытался заснуть, однако предательские тревожные мысли не давали покоя. Он боялся, что не доживёт до утра.       Обняв подушку, которая и так часто служила собирателем слёз, Кадзуха постарался уснуть, полагаясь на удачу, что следующее утро для него наступит. Он был измучен не только прогрессирующими болезнями, но и слезами, выплаканными за день. Неожиданно сквозь пелену слёз, страха и печали пробилась одна навязчивая мысль. Нет, вовсе не тревожная, наоборот, в каком-то смысле успокаивающая. До неё Каэдэхара думал о том, насколько сильно он хочет жить и на что готов был пойти ради того, чтобы прожить хотя бы на месяц дольше. А ради этого он готов был на всё.       Мысль была глупой, и в глубине души Кадзуха понимал, что она никак не поможет вылечиться. Однако безысходность затмили здравый разум и смысл. Мысль заключалась в том, чтобы сделать птичку-оригами. Каэдэхара был уверен, что это ему как-то поможет прожить дольше. Мысль была слишком навязчивой, чтобы отогнать её. К тому же она убеждала, что Кадзуха получит то, чего так сильно хочет, сделав лишь одну простую вещь.       Долго не раздумывая, Каэдэхара взял подаренный блокнот и вырвал оттуда одну страницу. Птичка получилась быстро. Своё мастерство он отточил на салфетках. Когда птичка была готова, тревожность немного утихла, но для лучшего результата Кадзуха сделал второе оригами. Ему было несложно, лишь бы это помогло ему. С такой надеждой он заснул.