Птички-оригами

      Цокот чёрных каблуков раздавался по всему коридору, казалось, их можно было услышать на другом конце больницы. Такая обувь не приветствовалась в этом здании, но не была запрещена. Да и почти не мешала владелице этих каблуков. Наоборот, они подчёркивали её деловой для врача вид, который, казалось, сам должен был распугивать болезни, однако, увы, такого не происходило. И даже тонны антисептиков, которыми пропахла вся больница, никак не помогали.       Владелица этой обуви сжимала в руках стопку бумаг. Результаты анализов пациентов и ещё десятки документов, которые надо было перечитать и заполнить. На белом, как снег, халате, виднелся бейджик, на котором было написано имя владелицы столь громких каблуков: «Розалина», а рядом — фамилия, которую могли произнести не многие, большинство говорило, что она слишком сложная, а именно: «Лоефальтер». Но немногие называли её даже просто по имени, так к ней закрепилась прозвище «Синьора».       Розалина направлялась к себе в кабинет, в надежде хотя бы там отдохнуть от всей больничной суматохи, которая навалилась на неё горой. Увы, лечение столь сложного заболевания, как рак, выматывало физически и ментально не только пациентов, но и врачей. Лоефальтер постоянно раздражало и огорчало то, что порой она ничем не могла помочь пациенту, никак не повлиять на болезнь, сколько бы сил она ни прилагала, какое бы лечение ни назначала. В разы тяжелее было сообщить пациенту, что его дни сочтены, болезнь победила.       И такая ситуация повторилась снова. Снова Розалина проиграла в этой борьбе за жизнь пациента. А тот был ещё совсем молодым, подросток, не успевший повидать мир. Да что там мир? Даже школу окончить не успел, а уже осталось жить немного. Синьора старалась сказать ему об этом как можно деликатнее, однако в силу своего характера не смогла это сделать. Даже здесь провалилась.       Неожиданно Розалина заметила, что рядом идёт заведующий отделением — высокий строгий мужчина средних лет, но с красивыми блондинистыми волосами. На мгновение в голове Синьоры проскочила мысль, что мужчина направляется именно к ней. Чутьё Лоефальтер редко подводило её, и этот раз не был исключением. Спустя несколько секунд Розалина заметила, что к ней направляется заведующий. Отношения с ним были очень сложными. Тот постоянно говорил ей, что на её место было много замечательных претендентов, которые были бы достойнее и полезнее неё. Это злило Розалину ещё больше. Причина ненависти мужчины к ней была до чего проста: он считал, что она не достойна работать в столь замечательной больнице, которую все так хвалят. Синьора часто слышала в свой адрес, что она портит репутацию больницы, казалось, одним своим присутствием. А ведь как же она была рада, узнав, что ей удалось сюда устроиться, но кто знал, что у этой медали есть другая сторона?       — Лоефальтер! Подойди на минутку, — произнёс мужской голос. Как бы Синьора не не хотела, какую бы ненависть к нему ни испытывала, она была его подчинённой, а значит должна была проглотить свою ненависть и подойти к заведующему. Особенно учитывая то, что они находились в больнице, где в их руках были жизни пациентов.       — Что вы хотели? — недовольно поинтересовалась Розалина, подойдя ближе к мужчине. Настроена она была негативно. Казалось, будто каждое её слово источало не только откровенную ненависть, но и невероятный холод, которого даже в Сибири не было.       — Узнаёшь? — Заведующий ткнул пальцем в какой-то документ. Розалина не сразу поняла, что это. Однако разглядев, осознала, что это отчёт. Сколько пациентов пошло на поправку и скольких вылечить не удалось. Фамилию пациента Лоефальтер узнала сразу. Это была фамилия женщины с раком желудка. Увы, несмотря на все усилия Синьоры, болезнь победила, и вот недавно она рассказала об этом пациентке. Но она врач, а не архонт, чтобы решать, кому жить.       — Если вы хотите снова отчитать меня и сказать, какой я никудышный врач, то я лучше пойду, у меня дел по горло. Мне некогда выслушивать вас, — ответила Лоефальтер, и, развернувшись, направилась туда, куда изначально собиралась — в свой кабинет. Однако её планы прервал всё тот же мужчина, схвативший её за локоть.       — Ну ты послушай, в наших руках — жизни пациентов. Неужели ты хочешь, чтобы их лечил такой никчёмный врач? На твоё место могли взять куда более хорошего специалиста... — мужчина не успел договорить.       — Так почему же вы мне поручаете пациентов? Я могу просто тут присутствовать и не калечить людей, только глаза буду вам мозолить.       — Я и так поручаю тебе самых простых. — От этого ответа Лоефальтер невольно сильнее сжала документы, которые всё ещё находились у неё в руках. Заведующий говорил, какой она никудышный врач, но сам при этом так халатно относился к болезни. От этой мысли Розалина почувствовала, как кровь в жилах закипает.       — Как вы смеете называть онкологию простой болезнью? Разве с опытом, который в десять раз больше моего, вы так и не поняли, что никакая стадия, никакой тип опухолей не являются простым? — Аргументы Синьоры звучали убедительно. Заведующий ничего не смог ответить на это и, пожав плечами, устремился в противоположную сторону.       Наконец Розалину оставили в покое, да ещё и с приятным бонусом в виде маленькой победы в споре. Однако, насколько бы она ни была сладка, сам спор вымотал женщину. Каждый врач знал, что, насколько бы медицина не была хороша и современна, она не гарантировала то, что пациент обязательно выживет. И это вовсе не зависело от количества опыта. Синьора уже сомневалась знала, что она — хороший врач, у которого, несмотря на небольшой опыт, уже были пациенты, вылечившиеся от онкологии с её помощью.       Однако желаемую тишину и покой Лоефальтер, видимо, было не суждено испытать в тот день. Возле кабинета кто-то устало произнёс тихим голосом:       — Здравствуйте, Розалина Лоефальтер! — Повернувшись в сторону источника звука, Синьора обнаружила там подростка, который стоял возле двери в кабинет, будто поджидая её. Она знала, кто это. Это был тот подросток, у которого уже не было ни малейшего шанса на выздоровление. Розалина убедилась в том, что тишины и покоя ей сегодня не видать. Тяжело, раздражённо вздохнув, женщина приготовилась вылить на подростка весь свой гнев, накопившийся за день.       — Что вы здесь делаете? Я вам русским языком сказала лежать в палате, что в этом непонятного?! Вам сейчас отдыхать нужно, а не по больнице шататься! — почти криком произнесла Розалина, после чего стопкой документов указала в сторону палат. — Возвращайтесь в палату! — громко приказала Синьора. Однако подросток не послушал, продолжал сидеть, каждый раз вздрагивая от каждого громкого слова, сказанного в его адрес. Видя, что парень не уходит и вряд ли уйдёт, Лоефальтер тихо пробормотала: «Ну и сиди тут», и быстро зашла в кабинет, громко хлопнув дверью. Так, что даже ни в чём невинный уборщик вздрогнул, уронив швабру на пол.       Войдя в комнату, Розалина поспешно бросила бумаги на стол, который уже был забит и, казалось, трещал от количества различных документов, папок и небрежно лежащих не на своём месте ручек. Этот стол передавал эмоциональное состояние Синьоры, она чувствовала, что и в её жизни — такой же бардак. Она работает там, где каждый день ей говорят, что она — никчёмный врач, но при этом уволиться она не могла, хотя иногда всерьёз задумывалась над этим. Но если бы она ушла оттуда, её могли обратно не принять, и ей пришлось бы возвращаться на прошлое место работы, где платят меньше.       Розалина рухнула на стул. Не было сил, ни физических, ни моральных. Не хотелось абсолютно ничего видеть заведующего отделения, пациентов, даже просто стены больницы раздражали Лоефальтер. Всей душой и сердцем ей хотелось спрятаться и никого никогда не видеть. Она устала, даже от пациентов. Ежедневные упрёки сказывались не только на состоянии Синьоры, но и на пациентов. Она не могла просто выкинуть из головы все слова, которые ей говорил заведующий. Они постоянно напоминали о себе, достаточно было просто взглянуть на пациентов, как слова уже эхом разносились у неё в голове.       Несколько минут тишины прервал стук в дверь. Как бы Розалина не хотела, ей пришлось оторваться от своих мыслей и открыть глаза, дабы узнать, кто решил к ней наведаться. Но не дождавшись ответа от Лоефальтер, дверь отворилась, в кабинет вошёл тот подросток, который сидел рядом с кабинетом. Розалина всегда ценила настойчивость, однако сейчас она была не к месту. Осмотрев парня недовольным взглядом с ног до головы, Синьора поняла, что просто так тот не отступит.        — Ты просто так от меня не отстанешь? Чего тебе? — вопросила Лоефальтер, глядя на подростка исподлобья, выражая своё недовольство. Но тот не отступил, набрал в лёгкие больше воздуха и произнёс:       — Розалина Лоефальтер, выслушайте меня, пожалуйста. — Чётко произнёс её фамилию. На несколько секунд женщина представила, как тот репетировал произношение. — Я вам обещаю, что выдержу всё, все процедуры, только, прошу вас, не отправляйте меня в хоспис.       Раздражённо вздохнув, Синьора встала из-за стола. Ей хотелось как можно скорее выпроводить подростка за дверь, дабы тот не напоминал ей то, что ей не удалось спасти его. Главная сложность была в том, что парень болел СПИДом. Это в несколько раз усложняло лечение, и то, что подросток не сможет вылечится от онкологий было понятно Розалине сразу, когда она только увидела его, но всё же со всех сил старалась помочь ему.       Синьора подошла к парню и вновь осмотрела его с головы до ног, оценивая его состояние. Она понимала, что бессильна, и ему ничем не помочь, однако, как донести это до него? Многозначительно вздохнув, Розалина произнесла:       — Возвращайтесь в палату, пожалуйста, я разберусь. — Но такой ответ, кажется, не устроил подростка, тот не сдвинулся с места ни на миллиметр.       — Если дело в деньгах, то я найду деньги. Обещаю! — произнёс парень, но в ответ получил лишь толчок в плечо от Розалины, которая очень старалась выпроводить его из кабинета. — У меня есть золотые украшения дома, я могу их продать, или, если хотите, отдать вам. — Эти слова только ещё больше раздражали. За годы врачебной практики её уже не так сильно волновали деньги, как пациенты. А устроившись работать в эту больницу, Лоефальтер делала это, чтобы доказать, что она хороший врач, и все обидные слова в её сторону — ложь.       — Возвращайтесь в палату! — уже более громко произнесла Синьора, всё так же пытаясь выпроводить парня из кабинета.       — Прошу вас... — подросток снова попытался что-то сказать, пообещать женщине, но та его перебила.       — Вышел отсюда! — уже криком произнесла Розалина. Парень уже стоял возле двери, достаточно было нажать на ручку двери, чтобы выпроводить его, однако неожиданно тот упал на колени и обнял ноги Синьоры. Такого она не ожидала и даже не могла представить, что подросток сделает это. Но из-за шока первые несколько секунд Лоефальтер ничего не могла произнести. Голосовые связки будто онемели от шока.       — Прошу вас! Не отправляйте меня в хоспис, умоляю! Я не хочу умирать. Клянусь, я выдержу лечение, только не дайте мне умереть, пожалуйста... — громко произнёс парень, всё так же обнимая колени Розалины, которая от этих слов не могла ничего произнести. Попросту не находила ответ. Из глаз подростка текли горькие слёзы, от этого внутри Синьоры всё сжималось. Она ничем не могла помочь. Ни тогда, ни тем более сейчас, сразу было ясно, что у него не было шансов. Не найдя подходящих слов, Розалина положила дрожащую руку на голову подростка. В уголках глаз у неё также скапливались и стекали слёзы. Возможно, заведующий прав, она — безнадёжный врач...

***

      Пейзажи за окном сменялись с каждой минутой поездки на автобусе. Держась за поручень, Скарамучча молил всех архонтов о двух вещах: нормальном сне и чтобы Кадзуха был жив. Последнее часто посещало мысли медбрата и обычно мотивировало продолжать идти в хоспис, однако в этот день всё было по-другому. Хоть Скар хотел узнать, всё ли в порядке с Каэдэхарой, но не хотел попадаться ему на глаза.       Чувство стыда и вины пожирало Муччу. Он знал, что кроме клейма «предателя» он заслужил и ту бессонную ночь, когда каждые десять минут ловил панические атаки, отчего нормально выспаться не удалось. Лишь с трудом, под утро, Скар смог поспать чуть больше трёх часов. А ведь только вчера твердил, что такой сон — нездоровый. Вся оставшаяся вчерашняя смена прошла словно в тумане. Скарамучча не помнил, как выходил из палаты, как брёл по, казалось, бесконечному коридору и как дошёл до дома. Но вот что он точно не мог забыть — то, как не мог заснуть, поскольку каждый раз, когда Мучча старался успокоиться, он вновь и вновь вспоминал о птичках и о матери, на которую никогда не хотел быть похож. За ночь он находил в мыслях альтернативные варианты, где можно было не выбрасывать птичек. Можно было забрать их к себе домой. Квартира Муччи хоть была небольшой, но пара оригами точно бы не помешали. Увы, эта мысль пришла в голову лишь утром, когда всё давно было выкинуто в мусор.       Но избегать Кадзуху Скар не собирался. Несмотря на дружбу и вчерашний поступок, тот оставался его пациентом, за которым нужно было ухаживать, хотелось ли это медбрату или нет. Да и было бы неправильно бросить его, вспоминая поступок Чжун Ли. Однако Мучча уже похоронил себя в глазах Каэдэхары. И только при одном упоминании его имени, Скару становилось не по себе. Он ничего не сделал, не потому что не мог, а потому что... не хотел вмешиваться? На этот вопрос у него не было ответа. Скара будто парализовало в тот момент. Он просто стоял и молча смотрел, никак не пытаясь повлиять на ситуацию.       Выйдя из автобуса, Скарамучча побрёл по всё той же дороге, по которой уже, казалось, мог с закрытыми глазами добраться до хосписа. Однотипные пейзажи, привычные для глаза, ничем не отличались от предыдущих дней. Ровно до того момента, пока Скар не дошёл до церкви. Раньше он не замечал её, будто для него её не существовало вовсе, и только лишь недавно она появилась. Хотя такое огромное здание тяжело было не заметить. Мучча вновь задумался над тем, чтобы посетить церковь, помолиться. Было неизвестно, насколько это поможет Кадзухе, однако попробовать хотелось. Вдруг произойдёт чудо? Магия — не иначе. Но здравый смысл вновь отговорил его от этой задумки. Да и времени, в отличие от вчерашнего дня, было немного.       Придя в хоспис, Скарамучча, проглотив свою гордость, первым делом направился в палату, где лежал Каэдэхара. Медбрат понимал, что разговора с ним не избежать. Когда-то придётся, несмотря на все свои переживания и страхи, поговорить с ним. И лучшим решением, которое принял Скар — поговорить сейчас, ведь, как бы это печально не звучало, завтра такой возможности могло не быть. Мучча вряд ли бы пережил то, что не успел извиниться перед Кадзухой. Всю оставшуюся жизнь медбрата бы мучила совесть.       Скарамучча вошёл в палату, которая без птичек-оригами смотрелась непривычно. От этой мысли в ушах снова противно зазвенело, вспомнился вчерашний вечер. Кадзуха не спал, просто сидел на койке, глядя куда-то в пустоту. Но, увидев медбрата, перевёл взгляд на него. Привычной улыбки не последовало.       — Доброе утро... — поздоровался Каэдэхара, чего Скар не ожидал, но был очень рад, что тот не держит на него обиду.       — Доброе, — автоматически, не задумываясь, бросил Мучча и подошёл к койке. Неожиданно, медбрат бросился в объятия и обнял так сильно, что несколько секунд Кадзуха не мог сделать вдох. Это было большой неожиданностью, ведь раньше Каэдэхара всегда первым проявлял инициативу в объятиях. Но в этот раз от удивления не мог обнять в ответ. Руки будто онемели от такого неожиданного прилива нежности со стороны того, кто раньше запрещал даже прикасаться к себе.       — Прости меня, пожалуйста, — извинялся Скарамучча, повторяя одни и те же слова снова и снова. Внезапно, медбрат запустил руку в волосы Кадзухи. Тот был удивлён ещё больше от такой неожиданности и, будто опьянённый нежностью, наконец собрался с силами и обнял в ответ. Хотя это слово звучало слишком громко. На самом деле Каэдэхара еле обвил руками тело Скара. Сил почти не осталось на те крепкие объятия, которые были несколько дней назад. СПИД постепенно забирал с каждым днём всё больше сил.       — Всё хорошо. Я не злюсь на тебя, ты не виноват, — ответил Кадзуха, пытаясь сильнее, насколько это возможно, прижаться к Мучче. — Это я должен извиняться. Мне давно нужно было принять то, что мне уже не помочь... — Было невыносимо больно слышать это от Каэдэхары, который в последние дни только и делал, что старался найти способ выжить. Да, глупый, но хотя бы какой-то. Он не утопал в отчаянии, как делали это остальные. Он хотел жить. — Мне все врачи в больнице говорили смириться... но это только на словах звучит легко... — всхлипывая, произнёс Кадзуха. Он понимал, что после смерти уже никогда не увидит солнце, небо, не услышит пение птиц, голос Скарамуччи, никогда не почувствует его объятий. Таких неожиданных, но таких приятных.       Проронил слёзы и Мучча. Впервые за всё время работы в хосписе. Да что там работа в хосписе? Впервые за долгие годы Скар дал полную свободу эмоциям. В детском доме слёзы не приветствовались. Старшие могли за такое оставить на теле ссадины и синяки. Поэтому с детства он привык подавлять эмоции, которые со временем превращались в агрессию и злобу. Но сейчас злость была не к месту, и подавлять эмоции было трудно. Скарамучча помнил каким был Кадзуха, когда только начал работать в хосписе, и тот не мог понять, как он так успел измениться. За один месяц Скар даже не заметил, как Каэдэхара потух. Он больше не был таким энергичным и жизнерадостным, как раньше.       — Ты только не плачь... и не грусти, не скучай за мной после смерти, — произнёс Кадзуха, всё ещё обнимая Муччу, — я ведь тоже тогда буду грустить... Там, на том свете. — Каждое слово заставляло плакать Скара ещё сильнее. Он был бессилен, он ничем не мог помочь Каэдэхаре. — Ты обязательно ещё будешь счастлив. У тебя вся жизнь впереди... Ты встретишь новых людей, которые будут лучше меня, — стараясь обнять крепче, произнёс Кадзуха, чувствуя, как сил становится всё меньше даже от обычных объятий. Как бы обоим не хотелось, пришлось разомкнуть объятия. Видеть заплаканное лицо Скарамуччи было равносильно удару ножом по сердцу, так же больно. Дабы как-то сгладить ситуацию, Кадзуха положил ладони на щёки медбрата и начал вытирать слёзы, которые продолжали стекать по щекам и впитывались в маску.

***

      Очередной рабочий день прошёл как в тумане. Возвращаясь домой, Скарамучча пытался вспомнить, что он делал за день, но вспоминалось лишь обрывками. Как он ухаживает за пациентами, как в очередной раз ставит капельницы и как ещё один пациент покинул этот мир. К счастью, тем пациентом не был Кадзуха. Но даже так, это было будто удар в сердце. Скар уже не пытался сдерживать слёзы или прятать их. Ему было всё равно. За день он понял, что не создан для работы в этом месте. Он просто не выдержит такой эмоциональной нагрузки.       Под конец рабочего дня он уже начал писать заявление об увольнении, при этом не зная, куда идти дальше. Это было безрассудное решение, принятое на эмоциях, но Мучча знал, что так будет правильнее. Ему будет намного легче найти работу не по специальности, которая, пусть будет тяжёлой физически, но не морально, как в хосписе. За этот месяц Скар скурил, наверное, около пятидесяти пачек сигарет. Столько он не курил даже в самые трудные периоды жизни. Именно поэтому уволиться было бы лучшим решением.       Он знал, на что идёт, но не ожидал, что будет так сложно. Что со временем пациенты станут не просто работой, а приятелями, друзьями. И отпустить их после такого будет очень сложно. Смерть любого пациента была сильным ударом, и Скар чувствовал, что ещё несколько таких «ударов» — и он сломается.       Дома, сидя за писательским столом, Мучча перечитывал своё заявление, не вдаваясь в написанное. Скорее это было просто тем, на чём сфокусировал своё внимание Скар, чтобы не пялиться в стену, погружаясь всё глубже в собственные мысли. В голове их было сотни, но не только о правильности своего решения, работе и даже не о Кадзухе, хотя отчасти были связаны с ним.       Мысль пришла давно, ещё на работе с утра, но времени на реализацию не было. Да и сначала Скар хотел всё обдумать. Идея была вовсе не опасной и возможно никак бы не повлияла на жизнь Скара. Но до чего глупой была, и противоречила его убеждениям. Мучча хотел самостоятельно сделать сотню птичек-оригами. Пусть это и было глупо, но он хотел попробовать спасти Кадзуху. Не было другого выхода, кроме как сдаться и смириться, а потом корить себя всю оставшуюся жизнь, что так и не попробовал спасти его.       Но сделать оригами оказалось не так просто, как казалось. Сначала Скарамучче было просто неловко оттого, что в свои годы, пока другие женятся, развиваются в карьере, он складывает лист в надежде сделать птичку-оригами, которая больше смахивала на поделку, как в младших классах. Трудность ещё заключалась в том, что Скар почти не помнил как их делать. Вспоминая то с какой лёгкостью делал их Кадзуха, Мучча действительно думал, что тот волшебник.       Оригами получались кривыми, а иногда и вовсе не смахивали на птиц. Но Скар продолжал их делать до тех пор, пока они не начали получаться. Он выбрасывал кривые оригами и оставлял только ровные, красивые. Дабы случайно не сбиться со счёта и случайно не сделать меньше, Мучча на отдельном листочке рисовал чёрточки. Идея сделать сотню птичек-оригами звучала легко, однако работа была вовсе не быстрой. Скарамучча потратил четыре часа, чтобы закончить работу. Почти весь стол и подоконник были забиты этими птичками. На часах было два часа ночи, совсем скоро, через два часа Скару нужно было собираться на работу, а он ещё не ложился спать. Но он нисколько не жалел потраченного времени, если это только поможет Кадзухе.