Птички-оригами

      Вороны в тот день каркали особенно громко. А может, дело было вовсе не в птицах, а в Скарамучче, который кроме их карканья ничего не слышал, хотя шёл по оживлённой улице. Даже музыка в наушниках не могла перебить ту тишину, которая звучала в его голове. Звуков машин, как и самих автомобилей будто бы не было. Людей, которые порой не нарочно задевали Скара плечом, словно не существовало вовсе. Не было слышно их голосов, шагов. Не было ветра, не светило солнце. Был пасмурный осенний день, наверное. Мучча почти не смотрел на небо. А может, и неба не было? Абсолютно пустая улица, на которой нет никого и ничего, кроме него.       Это состояние было похоже на сон, возможно, это он и был. Скарамучча ничего не знал, ни в чём не был уверен, ни о чём не думал. Просто шёл, словно робот, не видя дороги, но идя по ней в нужное место. Всё выполнял автоматически, не задумываясь ни на секунду, словно боясь отвлечься от той тишины и пустоты, которые были в его голове. Возможно, от недосыпа, а может, Скар так сильно погряз в отчаянии, что уже ничего не видел, не слышал и не чувствовал. Будто умер, а всё вокруг было воспоминаниями.       Из этого состояния ничего не могло вытащить его. Ни случайные прикосновения остальных пассажиров к нему, ни резкие повороты, от которых казалось, что Скар скоро врежется в стену. Даже когда надо было выходить из автобуса, Мучча ни на секунду не задумывался, даже не пытался вспомнить, точно ли это его остановка. Всё делалось механически, основываясь лишь на воспоминаниях, которые хотелось забыть. Абсолютно все за тот месяц.       Возможно, таким образом Скарамучча бы не заметил то, как добрался до хосписа. Однако, в один момент кое-что всё-таки вырвало Скара из этого состояния «в тумане». И это не была машина, которая чуть не сбила его, когда тот переходил дорогу, и даже не невыносимое желание курить. Это была церковь. Та, которую Мучча в последнее время замечал всё чаще, и этот день не был исключением. Наоборот, церковь была единственным, что видел Скарамучча. Вокруг, кроме него и этой церкви, словно ничего не существовало.       На этот раз он не спешил уходить, но и заходить в здание не было времени. Скар опаздывал. У него попросту не было сил и какого-либо желания идти в хоспис, поэтому много времени ушло только на то, чтобы уговорить себя выйти на работу, хотя бы для того, чтобы подать своё заявление об увольнении. За ночь ничего не изменилось. Мучча по-прежнему хотел уволиться, и это было его окончательное решение, неподвластное изменениям.       Скарамучча не знал никаких молитв, поскольку никогда их и не старался учить. Но это не помешало ему в голове мысленно просить архонтов сохранить жизнь Кадзухе. За это обещал каждый день ходить в церковь. При этом он обращался к ним очень вежливо. Увидел бы это прежний Скар, покрутил бы пальцем у виска и, возможно, даже не поверил бы, что это он. Но в таком отчаянии Мучча уже верил во всё. В архонтов, в птичек-оригами, во Вселенную.       Так Скарамучча «молился» примерно десять минут, мог бы больше, даже зайти в церковь, если бы не недостаток времени. Но где-то в самой глубине души Скар понимал, что Кадзухе ничем нельзя помочь, и сколько бы медбрат ни молился, сколько бы птичек-оригами он ни сделал, ничего из этого не вылечило бы Кадзуху от СПИДа. Всю ситуацию ухудшало навязчивое чувство, которое появилось совсем недавно, но о котором Скарамучча давно слышал. Он чувствовал, когда и кто должен был умереть. Чаще всего это чувство напоминало о себе, когда человек был уже при смерти. И самое ужасное, что это чувство Скар испытывал к Каэдэхаре, что тот должен умереть, если не сегодня, то завтра.       Мучча гнал прочь эти мысли и старался надеяться на лучшее, но это было похоже на дешёвый спектакль, где Скар перечил сам себе. И понимая, что ничего нельзя исправить, «представление» провалено, Скарамучча всё равно пытался играть роль слепо верующего во всё сущее человека.

***

      И вот опять всё будто повторяется, как в первый день. Старшие медсёстры дали задание сменить постельное бельё и одежду пациентов. И опять медбрат катит телегу с грязным постельным бельём, прямо как месяц назад. Но на этот раз у него не было ни злости на пациентов, ни безразличия. Лишь жалость к этим несчастным людям, возможно, не успевшим прожить ту жизнь, о которой мечтали. Не успели попрощаться с близкими, не успели попробовать себя в чём-то новом, не успели исполнить своё заветное желание.       При взгляде на пациентов у Скарамуччи сердце обливалось кровью, каждый день он видел, как они постепенно умирают. Скар не понимал, почему это не считали психологической пыткой, после которой он утопал в отчаянии, не желая видеть реальность. Удивительно, как за месяц Мучча так быстро изменился, казалось, что только недавно ему было абсолютно наплевать на пациентов, а уже сегодня еле сдерживал слёзы, глядя на очередного умирающего человека.       Деньги за отработанный месяц Скарамучча, конечно же, получил, но вспоминая, каким трудом они были заработаны, Скар понимал, что оно того не стоило. Заявление на увольнение он подал чуть ли не сразу, как зашёл в хоспис. Его пытались отговорить, говорили, что со временем ему станет легче, но это время Мучча не хотел выделять на безнадёжно больных, при виде которых сердце разрывалось. Скарамучча понимал, что дело даже не в его собственном желании сменить работу, а в том, что он просто физически не сможет каждый день заставлять себя выходить на смену.       Теперь коллеги, работающие здесь достаточно долго, не были злыми, какими видел их Скар, теперь они для него были, может, не физически, но сильными людьми. Сравнивая себя с ними, Мучча понимал, что он в разы слабее. И всё то, что раньше говорили про него за спиной, оказалось правдой. Скарамучча действительно на долго здесь не задержался, всего-то месяц, который по сравнению с опытом остального медперсонала — был ничем, пылинкой.       Утреннее чувство дереализации не прошло даже в хосписе, отчего коридор казался бесконечным и туманным. Будто не было ничего кроме плитки на полу, которая лежала перед глазами Скара, не желающего поднимать взгляд. Двери в палаты пациентов Мучча находил случайно. Они будто сами порой появлялись прям возле медбрата, а тот, в свою очередь, будто по рефлексу заходил в палату. Но люди там были будто ненастоящими, не живыми. Скарамучча здоровался с ними, слышал в ответ те же слова, но при этом что-то было не так. Что-то, чего нельзя было увидеть, но можно было почувствовать.       В каждой палате были либо неживые куклы, либо невидимки. Порой Скарамучча не замечал пациентов, выполняя свою работу механически, не задумываясь, словно всё это не было реальностью. Скорее очень долгим реалистичным сном, где Мучча чувствовал всё, но не мог контролировать свои действия. Всё казалось ненастоящим. Даже собственное тело казалось чужим, Скар лишь через глаза наблюдал за всем.       Номера палат, как и двери, выглядели размыто, будто тоже были ненастоящими. И только одна дверь выглядела реальной, без расплывчатого номера и с чёткими границами. Но при виде этой двери Скарамучча почувствовал волну тревоги и беспокойства. По таким чувствам несложно было понять, кто находился в той палате.       До этого Скар наведывался к Кадзухе, но тот спал, и не желая его будить, как это было в прошлые разы, медбрат ничего не сказал, лишь проверил пульс и быстро покинул палату. Но на этот раз Скар был обязан его разбудить, и, если тот захочет, поговорить с ним, ведь чувство, что смерть Каэдэхары близка, не покидало медбрата. От этого и было беспокойство. Скарамучча боялся, что не успел попрощаться, что за той дверью увидит безжизненное тело Кадзухи. Но к счастью, отворив дверь, за ней он увидел живого Кадзуху. Последний никак не отреагировал на появление медбрата в палате, лишь продолжил смотреть в потолок уставшим взглядом, будто к векам привязали тяжёлые мешки.       Палата вокруг, так же как и дверь, казалась реальной. У предметов в ней были чёткие, не размытые, как в других палатах, границы, в ней Скар слышал звуки, чувствовал запах антисептиков, и Каэдэхара не был ни невидимкой, ни безжизненной куклой.       — Кадзуха, — окликнул Мучча. Свой голос он слышал хорошо и не будто сквозь воду, как было до этого, в других палатах. Кадзуха среагировал незамедлительно, повернул голову и произнёс:       — Привет... — Утро было недобрым для обоих, и желать его было бессмысленно. Кадзуха еле пробормотал это одно слово. Сил у него совсем не осталось, что подтверждало догадки Скарамуччи, в которые ему вовсе не хотелось верить, но все факты были налицо.       — Замена постельного и одежды, — произнёс Скар. Голос хоть звучал «настоящим», однако фразу он произнёс механически, не задумываясь. Кадзуха пересел на край койки, куда медбрат положил чистую больничную рубашку. Но тот не успел снять старую, как сзади от Муччи послышалось: — Что это у тебя? — вопросил медбрат, глядя на спину Каэдэхары, которую было видно сквозь вырез в рубашке. На спине Скарамучча увидел кроме все тех же язв и непонятной сыпи, много царапин и ссадин, которых раньше точно не было.       — Где? — уточнил Кадзуха, не поняв о чём говорит медбрат. Последний подошёл ближе, дабы указать на свою находку, но подойдя, заметил, что царапины были на руках и даже немного на шее. Скарамучча указал на одну из царапин, на что Кадзуха абсолютно спокойно произнёс: — А... это... Я тебе рассказывал раньше, нет?       — Ты сам это сделал? — вопрос Скара звучал несколько глупо, ведь кто, если не Каэдэхара мог так расцарапать себя, в попытках избавиться от несуществующей «грязи». Раньше птички-оригами отвлекали его от этого противного чувства, но теперь ему приходилось справляться с ним в одиночку, как раньше.       — Мг... — послышался вполне ожидаемый ответ. — Это невыносимо... — С чувством грязи на теле Кадзуха не мог смириться и спокойно доживать свои дни. Казалось, оно липло к телу, отчего руки сами непроизвольно тянулись, чтобы хоть как-то избавиться от этого.       Бросив сочувствующий взгляд, Скарамучча попытался приступить к поставленной работе, однако не смог. Вновь подошёл к Кадзухе, сел рядом и обнял. Грусть, которая накрыла Скара, нельзя было описать словами. Это была даже не грусть, скорее всё вместе: отчаяние, сожаление и только потом грусть. Оба понимали, что им уже не поможет никто. Ни архонты, ни молитвы, ни Вселенная, ни даже птички-оригами не были способны продлить жизнь Кадзухе хотя бы ещё на неделю.       Выхода не было. Единственный вариант, который оставался им — смириться со скорой смертью Каэдэхары, как бы тяжело это ни было. Эти объятия были не только очень нежными, но и тяжелыми, больше смахивали на прощание. Однако Скарамучча не мог представить, как сейчас живого человека завтра может не стать. Кадзуха больше никогда не пожелает ему доброго утра, никогда не улыбнётся, не обнимет. Но Скар понимал, что, пока у него есть такая возможность, ему нужно насладиться моментом, этими объятиями.       — Задержишься сегодня ненадолго? — неожиданно из уст Каэдэхары послышалась просьба. Скарамучча удивился этому, ведь раньше тот никогда ни о чём подобном не просил.       — Почему? Что-то случилось? — задал встречный вопрос Скар, продолжая обнимать Кадзуху за плечо.       — Нет... Мне просто страшно. — Такой ответ Мучча точно не ожидал услышать, ведь не понимал, чего ему можно бояться. — Я чувствую, что не доживу до завтра. А если и доживу, то до послезавтра точно не смогу, — уточнил Кадзуха. Медбрат не подумал о нём, о том как он себя чувствует в последние дни своей жизни. Скарамучча даже не понимал, каково это, проживать свой последний день. И хоть Кадзуха говорил, что ему страшно, выглядел он спокойно, а может, просто устало.       — Да, без проблем... — согласился Скар. Ему было несложно, если своим присутствием помогает Кадзухе справиться со страхом смерти, то Мучча готов был не спать всю ночь, постоянно проверяя, жив ли тот.       — Спасибо тебе! Ты мой единственный близкий человек... Спасибо, что был со мной. — Эти слова были приятнее Скару, чем что-либо. Даже те деньги, которые ему заплатили, было не так приятно получать, как эти слова.

***

      Постепенно ближе к вечеру медперсонал стал расходиться, на смену выходили дежурные. Но Скарамучча, как и обещал, задержался в пустеющем хосписе, в котором, казалось, уже никого не было. Дежурные не раз подходили к Скару, интересуясь, почему тот не идёт домой отдыхать, на что тот отвечал, что ему захотелось подольше поработать, что было абсолютной неправдой.       Чувство дереализации постепенно проходило. К вечеру все предметы, находящиеся в ординаторской, казались ему абсолютно настоящими, какими они и были. Мучча краем глаза видел, как Сандроне собирает свои вещи. Совсем скоро она должна была уехать, поэтому в последнее время работала спустя рукава. Даже сейчас она не старалась что-то делать, лишь сидела на диване рядом со Скаром и болтала с ним. Разговаривали они в основном о планах на будущее и о настоящем. Точнее, говорила в основном Сандроне, а Скарамучча лишь иногда кивал, почти не вдаваясь в слова подруги.       — А у тебя какие планы? — наконец поинтересовалась девушка, рассказав уже обо всём, о чём было можно и нельзя. О всех родственниках, о бывших одноклассниках, о новом городе, куда собирается переезжать. И лишь последнее хоть сколько-то интересовало Скара.       — Уволиться, — кратко ответил медбрат, уже представляя, как Сандроне начнёт приводить сотню причин этого не делать. Но та лишь кивнула и вопросила:       — Это всё? — Такая реакция на заявление Скара очень удивила его. Тот даже снова усомнился, что всё это реальность. Ведь почти весь день коллеги то и делали, что пытались отговорить его, говорили, что со временем пройдёт, Мучче станет легче.       — Ты даже не будешь пытаться отговорить меня? — удивлённо вопросил Скарамучча. Сандроне, качая головой, пожала плечами.       — А это что-то изменит? Разве ты решишь остаться? — задала встречные вопросы девушка. — Я знаю, почему ты решил это сделать. Такой же была, но мне некуда было идти, поэтому я осталась здесь, — поведала Сандроне, вновь переведя разговор на себя. — Но сейчас у меня есть возможность уехать, у меня есть опыт, меня там ждут. А ты куда пойдёшь почти без опыта работы?       — Не знаю... — устало пробормотал Скарамучча. Он думал об этом много раз, но ответ так и не находился. Лишь одна здравая мысль пришла в голову: — Если понадобится, буду работать не по профессии. Пойду хоть куда-нибудь, но точно не пропаду. — На такой ответ Сандроне ухмыльнулась и в своей привычной манере похлопала Скара по плечу.       Пусть разговор был не самым интересным и Мучча почти ничего не рассказывал о себе в нём, но как же было приятно просто молча вместе сидеть. Пока стрелки часов не пробили одиннадцать часов ночи, когда медбрат уже давно должен был быть дома. Глянув на часы, Скарамучча будто вспомнил, зачем он здесь задержался. Конечно, и до этого он часто заходил к Каэдэхаре, чтобы поболтать или просто проверить, что тот жив.       Последняя их встреча была, как казалось Скару, недавно, но на деле прошло почти два часа. Половину этого времени медбрат провёл в тревоге от слов Кадзухи перед сном: «Мне кажется, что если я засну, то больше не проснусь». Эта фраза пугала Муччу, отчего, когда Каэдэхара всё-таки уснул, медбрат ещё несколько раз приходил к нему в палату, дабы измерить пульс. И в последний раз, когда Скарамучча проверял жив ли Кадзуха, тот ещё был жив.       Скар не настаивал на сне, но пытался успокоить его, уверяя, что тот точно проснётся завтра. Однако сам чувствовал, что Каэдэхара не переживёт эту ночь, поэтому старался обнимать его как можно чаще. Просто чтобы побывать ещё раз в объятиях живого парня, пока ещё есть время и возможность. Кадзуха не отказывался, ему самому были приятны эти нежности, и он тоже хотел почувствовать их, возможно, в последний раз.       Сейчас Мучча шёл в палату всё ещё с надеждой, что увидит там живого Каэдэхару, но где-то глубоко в душе он чувствовал, что больше не увидит. Это чувство приглушала та глупая надежда и не менее глупый разговор с Сандроне, где она отвлекала Скара от тревожных мыслей и этого противного чувства.       Неожиданно Скарамучча снова почувствовал, словно всё вокруг него исчезло, стоило ему только задуматься о смерти Кадзухи. Не было больше дверей, не было лампочек, которые давно не горели, даже коридора будто бы не было. Скар словно шёл в никуда и видел перед собой лишь дверь, которая вела в палату Кадзухи. Подойдя ближе, медбрат немного замялся. На него снова волной обрушился страх и тревога. Он уже видел стеклянные глаза мёртвых людей, но увидеть их у Каэдэхары было самым большим страхом, который не позволял нажать на ручку и войти в палату.       Собравшись с силами, Скарамучча всё-таки вошёл в палату, но и там казалось, что ничего не было, кроме койки и Кадзухи на ней. Скар не видел ничего другого. Каэдэхара лежал на койке с закрытыми глазами. И больше всего Муччу беспокоила гробовая тишина, в которой не было слышно ничего, даже птицы не пели. Подойдя ближе к Кадзухе, медбрат повторил схему, которую делал раньше. Приложил два пальца к шее, где примерно была сонная артерия. Однако, на этот раз пульсации не было.       Скар сначала подумал, что он просто не смог найти артерию, но поводив пальцами по шее, пульсации так и не было. Страх вновь охватил Муччу. Тот схватил за запястье, где трудно было не найти пульс, но его и там не было... Не желая верить в это, Скар прислонился ухом к груди Кадзухи, но сердца не было слышно. Он был мёртв. Умер во сне, как сам и предполагал. Дрожащими руками Скарамучча схватил краешек одеяло и накрыл бездыханное тело, после чего зафиксировал время смерти.