Кровоточия

Они сидят на кухне. Соня пьёт свой чай. Они живут вместе три недели, и за это время совместные завтраки стали почти не неловкими. Соня смотрит на Олю поверх своей большой чёрной кружки, и почему-то каждый раз выдерживать этот взгляд немножко трудно. В рыжей голове зреет какая-то мысль или там абсолютно безмятежно — не понять, Оля плохо читает по глазам. — Хочешь, поебёмся? — проговаривает Соня негромко. — А что мы делали до этого? — спрашивает Оля. Тон Сони интригует. Но, наверное, до этого момента они и правда делали что-то другое. — Хочу. — Есть такие штуки. — Соня поднимает глаза к потолку. — Помнишь, мы видели в секс-шопе… Оля вспоминает, как они ради шутки зашли недавно в такой магазин, насмотрелись на резиновые члены всех мастей и похихикали над гигантскими анальными пробками. — Хочу тебя выебать. — Соня допивает чай и шествует к раковине, предоставляя Оле самой решить, что делать с услышанным. … Оля ждёт, полулёжа на диване в гостиной. Соня долго торчит в ванной и наконец приходит — в одной футболке, а из-под футболки выглядывает чёрный страпон. Оля поднимает брови, пересаживается к краю дивана и вдруг понимает, что размер можно было бы выбрать и поменьше, но теперь уже, кажется, поздно брыкаться. Соня выглядит так, будто знает, что делает — хотя это явно не правда — и строго спрашивает: — Почему ещё не разделась? Оля снимает домашние штаны и клетчатую рубашку, снимает лифчик. — Ну? — Соня кивает, глядя на её трусы, и Оля снимает и их тоже. В этот раз почему-то опять стыдно и неловко, как в первые разы, Соня как будто другая. Жёсткая. Оля хочет возмутиться — а в следующую секунду уже не хочет, потому что эта новая Соня завораживает. Соня выглядит странно с этой штукой между ног, возможно со стороны это выглядит забавно, только Оле совсем не смешно, она смотрит не со стороны, а из эпицентра какого-то большого события. Комната стала теснее, и весь свет вдруг клином сходится на Сонечке Разумовской с чёрным хуем на ремнях. Быть совершенно голой перед ней страшно. Оля не может не думать о том, каково это будет — пустить её в себя, не пальцы, не язык, а что-то большее. — Ложись на спину, вот так. — Соня подтыкает ей под голову подушку. — И раздвинь ноги. Оля слушается. Соня устраивается между её бёдер, стискивает их пальцами, наблюдает, как от этого наливаются и исчезают розоватые пятна на коже. Разводит Олины ноги пошире, прикасается между. — Мокрая. Оля удивляется. Возбуждения в теле она вообще не чувствует, оно будто только в голове. Но Соня касается её, и пальцы легко скользят по половым губам, а затем проникают внутрь. Оля взволнованно сглатывает. Обычно ей трудно принять даже три пальца. В этот раз тоже неприятно, когда Соня добавляет третий, но Оля терпит. Соня чуть подаётся навстречу Оле и приставляет головку страпона ко входу. Она двигается медленно, и сначала Оля ничего не чувствует, кроме давления, и хочет с облегчением выдохнуть, а в следующую секунду приходит острая боль. Оля вдыхает сквозь зубы. — Что? — Больно. У Сони загораются глаза. Она замирает и думает. — Можем перестать. Но это нормально, если немного больно. Потерпишь? Оля неуверенно кивает: — Угу. — Потерпишь, — довольно заключает Соня и быстро целует куда-то в коленку, прежде чем начать двигаться дальше. На глаза наворачиваются слёзы, пока чёрный страпон продвигается чуть глубже. Головка слишком большая, давит так, что, кажется, действительно может порвать или уже рвёт. Некоторое время Оля молчит, но потом уже не может сдержать скулёж. Соня над ней румяная. Соня восхищённая и испуганная. — Я не думала, что он настолько огромный, — признаётся Оля. — Слишком больно? — спрашивает Соня. — Нет, — слово выходит всхлипом. — Не слишком. Нормально. Мне нравится, когда так. — "Так"?.. — Когда ты делаешь больно. Соня горит и светится изнутри, шепчет: — Мне тоже. Нравится. Остаётся только порадоваться, что у них сходятся мнения. Соня пробует медленно двигаться вперёд и назад, Оля стискивает веки. Соня ускоряется, и тогда Оля вскрикивает — но ничего не говорит, так что Соня не останавливается. Оля вдруг понимает, что многое упускает, держа глаза закрытыми, и заставляет себя смотреть. Что-то выкатывается из глаз крупными каплями, когда она размыкает веки. Мутный Олин взгляд встречается с Сониным, пристальным. Румянец на её щеках яркий, а глаза такие тёмные — ещё никогда Оля не видела их вот такими. Оля старается запомнить это лицо изо всех сил. Это какая-то новая Сонечка, жестокая и властная. Соня дышит чуть слышно, приоткрыв губы. Что написано на её лице? То ли немой вопрос: "Как тебе?", то ли незамутнённое самодовольство. Оля считывает. "Ты моя, Олечка Волкова. В самом пошлом, мерзком, патриархальном смысле мне принадлежишь". Мысли Оли движутся в правильном направлении, это становится понятно, когда Соня наклоняется и шепчет с хищностью, которой в ней раньше не было: — Я ещё и так умудрилась лишить тебя девственности. И все, кто будет после меня, будут после меня. Оля поймёт это потом. Осознание того, что Оля никогда Соню не сможет забыть, придёт позже. Оле жарко, Оле холодно, Оле больно и сладко, а оргазм далеко и кажется, что кончить она никогда не сможет, потому что ей слишком странно. Соне наверное тоже непривычно и странно в такой роли, и наверное физически тяжело. Всё это Оля пытается сформулировать, но получается только спросить: — Ты не устала? — Пиздец как устала, но похер, — выдыхает Соня. Соня смахивает лезущие в глаза волосы, берёт Олю за бёдра и натягивает на себя рывками. Оля открывает рот, чтобы что-то сказать, но только стонет. Она не может понять, больно ли ей. И даже если да — разве она хочет, чтобы это прекратилось? Стоны переходят в всхлипы. Соня выдыхается, в последний раз сдувает со своего лба прядку волос и приваливается сверху, берёт Олино лицо в ладони. — Как ты? — Я... — Оля хочет продолжения, но ещё безумно хочет обнять. — Мне пока хватит. — Хорошо, — улыбается Соня и похлопывает её по щеке, прежде чем вынуть страпон. Оля дёргается. Что запомнится лучше всего — то как сильно онемели руки. Оля хочет обмахнуть лицо ладонями — лицу жарко, — но замечает вдруг, что руки холодные и одеревенели от кончиков пальцев до локтей. Соня без слов накрывает их обеих одеялом и прижимает Олю к себе. — Можно поплакать, — разрешает Соня. Оля понимает, что ей это было нужно.