Кровоточия

Потом Оля чувствует, что Соне надоело. Нет, не "надоело". Надоела. Просто приелась — во всех смыслах. Уже не так, как раньше, уже не так интересно трахать Олю, утешать её, бить её, душить её. Соня выучила всю Олю наизусть и скуксилась, как от надоевшего стишка, и стала смотреть на других. Это, наверное, худшее, это то, чего Оля вынести не может — они, другие, точно всё испортят, они отберут Соню, они лучше Оли, краше, смелее, и их интереснее рвать и бить. Нужно что-то решать. Оля вздыхает. Оля приносит Соне лезвие, поверженно повесив голову. Это можно было бы сравнить с собакой, приносящей в зубах палку, которой её же и стукнут. — Точно? Ты хочешь? — уточняет Соня, а потом ещё и ещё, но Оля каждый раз отвечает "да", заворожённая блеском в её глазах. Вот так смотри. Только на меня, на других так не смей смотреть. Даже если ради этого придётся выпустить мне кишки или вспороть вены. Оля так сильно скучала по этому горящему взгляду, который кажется тёмным от шалых зрачков, кажется, что ради него стоит и умереть. Несколько последних недель, когда Оля стала явно ощущать Сонину скуку, были кошмаром. Пара капель крови — подумаешь, что за цена для такого бесценного взгляда, означающего "ты всё ещё возбуждаешь меня и всё ещё мне нужна". — Ты помнишь Обмылка? — спрашивает Соня, вертит в руках лезвие и вдруг ярко улыбается, как от счастливого воспоминания. Обмылка, то есть Ваню Мелина, Оля помнит. Пацан с выстиранно-светлыми волосами попал в детдом уже подростком, любил сидеть в своей комнате и со скучающим видом царапать запястья то маленькими маникюрными ножницами, то осколком стекла. Уже через пару недель Обмылок отъехал, вероятно, в психушку. Оле было противно, когда пацаны говорили про него, и было любопытно: что с ним такое? Ему не было больно? Она никогда не видела его руки, а пацаны говорили, что пальцы у него все корявые и рябые, испещрённые старыми рубцами от порезов и ожогов, как куски старого потрескавшегося мыла. — Совсем не страшно, правда же? — Соня оставляет длинную белёсую полосу на Олиной ладони. Олю пробивает дрожь. Соня кружит лезвием легко и влюблённо и целует так нежно — плечи, пальцы, губы — что Оля чувствует счастье. Ей нравится. Даже когда белые следы сменяются налитыми красными царапинами, нравится. Соня взрезает мясо левого предплечья. Кусает рядом с порезом, вылизывает рану, раскусывает её. Оле тяжело не дёргаться. Она задерживает дыхание, стараясь не кричать. Другая Сонина рука стискивает Олино запястье, и синяки будут проходить неделю.