Кровоточия

Оля приходит домой уставшая. На длинное "Привееет" из прихожей Соня не откликается. Оля идёт в ванную, чтобы помыть руки, и только там понимает причину молчания. Пол и стены крошечной ванной комнаты выстланы полиэтиленовой плёнкой. "В фильме, который мы недавно смотрели, был брезент..." — Оля не успевает додумать до конца, потому что видит на стиральной машине два ножа, лезвия, верёвку, пачку сигарет и зажигалку. Оля слышит шаги и оборачивается. Соня заходит, оттесняет Олю дальше от двери. Однако спрашивает: — Хочешь уйти? Оля теряется. Хочется ругаться: почему ты заранее не обсудила это со мной? Хочется бежать: игра выглядит слишком опасной, да и о том, что это игра, никто не говорил. Хочется остаться. Соня считает молчание согласием. — Разденься. Она запирает дверь, берёт в руки верёвку. Оля снимает свитер, майку, лифчик, стягивает джинсы, неуверенно начинает снимать трусы, но Соня почему-то качает головой. Оля обнимает себя руками: зима, холодно стоять вот так, хочется залезть под тёплые струи воды. — Ложись, — приказывает Соня, кивая на ванну. И наивно рассчитывать, что Олю там ждёт тёплый душ. В ванне ещё холоднее, Оля ложится на ледяной металл, упирается лопатками. Соня присаживается на корточки, кладёт руки на бортик ванны. — Послушный оленёнок. — Соня чуть ерошит Олины волосы и гладит их. Затем она связывает Олины руки. Берёт полосу чёрной ткани — кажется, это её старый шарф. — Знаешь, что я сейчас сделаю? Я вспорю твоё брюшко и вскрою грудную клетку. Мышцы живота сокращаются, рёбра вдруг ощущаются разваливающейся клеткой, будто Оля только теперь понимает, что они у неё есть. Она спрашивает: — Зачем?.. — Хочу покопаться в твоих внутренностях. Соня гладит Олю по щекам кончиками пальцев, потом берёт нож и гладит гладкой стороной лезвия. Острие приближается к Олиному глазу, так что она зажмуривается. Потом она чувствует лезвие уже на своей шее. Её охватывает отчаяние и влюблённость, от которой рвёт. — Приходи ко мне в снах серым волчонком, — говорит Соня и туго завязывает шарф так, чтобы скрыть Олины блестящие глаза и жалобно сдвинутые брови. Потом будет темнота, боль и страх, а потом боль станет настолько сильной, что Оля ничего не сможет запомнить. Кто-то стоял на коленях. Кто-то громко кричал, или только всхлипывал, мычал и шумно дышал через чужую ладонь. Когда утром воскресенья Оля почему-то оказывается снова живой, она смотрит на многочисленные порезы на своём теле и забинтованный мизинец левой руки. Она разматывает бинт. На мизинце явно отсутствуют два кусочка плоти. “Я никого не смогу полюбить сильнее”, — думает Оля. “Хочу сделать так ещё с кем-нибудь”, — понимает Соня.