За вуалью

Багровое солнце закатилось за гору, словно тлеющий уголь. Прозвучал сигнал к ужину, а после ― к отбою. Жизнь в военном лагере шла по привычному распорядку. В хижине провидицы чадили масляные светильники. Сяояо закуталась в плащ Гунгуна и ни на миг не отпускала руку Сянлю, который сидел на циновке рядом с ней. За весь вечер он не проронил ни слова. Зато Сяояо говорила и говорила, перескакивая с мысли на мысль, с одной прожитой жизни на другую, и только Фу Цзы улавливала нить повествования, потому что всё видела воочию. Осмысливая сбивчивый рассказ, главнокомандующий вычленил главное: враг поджёг горы, вытеснил его войско к морю, где разбил наголову, и надежда на возрождение Шэньнуна погибла вместе с последним солдатом; принц Чжуаньсюй захватил власть в Сюаньюань и Гаосинь, породнился с влиятельными кланами и взял их за горло, объединил земли и смешал народы; с северо-запада хлынули чужеземцы, и мир изменился. Шэньнун процветал лишь в одной из жизней ― когда император Янь-ди взял в жёны другую женщину. Ею оказалась нынешняя владычица Юйшань… Сяояо отвечала на вопросы сумбурно, путаясь в прожитом, и Гунгун спрашивать перестал, решив позже выслушать Фу Цзы. Облик принцессы Гаосинь заставил его задуматься… Главнокомандующий помнил внешность её матери и не забыл огонь и металл[1] во взгляде Чию. Так же сверкали и глаза Сяояо. /Примечание. [1] Чэнъюй 火眼金睛― «огонь и металл в глазах» ― свирепый взгляд; или же непреклонный, бесстрашный вид; или же бдительное око, способное различить тайное и явное. И Синъяо, и Гунгун помнят Чию таким./ «Без сомнения, она кровь и плоть Чию. Узнал я, узнают и другие, ― Гунгун огладил бороду и нахмурился. ― Отправим принцессу на Юйшань ― защитим, но лишь на время. Прятать её от Шаохао бесчестно и бессмысленно. Известим, и он не мешкая прибудет на гору. Отъезд императора не скрыть. Тайное станет явным. Шаохао придётся явить дочь миру. Это тонкий лёд в глубоком ущелье[2]». В молчании главнокомандующий поднялся с циновки, подошёл к приоткрытому окну и по привычке завёл руку за спину. «Хуан-ди пожелает увидеть внучку, ― рассудил он и недобро сузил глаза. ― Принцессу Цзюяо пригласят в Сюаньюань почтить память матери, возможно, вместе с принцем Чжуаньсюем. Сыновья Хуан-ди втянут её в подковёрную борьбу и избавятся чужими руками. Достаточно пустить старый слух о жемчужном плоде от тайного узла[3]... Чию по сей день ненавидят наСрединных равнинах, многие захотят отомстить, убив его дочь. Принцесса Цзюяо ― не вестник мира, как надеется Фу Цзы, а всего лишь мягкое ребро[4] Сянлю. Пока идёт война, она должна остаться на Юйшань. Ради страны Хуан-ди жертвовал своими детьми, пожертвует и внучкой. Лишь поражение на поле боя заставит его принять наши условия». Гунгун не заметил, как сжал отведённую за спину ладонь в кулак, а вот Сянлю на это внимание обратил. /Примечания. [2] Тонкий лёд в глубоком ущелье (冰谷) ― опасное место; ситуация, требующая предельной осторожности. [3] Чэнъюй珠胎暗结― «жемчужный плод от тайного узла» — ребёнок от внебрачной связи. [4] Мягкое ребро (软肋) ― образно: брешь в броне, уязвимое место; буквально: хрящ, который крепит ребро к грудине. Хуан Люхун писал: «Один удар в шею, другой удар в мягкие ребра»./ Провидица тоже молчала, мысленно собирая разрозненные нити событий в единое полотно. Она обвела взглядом каждого в комнате и… вскипятила воду, бросила в чайник душистые травы, и вскоре приятный аромат защекотал ноздри. Первую чашу Фу Цзы поднесла главнокомандующему, вторую принял советник, третья согрела руки рассказчице. Поблагодарив, Сяояо сначала подула на напиток, остужая, а потом стала жадно пить ― от переживаний и долгого рассказа пересохло во рту. ― Несчастья и благословения взаимосвязаны, ― тихо проговорил Гунгун, в задумчивости смотря на свою чашу. Сяояо встревожилась. Мысли в её голове метались и спутывались, и в конце концов она отсела за спину Сянлю, как за щит. ― Жриц обучают сызмальства. Однако не каждая возвращается, шагнув за Вуаль. Летите на Юйшань немедля, иначе ты можешь утратить не только память, но и разум, ― с нажимом проговорил главнокомандующий, и напиток в его чаше пошёл рябью, словно ветер взволновал озеро. ― Мы должны известить твоего отца. Найди в себе смелость встретиться с ним. ― Я должна предупредить отца и деда о чужаках на колесницах! ― выпалила Сяояо, вскочив на ноги. ― Бывшие враги объединяются перед общей угрозой! В бурю устоит лишь дерево с крепкими корнями! Сюаньюань давно предлагает замирение. Война обескровила народ. Все обрадуются союзу трёх владык! Не знахарь из Циншуй заискивал перед главнокомандующим, а с жаром говорила старшая принцесса Гаосинь, которая прошла путь в девять жизней и не единожды оплакивала близких… однако не научилась ни мягкой силе, ни благопристойному поведению. Гунгун повернулся к ней, и в комнате потемнело, как перед грозой. Сяояо отпрянула, прикусив язык. В тот же момент советник поднялся с циновки и сложил руки в почтительном жесте. ― Ифу, мы отбываем немедля. ― Хочешь, чтобы старая ведьма увидела свою воспитанницу в таком виде? ― насмешливо поинтересовалась провидица и подошла к сундуку. ― Тогда не удивляйся, что Маоцю не получит духовных трав, а главнокомандующий ― нефритового бальзама и персикового вина. ― Фу Цзы, ― осадил её Гунгун. Сяояо с удивлением и восторгом посмотрела на провидицу ― хоть «старая ведьма» и прозвучало беззлобно, но всё же никто не осмеливался неуважительно отзываться о нраве матушки-владычицы Запада. Фу Цзы невозмутимо достала из сундука женское одеяние цвета первой весенней зелени. Повесив шелка на ширму, она покосилась на мужчин и выгнула бровь. Когда за ними закрылась дверь, её улыбка погасла. ― Прошло время, когда женщины правили мужчинами. Наедине можешь дерзить мужу, отцу или деду, если они потворствуют тебе, но не свёкру, ― шутливо проговорила провидица, вот только её глаза остались холодными: ― Предложения Хуан-ди унизительны, о мире на его условиях речи быть не может. Никогда больше не заикайся об этом. На Юйшань мне путь закрыт. О прожитом за Вуалью ты скоро забудешь. Запиши ключевое, пока есть время. Из мешка с пожитками, что стоял в углу, вылетело зачарованное зеркало ― и легло прямо в ладони Сяояо. Та сжала его и… опустила руку. ― Муж? Свёкр? В этой жизни мы с Сянлю ещё не… ― она запнулась, зардевшись, а затем всмотрелась в своё отражение и коснулась родимого пятнышка на лбу. ― Непросто свести с ума все девять голов, но ты справляешься, ― тихо рассмеялась Фу Цзы и тут же посерьёзнела: ― Запиши в зеркале самое важное, это станет твоей путево́й картой. Сумей повлиять на отца и деда. За Вуалью чувство вины тяготило их. ― Всё смешалось… ― Сяояо сжала виски. Понимающе кивнув, провидица усадила её на топчан и стала задавать наводящие вопросы, а попутно ― переодевать, собирать волосы в причёску, подчёркивать угольком разлёт бровей, оживлять румянами осунувшееся лицо… Шло время, и один из светильников зашипел и погас ― закончилось масло. ― …Когда умирала бабушка, мы с гэгэ поклялись ей и нашим мамам, что позаботимся друг о друге. Я поддерживала его на пути к трону, а он уничтожил всех, кто был мне дорог. Сянлю погиб, ― Сяояо закрыла лицо ладонью и опустила зеркало, теперь оно записывало только голос: ― Тушань Цзин тоже бы погиб, хотя именно он убедил Чишуй Фэнлуна стать нашим союзником. Гэгэ согласился устроить мой брак, чтобы укрепить свою власть, но оказалось ― сам хотел жениться на мне. Поэтому пустил слух, что Чию ― мой отец, настоял на смене фамилии, а потом избавился от Цзина. Его любовь стала для меня клеткой. Я едва вырвалась. Нам нельзя сближаться. Переведя дух, она продолжила: ― Но в тех жизнях гэгэ пересёк море с горой под мышкой[5]! Дед вверил ему власть над Сюаньюань, а отец передал в правление Гаосинь. Брат породнился со многими кланами, сумел объединить земли, установил новые законы и привёл народ к процветанию. Наверняка он и сейчас высоко метит. Если два императора и Гунгун договорятся, то выдвинут своих ставленников. Вот тогда… /Примечание. [5] Чэнъюй 挟山跨海― «пересечь море с горой под мышкой» ― совершать невозможное, вершить глобальное, менять судьбу мира./ Стук в дверь и скрип петель заставили Сяояо оборвать фразу на полуслове, зеркало выпало из её рук. Ветер ворвался в комнату, пламя в светильнике заметалось, бросая на стены пятна света. Ширма скрывала вошедшего в хижину, но твёрдый голос принадлежал Сянлю. ― Нам пора. ― Следуй за сердцем, а не за страхом, ― шепнула провидица. Кивнув, Сяояо поднялась с топчана, оглядела себя и подумала: «В этой жизни я носила шёлк только в детстве…» Она расправила складки платья, провела ладонью по скромной вышивке, коснулась костяной шпильки в причёске… и поклонилась Фу Цзы. А затем подобрала с пола зеркало и, оробев, выглянула за тростниковую ширму. Церемонно сложила руки, сделала пару шагов… не сразу подняла взгляд, но успела заметить искры в глазах Сянлю. Всего мгновение он любовался ею, и всё же этого хватило, чтобы дева расцвела, словно нежный бутон персика раскрылся на утренней заре. Уведя страсти под лёд, советник протянул руку. Сияя, Сяояо вложила в неё свою ладонь, но услышала скрип половиц и обернулась. Провидица сложила вдвое плащ Гунгуна и накинула ей на плечи. Короткий жест, и к ним вылетел мешок и упал на пол, звякнув пожитками. Сянлю кивком поблагодарил Фу Цзы, подхватил мешок свободной рукой и повёл Сяояо к обрыву, где их ждал орёл. Луна едва просвечивала сквозь косматые тучи. Не видя тропы, Сяояо пыталась поспеть за широким шагом Сянлю, спотыкалась о корни, и только крепкая рука удерживала её от падения. Так было и прежде, вспомнилось ей, но в мужском теле она чувствовала себя раскованно, а сейчас боялась изорвать тонкий шёлк платья, снимала с лица прилипшую паутинку, стараясь не задеть подведённые брови… Порыв ветра подхватил сухую хвою и песок и бросил ей в лицо. Сяояо засопела и принялась отплёвываться. Заметив это, Сянлю спрятал улыбку ― некоторые привычки не меняются даже спустя девять жизней. ― Ничего не вижу, ― пожаловалась она в надежде, что с ней поделятся духовной силой. И не ошиблась: темень раздвинулась, шагать стало легче. ― Нападай, малявка! ― голос Синъяо прогромыхал совсем близко, и следом донеслось потешное чивиканье Пушарика. Миновав сосны, Сяояо увидела, как белый комок перьев спикировал на великана, а тот мягким движением ладони закруглил его полёт и отправил кроху обратно в небо. Судя по всему, Маоцю обожал эту игру, но своего хозяина любил больше ― заметив Сянлю, рванул к нему и сел на плечо. ― Кто тебя кормил? Кто с тобой играл? Ветреник! ― великан шутливо пожурил пернатого приятеля, а тот расправил крылья, перебрался на другое плечо советника и покосился на Сяояо. ― Летим на Юйшань, ― проговорил Сянлю. Пушарик взлетел и, красуясь, в кувырке вернул себе полную форму. Царапнув когтями скальный выступ, орёл сложил крылья, а потом одно опустил на камень, чтобы Сяояо могла по нему взобраться. Синъяо вдруг подхватил её и усадил на Маоцю. Сянлю шагнул вперёд, но понял причину и остановился. ― Личный лекарь советника, ну-ну, ― хмыкнув, великан приблизил лицо к Сяояо, у которой душа ухнула в пятки. ― Не зря приметил, что зыркаешь остро. Глаза Чию, да. Кровь не водица. Знай, батя твой ― великий! Гордись и спину прямо держи. А обидит кто ― скажи. Укоротим. Не считай себя одинокой звёздочкой[6]. Здесь у тебя семья. Поняла? Сяояо ошарашенно смотрела в глаза Синъяо, пронзительно-голубые, словно вековой лёд на Крайнем Севере, только теперь в них искрилась капéль. Она растерянно кивнула, и великан отошёл к соснам. Сянлю перебросился с ним парой тихих фраз, а потом поднялся на спину Маоцю и направил его в небо. Синъяо провожал их взглядом, пока белая точка не скрылась в облаках. /Примечание. [6] Одинокая звёздочка (孤星) ― это девочка-сирота. Синъяо дружил с Чию и назвал Сяояо «дочерью полка», ведь принцесса Гаосинь выбрала скитания, а не жизнь во дворце. Есть утончённый чэнъюй曙后星孤― «одинокая звезда после рассвета» (единственная дочь умершего; сирота), но Синъяо изъясняется попроще./ Ветер рвал тучи на длинные ленты. Маоцю поднялся выше, и небо над головой очистилось, засверкало звёздами. Сяояо сидела впереди, прижимаясь спиной к Сянлю, и придерживала ногами свой мешок. Хотела достать из рукава зеркальце и продолжить запись, но орёл быстро набрал скорость, порывы ветра хлестали по лицу, и приходилось отворачиваться или прикрываться рукавом, чтобы сделать вдох. Она закрыла глаза, перебирая моменты из прожитого за Вуалью, и поняла, что многое не может вспомнить… Хваталась за обрывки воспоминаний, но те ускользали. «До Юйшань день пути. Ты вымоталась. Спи», ― перекинув мысленный мостик, проговорил Сянлю, положил ладонь ей на живот и притянул к себе. Он помнил, как на подлёте в гавань спящий Вэнь Сяолю чуть не свалился в море, и теперь заранее оберегал от падения. Под порывами ветра причёска растрепалась, и чёрные пряди смешались с белыми. Вздохнув, Сяояо откинула голову на плечо демону, а потом повернулась и заглянула ему в глаза. Луна входила в силу ― до полного диска не хватало узкой полоски, и свет ложился на его белые волосы и одеяние, создавая ореол. Сяояо почудилось, будто Сянлю сам превращается в чистое ослепительное сияние… вот-вот вспыхнет и рассеется. Страх потери стиснул сердце, навернулись слёзы, и она поспешила их спрятать, прижалась к демону. «В прошлый раз ты разрисовала моё лицо. Теперь принялась за одежду», ― услышав насмешливый голос Сянлю в своей голове, Сяояо отстранилась и увидела, как на белоснежной ткани его одеяния остались чёрные линии ― от её бровей, подведённых угольком. Вспомнив как в Циншуй напроказничала, а потом забралась в винный погреб брата, она улыбнулась и вытерла слёзы. «Всего-то пара чёрточек. А вот ты мне сорок плетей всыпал! Чуть не утопил в озере! Сорвал свадьбу с Чишуй Фэнлуном! Правда, из лука научил стрелять. Или я уже умела, и мы вместе охотились? Забыла… А ещё в Сюаньюань познакомил со всякими злачными местами. Даже на арену смерти привёл. Надо найти Левое ухо! Мне кажется, он похож на тебя в юности. Яростный и верный. ― Сяояо вцепилась в руку Сянлю и с жаром проговорила: ― Как бы я хотела родиться раньше и уберечь тебя от бед! Чтобы ты никогда не узнал тайный язык рабов! Море огромно, и мы могли бы… да мы и смогли! Жили то на одном острове, то на другом, плыли в ракушке к новым берегам, иногда меняли внешность и возвращались на большую землю, узнавали новости, нигде подолгу не оставаясь. Как летучая рыба по ночам перелетает из Западного моря в Восточное и обратно, так и для нас не было преград! Облетели весь Дахуан, и ты везде находил для меня самое вкусненькое! Лапу зверя шудан, ноги красной черепахи, губы орангутана, жарко́е из птицы хуань-хуань, туин из пучины Циньюань, помело из Юнмэна, каменные ушки из верховьев Ханынуй, даже яйцо феникса![7] Иногда мы брали заказы и добывали редкости из морских глубин, или охотились, или поднимали деньжат в игорных домах и оставляли их в лечебницах друзей или в домах сирот, куда приводили найдёнышей, малышня осваивала ремёсла, а не воровала и не попадала в рабство. Иногда я лечила бедноту, а ты учил мореходов. На юге мы добрались до Цзяочжи, там люди не готовят на огне. На Фэйшуйпяопяо случайно разбудили духа горы, и жуткий камнепад подчистую соскоблил лес с южного склона. Гостевали у великанов племени куафу, а потом направились вглубь Юду, но попали в снежную бурю, укрылись в пещере и нашли ледяные кристаллы! Их было так много, что часть пришлось припрятать. Проверить бы заначку! В Цинцян встречали солнце, а на горе Саньвэй лакомились медвяной росой. Но всегда возвращались к морю! Там наш дом». /Примечание. [7] Гастрономические изыски взяты из «Люйши чуньцю», а удивительные места ― из «Хуайнань-цзы». Фрагмент в переводе Л. Е. Померанцевой: «В древние времена, когда Шэнь-нун управлял Поднебесной, дух не метался в груди, ум не устремлялся ко всем четырем краям света, а душа была полна добрых и честных помыслов. ...Их земли простирались на юге до Цзяочжи (страны Спящих ногами вместе), на севере ― до Юду (страны Мрака), на востоке ― до Янгу (Солнечной долины), на западе ― до горы Саньвэй. И не было таких, которые бы им не подчинились»./ Сяояо говорила и говорила, перескакивая с воспоминаний об одной жизни на события из другой, то прижималась к Сянлю, то гордо вскидывала голову, то прятала лицо на его груди, а он ошеломлённо молчал, поддерживал мысленный мостик и запоминал каждое слово. Кровь стучала в его висках: «Море огромно, там наш дом». Краем глаза Сяояо уловила пятно света: в оправе гор блестело озеро. В памяти пролетел образ: они стояли посреди спокойного моря, держась за руки, и любовались восходом луны… «Давай спустимся!» «Нет. Маоцю обгоняет ветер, затемно одолеем полпути», ― возразил Сянлю и едва успел подхватить поклажу, когда Сяояо резко развернулась к нему. Уменьшив мешок до размеров мошны, он подвесил его себе на пояс. «У нас трое детей. Спустимся ― назову имена!» Она хитро сощурилась, наслаждаясь редким моментом: демон, который внушал ужас влиятельным кланам Дахуана, обескураженно медлил, словно спорил с самим собой… и всё же похлопал Маоцю по спине. Орёл поймал восходящий поток, поэтому приказу удивился, но спикировал под истошный девичий визг и пролетел над самой водой, поднимая волну. Сянлю спрыгнул, увлекая за собой Сяояо. Взмахнув крыльями и окатив брызгами, Маоцю снова взмыл в небо ― на охоту. Сяояо ухватилась за демона, чтобы удержаться на воде, а потом вытерла рукавом мокрое лицо и потешно наморщила нос ― совсем как Вэнь Сяолю, когда тот был чем-то раздосадован. ― Провидица печётся обо мне, подкрасила лицо, сложила причёску… а птица-тупица всё испортила! ― она попыталась пригладить волосы. ― Фу Цзы заботится только об одном человеке и действует в его интересах. ― О ком?.. О тебе? Гунгуне? Синъяо? Сянлю промолчал и духовной силой высушил её одежды. Волны стихли, и только ветерок гнал лёгкую рябь по глади озера. Луна проложила сверкающую дорожку к их ногам. Вэнь Сяолю принялся бы скакать и дурачиться, а Сяояо шагала мягко, словно боялась нарушить тишину. Остановившись, она тихонько наступила на сапоги Сянлю и поднялась на носочки, но едва достала ему до плеча. Заглянула в глаза, надеясь на отклик. Ощутив, как по спине заскользили жёсткие ладони, зажмурилась, и её улыбка заискрилась от счастья. Сяояо вдохнула, как перед погружением на глубину, и ей показалось, будто ледовитое море ответило и тоже вздохнуло подо льдом, и белый панцирь треснул, пошёл торосом, сверкнул водой в разрыве. Сянлю смотрел на Сяояо, не отрываясь. Узнавал её и не узнавал. Не Вэнь Сяолю подставлял шею под укус, не перепуганная девчонка прятала своё изменившееся лицо ― нежный бутон раскрывался в его руках. Демон свёл ладони на тонком стане и… разжал пальцы, опасаясь сломать хрупкую красоту, помедлил и снова притянул к себе. Ни одна женщина не улыбалась ему так упоительно и искренно. Шипящий клубок мыслей выдуло из головы, и только кровь стучала в висках. Сияние между их сердцами раскалилось добела. Сянлю дотронулся до чёрного шёлка волос, невесомо погладил щёку, почти коснулся губ и… остановился, услышав: ― Провидица не ответила, забуду ли я прожитое за Вуалью или эту жизнь тоже. Улыбка Сяояо погасла. Она вытащила из рукава зачарованное зеркало, и его бронзовая поверхность посветлела. ― Сянлю, пообещай, что вернёшься за мной и заберёшь с горы. Пообещай, что сохранишь хотя бы одну жизнь для меня. Пообещай, что сам дашь имена нашим детям. Пообещай… Демон накрыл ладонью зеркало, останавливая запись. А потом поставил Сяояо на гладь озера и молча повёл к берегу. Там густели ивы, низкими ветвями гладя воду, но ей казалось, будто впереди зияла пропасть. Плеск под подошвами сменился хрустким перекатыванием камушков. Только твердь под ногами больше не казалась Сяояо надёжной опорой. ― Всего одна жизнь! Разве я о многом прошу?! ― крик отчаяния стрелой пролетел над озером. ― Если ты погибнешь, то и я умру, забыл? Не зная какие доводы ещё привести, она ударила в грудь Сянлю. Тот накрыл ладонями её маленькие кулачки: ― На Юйшань ты будешь в безопасности. О жуках не думай, решу. ― Не говори так! Мы не чужие! Демон бросил короткий взгляд в небо, но там белели только звёзды и луна. ― Скоро битва, да? Пойдёшь в бой, не залечив раны? Почему всегда на острие атаки именно ты?! ― вспыхнула Сяояо и топнула ногой. ― Гунгун сказал мне: «Сянлю есть за что умирать. Возможно, он станет осторожней, когда ему будет зачем жить»! Он твой отец и желает тебе мирной счастливой жизни. Не веришь? Спроси его сам! Взвесив каждое слово, Сянлю приготовился дать ответ, но ощутил острый укол, словно клинок вошёл под левую лопатку. Так было возле Вуали: тогда Сяояо билась в отчаянии и выла от горя, проживая последнюю из девяти жизней и ― умирая на его руках от разрыва сердца. ― Не только у тебя верная душа[8], ― её голос сошёл до шёпота и тут же окреп: ― Погибнешь и пощады не жди! Разыщу твоё духовное ядро, попрошу Си-ванму поместить его в яйцо и заставлю Маоцю высиживать! А потом… От пронзительной боли в груди Сяояо охнула и покачнулась. Последние дни она прожила на пределе возможностей, и её слабое тело не выдерживало испытания на прочность. Сянлю притянул её к себе и направил духовную силу на точки сердечного меридиана. Постепенно боль стихла. Продолжая исцелять, демон ушёл в свои мысли. Разумные речи замёрзли на его языке. Только воды озера нарушали тишину, накатывая на берег и слизывая с него камушки. /Примечание. Пока Сянлю молчит, автор поделится парой важных нюансов) [8] У фразы Сяояо (义胆― верная душа) есть слои. Ключевое в ней义(нравственность, долг) ― этот же иероглиф есть в义父(ифу, названный отец), в义兵(оружие справедливости, образно о войсках, поднявшихся в защиту правого дела ― Тун Хуа в новелле так называет войско Гунгуна), в义胆忠肝(честный и верный), а также в义气过于骨肉(чувство долга сильнее уз крови). Сяояо указывает на человека долга, а Сянлю слышит примерно следующее: «Ты предан Гунгуну, я уважаю это и не пытаюсь вытеснить его из твоего сердца. Но учти, что я точно так же верна тебе». А его головы привычно разворачивают подтекст: «Окочуришься, и я тебя из-под земли достану! Маоцю высидит яйцо, и ты вылупишься как миленький! Стану кормить твои голодные рты, пока ты не обретёшь человеческий облик. А потом дам прозвища каждой твоей голове и всю оставшуюся жизнь буду дразнить!»))) Почему Сянлю чтит Гунгуна и предан ему? В дораме это не раскрыто, в новелле идёт пунктиром, а потому остаются вопросы. Сянлю попал в рабство и бился на арене смерти. Однажды он вышел на бой за свою свободу и победил, но от ран едва дышал. И всё же добрался до моря. Гунгун спас его от гибели в водовороте, научил методу исцеления и хотел отвезти к Янь-ди на лечение, но Сянлю не поверил в добрые намерения, напал, ранил и сбежал на Крайний Север. Потом Шэньнун пал, Гунгун с войском отказался сдаваться на милость Хуан-ди, от него все отреклись, а вот Сянлю вернулся. Услышав это, Сяояо подумала: «Возможно, изначально Сянлю хотел отдать долг своему спасителю, вот только Гунгун принял его и усыновил. Легко отплатить добром за милость, а за любовь воздать трудно, это узы». Благодаря матери Фанфэн Бэя Сянлю ощутил материнскую любовь, а с Гунгуном познал отцовскую заботу. Сыно́вья почтительность актуальна и в современном Китае. Сянлю не выбирает между Сяояо и Гунгуном, он предан им обоим./ Сяояо снова принялась убеждать, но Сянлю сильнее прижал её к себе. В этот момент исчезли все звуки: посвисты ночных птиц, плеск волн, шелест ив… Остались только тепло объятий и полузабытое чувство дома. Чувство дома. Сяояо растерянно заморгала, а потом закрыла глаза, прислушиваясь к себе. Но как весенние заморозки безжалостны к едва распустившимся цветам, так и предчувствие скорой потери выстудило радость. Слёзы прорвали запруду. Ненавидя собственную слабость, Сяояо кусала губы и пыталась спрятать боль и страх, сдерживать всхлипы, но сердце переполнилось горечью. Погладив её по голове, Сянлю тихо и твёрдо проговорил: ― Дождись меня на горе. Помедлил и добавил: ― Используй время с умом и восстанови здоровье. Без духовных сил ты не сможешь стать матерью. ― Девять голов, а простого не понимаешь! Это без тебя я не… Сяояо зарделась, взяла его ладонь, коснулась пальцами твёрдых мозолей от меча и лука… и стала выводить иероглифы. ― Первенца назвал ты. Второму сыну дал имя твой ифу. Имя дочери предложил мой отец. Если я забуду ― напомни. Отделив тонкую прядку из своей причёски, она попросила: ― Отрежь. И свою тоже. В ладонь легли чёрные и белые волосы. Переплетя их, Сяояо завязала узелки. Получились браслеты. Один обхватил её запястье, второй ― запястье Сянлю. ― Сделай всё, чтобы забрать меня с Юйшань и вернуть домой, в нашу ракушку. Давай проживём вместе счастливую жизнь! Собрав всю смелость, Сяояо прильнула к Сянлю и встала на носочки: ― Я твоя, а ты мой. Подняла взгляд и замерла. Ледяная броня, под которую демон привык уводить свои чувства, истаяла. В его глазах темнели глубокие воды. Сяояо заглянула в бездну. Остатки её решимости ушли на то, чтобы взять Сянлю за руку и потянуть за собой. Шаг, другой… пока густые ветви ивы не сомкнулись за их спинами. Среди шелестящего зелёного водопада Сяояо остановилась. Сянлю сжимал её в руках, словно высшую драгоценность, а потом наклонился к виску и отрывисто проговорил: ― Ты божество. У вас. Церемонии. Свидетели… «Ты ведь ни во что не ставишь ритуалы и статусы. Заботишься обо мне? Не хочешь, чтобы сожалела?» ― подумала Сяояо и шепнула в ответ: ― Я наполовину демон. Обвив руками шею Сянлю, она прижалась виском к виску, и зеркальце в рукаве нырнуло к самому локтю, а потом отправилось прочь, в густую траву. Сяояо стояла на носочках, и стопы сводило от напряжения. Земля словно ускользала из-под ног. Она зажмурилась. А потом ощутила горячее дыхание и прикосновение губ к ве́кам, щеке, губам… распахнула глаза и почувствовала как падает в бездну, и та принимает её. Шелест мягкой листвы смешался с плеском прибоя. Небо и земля слились в единстве. Только теперь не свод морского грота мерцал огнями, а звёзды озаряли весеннюю ночь под пологом лета.[9] /Примечания. Пятиминутка китайских эвфемизмов) [9] «Небо и земля слились в единстве» (天地合体) ― если я правильно перевела… да что тут переводить!)) Весенняя ночь(春宵) — брачная ночь из «Вечной печали» Бо Цзюйи: «За фужуновым пологом в жаркой тиши провели ту весеннюю ночь. Но, увы, быстротечна весенняя ночь, — в ясный полдень проснулись они». 芙蓉帐暖度春宵。 春宵苦短日高起。/ Маоцю вернулся с охоты и увидел пустынный пляж. На его клёкот никто не откликнулся. За триста лет случалось разное, поэтому орёл сделал круг над озером и решил дождаться хозяина на берегу. Ива у воды привлекла его внимание. Однако стоило приземлиться рядом, как Маоцю получил в лоб снежок. От удивления орёл встопорщил перья на голове, подался вперёд и тут же схлопотал второе предупреждение. Издав вибрирующий звук, полный недоумения, он перелетел на ближайший скальный выступ ― нести стражу. Там и скоротал ночь. Когда заря подсветила край неба, Сянлю отвёл ветви рукой, открывая перед Сяояо пробуждающийся мир. Щебет птиц звенел в кронах. Ветер стих, и гладь озера отражала облака, словно полированное серебряное зеркало. Поблёскивала роса. Утренняя свежесть холодила кожу, и Сяояо укрылась от неё в объятиях. Смелость осталась под пологом ночи и на рассвете уступила место смущению. Сянлю спрятал улыбку в уголках губ и, заметив ивовый листок в волосах Сяояо, протянул руку, чтобы убрать его. Она взмахнула ресницами, подняла взгляд, зарделась… и сердце демона пропустило удар. Во все времена славились девы, сокрушающие своей красотой как владык, так и целые страны, но Сяояо пленяла не изысканностью, а искренностью. Сянлю вытащил листок и стал неторопливо перебирать пальцами чёрные пряди. ― Поможет ли мне Байхуа уложить волосы? ― едва слышно спросила Сяояо, чувствуя как горят щёки, уши, шея… Она потупила взгляд, но успела заметить искры в глазах Сянлю. ― Здесь только я. Ловкость его пальцев изумила Сяояо ― причёска удалась даже без гребня. А вот знание всевозможных завязок женского одеяния вызвало вопросы. «Сянлю умеет всё, что умеет Байхуа», ― объяснила она себе и безотчётно коснулась браслета на своём запястье. Чёрные и белые волосы сплетали узор[10], и любой понял бы его значение. Сянлю сгустил силу, чтобы укрыть чарами браслет. ― Нет! Оставь! Это ведь залог верности! ― Сяояо увела руку за спину. ― Верность не в вещах, ― Сянлю прижал её маленькую ладонь к своему сердцу, и жук гу отозвался тёплым сиянием. ― Идёт война. Нужна осторожность. Ты ― моя жена. С твоим отцом я поговорю. Остальное неважно. В замешательстве Сяояо смотрела на белый нефритовый браслет вместо переплетённых прядей. В голове звучало эхо: «Жена, жена»… /Примечание. [10] В Древнем Китае для вступления в брак нужно было совершить шесть ритуальных действ (六礼). Сянлю и Сяояо часть из них пропустили, а они интересны: 纳采― отправка первого подарка в дом невесты в знак помолвки; 问名― запрос имени невесты и её даты рождения; 纳吉― извещение семьи невесты о положительном результате гадания; 纳征― отправка закрепляющего помолвку подарка в дом невесты; 请期― семья жениха согласует дату свадьбы с семьёй невесты; 亲迎― жених приходит за невестой и сопровождает паланкин. На самой свадебной церемонии новобрачные кланяются сначала Небу и Земле, потом родителям, а затем друг другу. А в дунфан (洞房, спальня молодожёнов) состригают друг у друга пряди волос и хранят их вместе в знак установившихся супружеских отношений./ Она подняла взгляд: ― В гавани тебя атаковали духи. Они подчинялись флейте, да? Ты начал битву, чтобы захватить её? Теперь хочешь сам повести духов в бой? А как же раны? Сильный артефакт не терпит слабость владельца, оплошаешь и жди беды! ― Я знаю что делаю. Ощутив комок в горле, Сяояо замолчала. Воспоминания закружились в танце, словно пожухшие листья, перед глазами вспыхивали образы из прожитых за Вуалью жизней… всякий раз, приняв решение, Сянлю шёл к цели, и его не останавливали ни преграды, ни угрозы, ни слёзы, ни уговоры. Демон увёл чувства под лёд, и теперь его голос звучал бесстрастно: ― Нам пора. Отстранившись, Сяояо отвела волосы и открыла шею: ― Возьми кровь. Нацеди побольше, сделай пилюлю про запас. Сянлю выгнул бровь, шагнул за зелёный полог ветвей и громко свистнул, подзывая Маоцю. Приземлившись на берег, орёл сделал пару шагов и наклонил голову, как умеют только птицы. Под ивой слышались шорохи, треск и тихая брань. Сянлю усмехнулся и похлопал Маоцю по тёплому боку: ― Лети медленнее. Сяояо вышла, держа в руках сорванные ивовые веточки и что-то ожесточённо пережёвывая. Сверкнув взглядом, она прикрыла лицо рукавом и сплюнула, как заправский деревенщина. ― Где на Юйшань я найду толчённые свиные зубы, имбирь и зелёную соль? Раз для зубной пасты ничего нет, так хоть прутик пожую. [11] Под проницательным взглядом Сяояо стушевалась. На Юйшань не росли ивы, а она хотела запомнить этот день, даже если всё остальное исчезнет из памяти. /Примечание. [11] Иероглиф 柳 (ива) есть в имени Сянлю (相柳). Любопытно, что двойная звезда Сигма Гидры входит в созвездие Ива. Ещё бытует выражение «сломать ветку ивы (на память уезжающему)» (折柳) ― образно о расставании. В новелле есть строки: «Дорога тянулась вдаль под сенью зелёных ив. Люди останавливались здесь, чтобы сломать ветку ивы и попрощаться». Кажется, теперь на Юйшань у ручьёв раскинутся ивы)) К слову, первые древнекитайские зубные щётки ― это как раз веточки ивы, они собирались в пучок, при возможности смешивались с зубной пастой, после чего пережёвывались и сплёвывались. Сяояо называет реально существовавший рецепт зубной пасты./ ~Финал первой части~