За вуалью

Воздух в ставке раскалился ― военачальники схлестнулись в жарком споре. Главнокомандующий стоял в стороне, внимательно слушал и молчал. На его памяти Синъяо и Фую сходись врукопашную и на учениях, и в обсуждении стратегии. Вот только сегодня и давние соратники, и его родные сыновья единодушно выступили против плана Сянлю. ― Принц Чанлин ведёт на нас три тысячи копий.Пыльная буря задержала их, но ненадолго. Через месяц встанут у нас под боком. Надо оборону укреплять, а не идти на неоправданный риск! ― с нажимом проговорил старший сын Гунгуна, командующий небесными воинами и разведкой. ― От ран не оправился, а на рожон лезешь. Чтобы выстоять, сила нужна! Сейчас я тебя одной левой заборю, ― пробасил военачальник Фую, по-медвежьи прокосолапил к окну, приоткрыл створку и поставил распорку. Порыв ветра влетел в комнату и качнул светильники у карты, растянутой на бамбуковой раме. Пятна света заиграли на сыромятной коже. Казалось, рисунок ожил: линии гор и рек, дорог и поселений словно пришли в движение. Советник подошёл к карте, указал на распадок между горами, но заговорить не успел. ― Добродетельный младший брат[1], в Туманную падь только дурак сунется, а принц Чанлин не дурак. ― В гавани и наши солдаты, и вражины трухну́ли, увидав духов. Врассыпную бросились! ― прогремел Синъяо и сжал кулак. ― Живые боятся потустороннего! Плечом к плечу биться не смогут! Сянлю поднял руку, останавливая поток возражений, и обвёл взглядом каждого. ― Достопочтенный старший брат[1], отвечаю тебе. Риск оправдан. Для атаки есть основа[2]. Используем флейту и разобьём врага. ― На карте он указал на столицу Гаосинь: ― Император Шаохао считает нас дряхлым тигром в горах. Снабжает, прикрывается как щитом, но союза избегает. После победы переговоры пойдут легче. Нам нужна их сеть лазутчиков в Сюаньюань, чтобы подготовить восстание. Услышав ворчание, советник вскинул бровь: ― Фую, сомневаешься во мне? Военачальник повернул голову, и в тот же миг поток духовной силы Сянлю отбросил его к двери. Если бы главнокомандующий не схватил Фую за плечо, тот вылетел бы вон из ставки. Распорка упала, и створка окна с грохотом захлопнулась. Советник ровным голосом продолжил: ― Второй брат[1], незачем заманивать врага в Туманную падь. Там костей в три слоя. Я подниму духов и направлю на врага. Уверен, принц Чанлин не станет глотать пыль и обогнёт горы Тайхан с юга, по самой границе с Гаосинь. Там деревни, изымет у них запасы и двинет на нас. /Примечание. Пятиминутка этикета) Китай ― страна церемоний, так было издревле. Всю новеллу Сянлю не обращает внимания на условности, чины и регалии, лишь один человек внушал ему безоговорочное уважение ― это Гунгун, его ифу и главнокомандующий. Поэтому в ставке Сянлю ведёт себя согласно этикету и обращается к братьям в порядке старшинства (伯仲叔季), а не по имени (это оскорбительно, особенно в присутствии отца). Впрочем в шутку или наедине по имени всё же обращались. Братьям «тыкать» друг другу позволялось, а вот к родителю обращались на «вы». Но это семья, с военачальниками у Сянлю разговор короче, как мы видим) [1]Сянди(賢弟) ― «добродетельный младший брат», потому что Сянлю младшенький. К нему старшие братья обращаются уважительно, не обозначая что он с ними не состоит в кровном родстве. Чжансюн(长兄) ― старший из старших братьев, уважительная форма «достопочтенный старший брат». Он же дагэ (大哥) ― старший брат. Эргэ (二哥) ― второй из старших братьев. Между братьями предельно вежливый нейтралитет) [2] Под основой понимается принцип: «создать благоприятный момент для атаки» (创造战机) из контекста: «Хорошие стратеги используют возникающие возможности. Великие ― создают свои собственные» ―优秀的策士把握机会。伟大的策士创造机会。Сянлю ― незаурядный стратег, это отмечали в Гаосинь и в Сюаньюань, потому и пытались переманить./ ― Лучшее место… ― он указал на участок возле реки, но почувствовал как в голове зашумело. ― Здесь лучшее место для их лагеря. Рисунок на карте расплывался, и Сянлю закрыл глаза: «Сяояо добралась до припасов? Сколько же вина выпила, раз я почувствовал? Доверил Еноту кладовую, как лисе курятник». ― Так побегут же! Надо отсечь! ― брови Фую сшиблись на переносице. ― Я подниму реку из берегов[3], ― главнокомандующий принял решение и вступил в обсуждение. ― Утопим отступающих. Вода вынесет тела на отмели ниже по течению. Пехота Фую и Синъяо добьёт раненых. Советник сложил руки в почтительном жесте, а затем обратился к великану: ― Синъяо, отвечаю тебе. Я поведу духов, вы ― живых. Небесные лучники старшего брата прикроют нас с воздуха. ― Упрямый сопляк! Считаешь себя умнее всех? Да, наловчился мимоходом умыкать овец[4], не спорю. Но в гавани ты огрёб! Я своими глазами видал, как тебя корёжило от игры на этой проклятущей дудке! Увёл призраков в море, но какой ценой! Не лезь на рожон, ты ослаб от ран. Вот что с тобой будет! ― Синъяо обрушил кулак на стол. Тот с треском развалился на куски. Кисти, камень для растирания туши, шнуры для узелкового письма, донесения, свитки, чаши, чайник ― всё со звоном и шелестом посыпалось на пол. /Примечания. В этой главе автора тянет поговорить между строк) [3] Гунгуну подвластны воды, он сильное божество и без труда устроит локальное половодье. К слову, ему в китайской мифологии приписывают (после поражения в войне) всемирный потоп. [4] Мимоходом увести овцу(順手牽羊) ― одна из 36-ти военных стратагем: используй даже мизерный случай, чтобы ослабить противника. В движении армии всегда есть огрехи. Нужно «на ходу» находить и использовать открывающиеся возможности, мгновенно реагировать. Анахронизм, как и взятые из классики чэнъюи, но военное дело актуально во все времена. Будем считать, что ближайшие соратники Гунгуна не только закалены в боях, но и мало-мальски образованы) К слову о горах Тайхан. Интересно, что во Вторую мировую войну жители этих гор стали партизанами и сопротивлялись японскому наступлению. Возможно, это вдохновило Тун Хуа на выбор локации для лагеря Гунгуна./ ― Отставить! Остыньте, ― Гунгун потёр ноющий висок. ― Ступайте пока, позову. Синъяо, принеси другой стол, найди покрепче. Великан ушёл первым, цедя сквозь зубы ругательства, за ним потянулись остальные. Братья задержались в дверях, но Гунгун кивнул, и они неохотно стали спускаться по лестнице. В комнате осталось двое: главнокомандующий и его советник. ― Ифу, позвольте, ― Сянлю протянул руку, чтобы облегчить отцу приступ боли. Но тот указал на окно: ― Не трать силы впустую. Лучше открой. Советник нахмурился. Лекарство Си-ванму закончилось, а Фу Цзы ещё не вернулась ― боль выматывала Гунгуна, и ни один из известных способов не помогал с ней справиться. Удавалось лишь на время притупить её. Открыв окно, Сянлю невольно вспомнил, что Вэнь Сяолю в любом помещении первым делом впускал свежий воздух, даже зимой. «Вэнь Сяолю. Сяояо. Старшая принцесса Гаосинь. Ифу сочтёт бесчестьем скрывать её и сообщит Цзюнь-ди. Тот остановит нам снабжение, пока не заберёт дочь», ― задумался Сянлю, и все его головы загомонили, наперебой высказывая опасения. Заглушив разноголосицу, он посмотрел на полную луну под вуалью облаков. Ветер крепчал и крепла тревога. Заметив задумчивость сына, Гунгун выгнул бровь, а потом усмехнулся в бороду: «Влюблён как мальчишка и полон весенних мыслей». ― Ты не здесь. Вернись, ― потребовал главнокомандующий, сел на циновку и похлопал ладонью по месту возле себя. Советник опустился рядом. Лишь вблизи Гунгун заметил, что лоб сына блестит от испарины, и подумал: «Подначка Фую требовала ответа, иначе дисциплину не удержать. Однако они правы: Сянлю нужен месяц-другой покоя. Но времени нет». Среди обломков стола, черепков посуды и вороха донесений Гунгун выудил шёлковый свиток от Жёлтого императора. ― Прочти, ― он отдал послание сыну и снова потёр висок. ― Хуан-ди постарел, но помыслы его простираются на тысячу ли[5]. Обрати внимание, он не требует вернуть флейту, а напоминает, что предметы подобной силы должны храниться на Юйшань[6] и не иметь хозяев. /Примечания. [5] Полная поговорка:老骥伏枥，志在千里― «старый конь прислонился к стойлу, а помыслы его простираются на тысячу ли» ― хоть стар, но полон высоких стремлений. [6] Юйшань ― Нефритовая гора, с которой Сяояо удрала от своей наставницы Си-ванму. В хранилище дворца собраны редкие артефакты, например, ваза Цзюйбаопэнь («ваза, собирающая сокровища», своеобразный вариант рога изобилия), жемчужина Ганьчжу (воскрешающая память), лук Паньгу (который хранился на Юйшань, пока его не выкрал Чию)./ Сянлю изучил свиток и усмехнулся, подумав: «Хуан-ди протянул одну руку для замирения, другой же снарядил войско, чтобы взять за горло». Главнокомандующий прикрыл веки и тихо проговорил: ― Принц Чанлин расправил плечи, его поддерживает родовитая знать. Перечитай послание. Хуан-ди явно видит в сыне угрозу, а не преемника. Поставил во главе войска. Проверяет. ― Их цель ― флейта. ― Верно. Я одобряю твой план. Подними духов. Разбей врага. Пусть весть о призрачном войске обгоняет ветер и сеет ужас, ― Гунгун открыл глаза, сгустил силу в ладонях и направил её на сына. ― Ифу! ― Сянлю выставил руку вперёд в протестном жесте. ― Не смей перечить. В этой битве ты ― мой клинок. Прими силу. Советник опустил руку, подчиняясь. Порыв ветра выбил распорку, и створка захлопнулась. Но Сянлю успел заметить, как тучи заволокли небо и скрыли луну. …Военачальники вернулись в ставку затемно и спорили до самого утра. Они отправились к своим подразделениям, уже когда кашевары созывали солдат на завтрак, стуча черпаками по столам. По хмурым лицам старшего командования караульные поняли ― грянул гром. Один длинный язык зацепился за другой, и вскоре весь лагерь загудел. А потом зазвучал барабан. Сотники получили приказы и повели свои отряды на укрепление оборонительного рубежа. К полудню за частоколом остались только раненые, хворые и дозорные. Когда из леса вылетела почтовая птица, разведчики перехватили её и доставили советнику. Тот внимательно изучил послание, снова привязал к лапке птицы и отпустил. Предателя нашли быстро. Зайдя в свою хижину, Сянлю подошёл к умывальному тазику и тщательно отмыл руки. Росла необъяснимая тревога. Он положил ладонь на грудь, и жук гу шевельнулся в сердце, подтверждая опасения. Широким шагом советник пересёк лагерь и направился к обрыву. Маоцю только вернулся с охоты и чистил перья. Он наклонил голову набок, почувствовав настрой хозяина, и расправил крылья. До Байхуашань[7] орёл летел, обгоняя ветер. /Примечания. [7]Гора Байхуа(гора Всех цветов) действительно находится рядом с лагерем Гунгуна. В её названии используется иероглиф «сто» (иногда в значении «все»), а не «белый», как в имени Байхуа. Хотя звучит схоже)/ Не дожидаясь, когда Маоцю приземлится перед хижиной, Сянлю спрыгнул с его спины и в комнату почти вбежал. Посреди разобранного пола лежала Сяояо и… меняла облик с немыслимой быстротой. В воздухе витал аромат мёда. ― Ты выпила нектар озарения? ― изумился Сянлю, направил духовную силу, проверяя её состояние, и скрипнул зубами. Он вернул оставшиеся бутылочки в тайник, укутал Сяояо плащом Гунгуна и вынес её на руках из хижины. Чары легли на дверь, накрепко запечатав. Возвратившись в лагерь, Сянлю стремительно направился к провидице. Сяояо в его руках тряслась как в лихорадке. Впервые он оценил обособленность жилища Фу Цзы ― поблизости не обитало ни души, только ветер свистел, сметая хвойный опад с обрыва. Не зная, вернулась ли провидица с задания, советник стукнул в дверь хижины, шагнул в комнату ― и наткнулся на острые взгляды. Главнокомандующий сидел на топчане, и Фу Цзы наматывала себе на палец пару его седых волос. Резко выдернув их вместе с головной болью, она отошла от Гунгуна и ударилась ногой об угол низкого столика. Звякнул глиняный чайник. Из носика поднимался пар, и струи сплетались друг с другом. Ощутив неловкость момента, советник извинился за вторжение. При иных обстоятельствах он бы немедля ушёл. Но не сейчас. Сянлю откинул край плаща, показывая состояние Сяояо: ― Она выпила бутылку медвяной росы. Я не смог привести её в чувство. Фу Цзы, помоги. Ущерб возмещу. Провидица распахнула глаза и на мгновение застыла, но тут же сбросила с топчана шкуру на пол и велела: ― Положи и уходи. Оба уходите. Она шагнула за Вуаль. Если смогу ― верну. ― Я останусь, ― отсёк Сянлю, бережно опустил свою ношу на шкуру, а потом свернул плащ и положил под голову Сяояо. ― Они связаны жуками гу. Когда один в беде, другой питает его своей жизненной силой, ― Гунгун нахмурился, видя как Сяояо сотрясает дрожь. ― Сянлю должен остаться. Чем помочь? ― Пусть стража не подпускает к дому ни человека, ни зверя, ни птицу. Провидица подошла к сундуку и достала оттуда короб из персикового дерева. Выудила из него переливчатое полотно, тончайшее как крылья цикады, и накрыла им Сяояо. ― Старшая принцесса Гаосинь Цзюяо должна сохранить рассудок, ― с нажимом произнёс главнокомандующий и поднялся с топчана. Фу Цзы сверкнула глазами, но смолчала. Гунгун положил ладонь ей на плечо. А потом вышел из хижины. Сянлю сел на шкуру рядом с Сяояо. Та уже не дрожала ― застыла, скрючив пальцы и прерывисто дыша. Провидица положила в курильницу шарик благовоний, чтобы отмерить время, и пригубила зеленоватую бутылочку. Её взгляд заострился, уходя в запределье. Она запела, беря сразу три ноты, и в этой песне без слов слышались посвисты птиц, журчание рек, треск поленьев в костре, вздохи и гул ущелий, звон бронзовых колокольчиков на ветру[8]… высокие звуки переплетались с низкими гортанными, и казалось, сам воздух задрожал. Фу Цзы повела рукой, из курильницы заструился густой дым, комната заполнилась им и потеряла очертания. Простёрлось изначальное ничто. Демон никогда не участвовал в таинствах и замер, всматриваясь в мерцающую ткань бытия. ― Дух Сяояо блуждает за Вуалью, ― послышался в тумане голос провидицы. ― Возможно, ей потребуется прожить опыт девяти жизней. Не вмешивайся! Иначе навредишь, и её вышний дух не вернётся в тело[9]. Фу Цзы шагнула вперёд, и Вуаль пропустила её. Верх и низ слились, словно небо и земля перевернулись.Сянлю прижал к себе Сяояо. Так дерево на утёсе даёт лозе опору и так облако лелеет луну[10]. /Примечания. [8] Имеется в виду горловое пение и пять стихий. [9] Провидица предупреждает, что Сяояо может утратить разум. Возможно, «вышний дух» соответствует трём душам хунь по даосскому учению саньхуньципо 三魂七魄, где описывают 10 душ человека: 3 души хунь (魂, относят к ян: отвечают за разум, эмоции, развитие) и 7 душ по (魄, относят к инь: управляют телом, инстинктами, страстями). Опыт девяти жизней ― отклик на гибель Сянлю в новелле и на цитату Тань Цзяньцы: «纵有千难万险，九死不悔» ― где чэнъюй 九死不悔― цитата из «Лисао» Цюй Юаня: «Я следую доброте своего сердца и ни о чем не сожалею, хотя умирал девять раз». Это и идиома, и духовный символ следования человека к своим идеалам и целям ― и достижение их, несмотря на бесчисленные препятствия и невзгоды. [10] Это образы из песни, которую пел(-а) Вэнь Сяолю, чтобы поймать фэйфэй, и на которую откликнулся Сянлю. Не мог не откликнуться!) Ведь в его имени (相柳) есть иероглиф相. Судите сами: 君若天上云― Господин подобен облаку на небе, 妾似云中月― Я же, ничтожная, как луна в облаках, 相恋相惜― Любим и лелеем друг друга, 相恋相惜― Любим и лелеем друг друга. 君若山中树― Господин подобен дереву на скале, 妾似树上藤― А я как лоза обвиваю дерево, 相忘相忆― Всегда вместе, 相忘相忆― Всегда вместе… Иероглиф相интересен и своим значением: “советник правителя”, “взаимность”, “форма, облик”, “поддерживать”, “наблюдать, оценивать”./ Жуки гу тянулись друг к другу, и Сянлю ощутил как падает сердце, а потом воспаряет. Закрыв глаза, он крепче сжал Сяояо в своих руках, ловя лишь отзвуки чувств, но вскоре на него обрушились волны переживаний. Первая жизнь Сяояо оборвалась в раннем детстве. Как цветок тянется к свету и раскрывает лепестки, обнажая сердцевину, так и она искренне доверяла миру. Сянлю поразила эта наивность ли, невинность ли, а ещё ― чувство защищённости, которое Сяояо испытывала, словно родители пытались уберечь своё чадо от любых бед, но… не смогли. Ему вспомнился малыш, который старался затолкать абрикос в пасть собаке. Та сначала отворачивала морду, затем пыталась убежать, а потом укусила горе-кормильца за руку. Ребёнок поднял рёв и бросился к отцу, тот отдал сына жене, взял палку и забил собаку до смерти. Тогда Сянлю счёл его глупцом ― не наказал животное, а убил, не разобравшись. Но теперь подумал, что и сам готов защищать Сяояо от любых невзгод. На ум пришли слова Гунгуна о семье… Сянлю усмехнулся. Когда ифу взял его в армию, то учил не только военному делу, но и грамоте, этикету, житейским премудростям. Однако обычаи божеств и демонов разительно отличались и вызывали вопросы. ― Выходит, к жене нужно относиться как к детёнышу? ― спросил он Гунгуна с прямотой, присущей юности. ― Сложить жилище, защищать, играть и отдавать самую вкусную еду? Главнокомандующий тогда потёр лоб и махнул рукой, завершая занятие, но Сянлю успел заметить в его глазах боль потери и крепко задумался: стоит ли начинать, если не сможешь защитить? Сколько воды утекло с тех пор… Вторая жизнь Сяояо прошла в тени дворцовых деревьев. С момента подселения жука гу Сянлю изучил, на кого и как отзывается её сердце. И с точностью мог сказать: с младых ногтей и до самой смерти она прожила рядом с Чжуаньсюем, отдавая, отдавая, отдавая себя, пока не изменилась до неузнаваемости. Сянлю ощущал, будто его собственное сердце резал нож разочарования. Боль и безысходность сменилась безразличием ― где раньше шумело море души Сяояо, теперь раскинулась выжженная пустыня… Но демон запомнил и другое: она до последнего вздоха защищала брата как самого дорогого человека. Сянлю задумался о собственной жизни и усмехнулся: «Я присягнул на знамени своему ифу и главнокомандующему. Сяояо тоже дала клятву? В личине знахаря она из кожи вон лезла, чтобы спасти Чжуаньсюя».[10] /Примечание. [10] Присягнуть на знамени ― воинская присяга: клятва служить верой и правдой, отдавать делу все силы, до последнего вздоха хранить верность главнокомандующему, стране, соратникам и идеалам. Сянлю прав: Сяояо и Чжуаньсюй поклялись бабушке перед её смертью, что всегда будут заботиться друг о друге, это равносильно кровной клятве./ Разочарование и горечь въелись так глубоко, что в третьей жизни она искала тихую гавань, а нашла бездну сожалений. Хлябь эта незаметно загустела, превращаясь в болото, болото ― в трясину, в которой Сяояо мало-помалу увязла и увяла. Демон вспомнил, что Вэнь Сяолю обмолвился: «Каждый выбирает то, что ему проще, легче и выгодней. Глупо ждать от людей верности. Но если я встречу доброго человека, который всегда будет выбирать меня, а не что-то другое, то останусь с ним». «Трусиха! Добровольно пустила корни в гиблом месте, хотя перед тобой весь Дахуан», ― мысленно отчитал он её за малодушие. Болотные пары вызвали у Сяояо удушье, и всю следующую жизнь она училась осторожности. Сянлю вместе с ней проверял на зуб каждого попутчика. Пока не понял, что на узкой тропе она повстречала его самого. Мысли стихли: ни одна из голов больше не пыталась подкусить, сумничать, приободрить или выругаться. Демон вслушивался в отзвуки чувств, которые захлестнули Сяояо. Оказалось, что у него под боком ― огнедышащая гора! Но всё отступило, когда Сянлю ощутил биение ещё одного сердца. Положив ладонь на живот Сяояо, он потрясённо прошептал: ― Сын?.. Подобно течению в море его подхватили события и закрутили в вихре долгой, по-настоящему долгой жизни… Сянлю не успел опомниться, как его выплеснуло в новое воплощение Сяояо. Он не взялся бы утверждать, но предположил, что старшая принцесса Гаосинь Цзюяо родилась и расцвела в одной золотой клетке, а увядала в другой, гордо неся свой титул, и если умывалась слезами, то в одиночестве. От одиночества она бежала всю следующую жизнь, но чаще ― от убийц. На дочь Чию охотились, не ведая, что это она ― охотится на них, заманивая в ловушки, и тогда страх в сердце переплавлялся в решимость. Соглашаясь на заказ, Сянлю держался правила: есть цель ― нет сожалений ― есть результат. Но в той другой жизни он увлёкся и едва не лишился головы. Никогда раньше не рассматривая Сяояо как полноценного союзника, Сянлю изучал каждое из её переживаний и старался понять, на какие события и людей она откликается. Ведь они стали охотиться вместе, и теперь их связывали мириады нитей[11]. «Пора наведаться к оружейникам клана Цзиньтянь», ― решил демон и поправил переливчатое покрывало, которым Фу Цзы укрыла Сяояо. Он словно держал в руках шелковичный кокон, внутри которого преображалась гусеница, готовая обрести крылья и выпорхнуть на свободу. /Примечание. [11] О, это непростые нити!)有着千丝万缕的联系― здесь зашит чэнъюй «тысячи шелковинок и мириады нитей» ― незримые узы, тесные и предельно сложные взаимоотношения./ Шквал ликования и страха, умиротворения и ярости, доверчивости и настороженности, затравленности и робкой надежды, безудержной щедрости и скряжничества, живого любопытства и скуки, томления и жажды, любви и горечи, ожидания и горячего напора, счастья и желания защитить, требовательности и гордости, тихой грусти и освобождения захлёстывал Сянлю снова и снова, из жизни в жизнь, пока на него не обрушился девятый вал разрывающего душу горя. Сяояо плакала сначала беззвучно, затем в голос. Плач перерос в такой душераздирающий вой, что демон дрогнул, лёг рядом и крепко прижал к себе, а потом взял её лицо в ладони. Старался распознать, какие события породили надрыв ― и не смог. Острая боль насквозь пронзила грудину, словно меч, ушла вбок, отдалась в левой руке. Сянлю судорожно втянул воздух и с трудом выдохнул, схватился за сердце ― мгновение, и оно будто разорвалось… Вздрогнув, демон закрыл глаза, стараясь удержаться на плаву и сохранить связь между жуками. Постепенно боль стихла. Кокон в его руках шевельнулся. Послышался вздох. Приподнявшись на локте, Сяояо всхлипнула. Дрожащими пальцами коснулась лица Сянлю, тут же схватила его за запястье, проверяя пульс, а потом ущипнула себя, проверяя ― не сон ли. Скинула покрывало, прижалась к нему всем телом, обхватила руками и снова разрыдалась. ― Ты жив!.. Жив! Я видела, видела! Остров, чёрная пустошь, яд разъел даже кости, остались только наконечники стрел… знала что однажды погибнешь, да кто выстоит против союза Сюаньюань и Гаосинь, но как же больно, мы разругались, я такого наговорила, такого! Ты всё продумал, стёр записи в зеркале, не попрощался, никого не осталось, погиб каждый солдат Шэньнун, Гунгун тоже, даже на Маоцю охотились, орёл искал тебя, и я искала, не сразу подалась в море, бродила с Цзином среди людей, народы оторвали от родных земель, перемешали, недовольных рассеяли, а потом появились высокие чужаки на повозках, но других, боевых, и мир изменился… Сяояо говорила и говорила, перескакивая с мысли на мысль, путаясь в прожитых жизнях, и не могла остановиться, водила ладонями по лицу Сянлю, груди, рукам, обнимала, словно не веря в его реальность, а потом поднялась на локте и стала целовать глаза, щёки, губы, и снова покатились слёзы, и чёрные волосы смешались с белыми, и дыхание смешалось тоже, и всё стало неважным, лишь одно слово пульсировало в висках: жив! ― Я помню не только остров. Мама и… оба отца. Чию учил чуять опасность и сражаться, а Шаохао заботился и баловал, отбил у братьев, они пытались свергнуть его, так папа каждого умыл кровью. Чжуаньсюй пришёл к власти, ты был прав ― у его чаши желаний нет дна… А ещё у нас с тобой красивые дети. Зардевшись, Сяояо легла, положила голову на грудь Сянлю и услышала, как оглушительно стучит его сердце. ― Где мы? ― прошептала она. ― Такой густой туман. Холодно. Не понимаю, что приснилось, а что взаправду… Почему молчишь? ― Рядом Вуаль, ― также тихо ответил Сянлю и обнял, отдавая тепло. ― Расскажи подробнее. Как Чжуаньсюй взял власть? Почему Сюаньюань и Гаосинь объединились? Что предшествовало? Люди на колесницах― когда и откуда появились? Твоё лицо… больше не меняется. Это истинный облик? Коснувшись родимого пятна между её бровей, демон снова ощутил присутствие силы и решил, что это печать. ― Высокие люди придут с северо-запада, но нескоро, ― послышался голос провидицы. Сянлю сел, и Сяояо примостилась за ним. Фу Цзы остановилась поодаль, и было видно, что она вымотана не меньше, чем демон. Провидица стала вытягивать из тумана нити и сшивать ими ткань бытия ― проступили очертания комнаты… шарик благовоний в курильнице дотлевал, а значит, времени прошло немного. ― Я полечу на гору Усянь, мне нужен совет наставницы. Но сперва поговорим с главнокомандующим, ― бесцветно произнесла Фу Цзы и задержала взгляд на Сяояо: ― Вернись на Юйшань к Си-ванму, иначе потеряешь рассудок и никто не сможет тебе помочь.