Цепи в полдень

      Аластор усмехается.       Тихое дребезжание электричества эхом отдается от стен, заполненных кабелями металла и выгоревшей фольги.       Тьма перестает сопротивляться, когда демон приподнимается, спиной облокачиваясь на резное изголовье кровати. Его плечи мелко дрожат, когда он расстегивает пуговицы рубашки, оказывая давление непосильное на уставшие мышцы.       -Дай мне.       Вокс цепляется за предоставленный шанс, хватаясь осторожно за пропитанную кровью ткань и безутешно затягивая секунды, чтобы насладиться утекающим мгновением еще чуть дольше.       Сопротивляясь желанию притянуть к себе и нежно обвить руками. Позволяя лишь мысли о хрупком теле, спрятанном в капкане его конечностей.       Так близко.       Он смотрит на кровью пропитанные бинты.       Так далеко.       Аластор вглядывается в него с предупреждением в отблесках переливов на светлой радужке, запрещая, впиваясь безусловным отказом багровых глаз в корень его потребностей, и медленно разматывает повязки.       Вокс сглатывает, сжимает кулаки, сложенные на коленях, как одна из послушных сук Вэла в ожидании своей очереди.       Но он готов ожидать.       Кожа Аластора покрыта шрамами, изогнутыми полумесяцами растерзанной и зажеванной плоти. Белые следы уродуют, расписывают холст языком сокрушительного насилия.       Они посмертные, приведшие к вратам Ада, как и крест на лбу — выстрел, пробивший мозг осколками черепа.       Вокс видел края однажды, видневшиеся из-под отогнутого в пылу ссоры воротника. Безобразные трещины, впившиеся кислотными язвами над ключицей.       Перед ним картина дикой охоты, животных инстинктов и первобытной жестокости.       И, будь он проклят, если Аластор не заслужил эти страдания, карму и постиронию каннибализма над брошенной в пропасть верой за то, что стал убийцей и поставил себя выше Бога.       Вознесся до греха Самаэля.       Посмел испортить творение своего Создателя — оборвать жизнь.       Гордыня, без которой, Аластор перестанет существовать, потому что мрак отторжения света — суть, вложенная в его душу.       Аластор не желает искупления, потому что ему плевать на то, что могут предложить Небеса, которые только дают, пока он, самонадеянный и голодный, жаждет отбирать сам.       На что рассчитывала мать, выбравшая имя демона своему ребенку?       Дух гибели, мщения и зла.       Рассеченный клинком Первого Человека.       Его зашила Ниффти. Аластор позволил ей сделать это просто для того, чтобы она успокоилась, ни больше, ни меньше, осознавая прекрасно, что ее работа ничем ему не поможет.       Швы лопнули, разодрав края, обнажая бьющееся сырое мясо, натянутое на кривую решетку ребер. Удар, что распоротая диагональ, уходит с плеча в бок, изгибаясь над правым бедром.       Он все это видел, и все еще...       Воспаленная, рана пульсирует осколками света над темным гноем, изображая разбитый фарфор, скрепленный золотой линией.       Оно ест его изнутри, вживается над редким сердцебиением, чтобы стать одним целым, и после вернуться к солнцу.       Паразит, что питается адской болью.       То, что Аластор не отбросил копыта до сих пор, то, что вместо своей панихиды, он пошел на чужую в выглаженном костюме, доказывает лишь одно.       Аластор не слаб.       Ни магически, ни физически, ни ментально. И это отличает его от Ви. От помешанной оторванности Валентино и от пагубной самонадеянности Вельвет.       Отличает от Вокса, смешавшего в себе самое худшее: одержимость, жадность и беспринципность.       Но именно поэтому он также здесь, напротив того, чего всегда так сильно желал.       -Можно?       Он тянется вперед, поддевая разорванную нить когтем. Святая энергия опаляет жаром тыльную сторону подставленной под нее ладони.       Аластор даже не вздрагивает, смотрит на него насмешливо и невыразительно и слегка подается вперед. Его голос дразнит в слащавых, но жестких нотах:       -Я думал, эта часть сделки — твоя работа.       Вокс ухмыляется и с шеи поспешно срывает цепочку, чтобы не умереть, потому что терпение Аластора не бесконечное, а он терпит его так близко уже невыносимо для себя долго, и это что-то значит.       Что-то обезображивающе отвратительное.       Демон кидает взгляд недоверчивый на флакон, переполненный светящейся кровью ангелов, и в замешательстве приподнимает бровь.       -К чему это?       Он спрашивает тихо, с усталостью, влившейся ядом статического треска в мягкий тембр живого голоса.       -Ты же чувствуешь, верно? Святость — паразит, питающийся твоим грехом.       Живет в потоках вен, бьется в артериях, скулит золотистыми переливами, пожирая довольно чужое тело и чужую душу.       И когда он насытится — не останется ничего. Вот только Аластор жив уже слишком долго.       В багровых глазах мелькает темная пелена, гнилая цепочка звеньев над неясной мыслью в собственной голове.       -Это не отвечает на мой вопрос.       Его тон холоден, и демон притягивает Вокса за воротник, вглядываясь циферблатами черными с бездной проглоченного внутри гнева. Она кишит, извиваясь безумием вместе с червем святости.       Аластор должен быть сейчас уязвимым, должен полагаться на сделку и данное ему обещание, должен потворствовать боли и играть жертву, но его когти рвут ткань синего пиджака и заставляют Вокса дрожать в инстинктивном страхе.       Это эффект контракта, эффект подчинения, где границы его жизни определяются границами, выставленными Радио-Демоном.       Ему нельзя через них перешагивать.       -Пей яд, пока он не станет таким же, как и стакан ржи.       Радио скрежещет, отпуская смешок, перестукивающий механическими шестеренками.       -Предлагаешь делить комнату с ангельским паразитом?       Вокс указывает на пульсирующее в ране нечто, подцепляя когтем очередную опаленную нить.       -Чем плох комменсализм? Разве у тебя с тенью не так же?       Тень шипит на него, зубами раздирая пятна, отбрасываемые на пол тусклым светом блеклого экрана. Она зла, отпускать не собирается своего хозяина, собственническое испорченное чудовище.       Аластор вглядывается во тьму, и стрекот замолкает мгновенно, послушно стихая под гулом вентиляционной шахты.       Но Вокс ощущает неуместное понимание: делить не жаждет ни с кем Аластора.       -Оно ест твои прегрешения, ты получаешь меньше урона от ангельских атак. Вы живете вместе долго и счастливо.       Демон улыбается, играясь с флаконом кончиками грубых пальцев, подбрасывает белое золото крови Серафима на ребристых костяшках между фалангами.       Доказывает нервно собственную полезность. Скользит по ножу между ямой смерти и пропастью эйфории.       Аластор видит его волнение, не спрятанное в тревожном взгляде, и ступает на лезвие подставленного клинка.       -Тогда глотай.       Сердце Вокса на мгновение останавливается.       -Что?       Руки перестают сжимать ткань, расправляют ее медленно по его плечам нежными заботливыми движениями, чтобы затем надавить, толкнувшись, и упасть сверху.       Аластор прижимает его к кровати, оседлав бедра, и в этом нет никакого подтекста, но, черт возьми, демону приходится сжать в кулаках одеяло, чтобы не вцепиться в чужие бедра.       Бессознательная потребность, что сбивает сердцебиение и заставляет его задыхаться.       -Продегустируй.       Вокс сходит с ума.       -Я умру, ты, идиот, мой организм не приспособлен...       Он пытается выбраться из загнанного положения, царапая израненные им запястья и раскраивая рубашку вверх по предплечьям.       Растерзанная грудь демона истекает кровью, окропляет бордовым синие полоски вычурного пиджака. Ребра торчат, подобно вскрытой железной клетке, где одни лишь трупы забитых птиц.       Они чирикают в сиплых засохших легких при дуновении сквозняка.       -Ты сказал мне принять тебя.       Голос радио безэмоционален, равнодушен, как отзвук механического сознания, и Вокс вздрагивает, прекращая бессмысленное сопротивление.       Это что-то выученное в далеком прошлом: чем меньше наигранности и чем больше холода, тем Аластор перед ним искреннее — сочетание, которое он не видел десятилетие, то, за которое он может сейчас умереть.       Его слова обращены против него самого, но они сладки и безопасны, и он откупоривает крышку, чтобы сделать поспешный глоток.       Адская пустота всматривается в него из дыр бесцветных зрачков, и Вокс тает, когда тело начинает переполнять агония. Она подкрадывается от кончиков пальцев и стискивает горло осторожными прикосновениями раскаленной боли.       Звук не вырывается из его горла, оставляя экран глючить по растекшимся и сбитым краям.       Оно жжется, стекает магмой раскаленной в легкие, оставляя на трахее шрамы, вскрытые на воспаленной от ожогов плоти.       Аластор смотрит на него безлично с улыбкой, не выражающей под собой ничего, и забирает из его рук цепочку с флаконом, чтобы перевесить ее себе на шею.       Скучающий и беззаботный.       Вокс чувствует, как сжимается сердце во внезапной вспышке чистого ужаса.       Его окоченевшее тело не может пошевелиться, когда он пытается произнести хоть слово. Треск проводов умирает искалеченным на языке.       А Аластор медленно поднимается, кидая взгляд в окружающую темноту, и проходит вперед, чтобы исчезнуть за дверью.       Без единого предложения.       Страх сменяется смехом, удивлением, клокочущим беззвучно над невыносимой болью.       Аластор ушел.       Вокс задыхается.       Посадил на цепь и убил, потому что оказался для него без душ и влияния на Ви бесполезным. Вот так просто, когда все карты были в его руках.       Раненый и умирающий, Аластор уничтожил его одним своим голосом, просьбой, сравнимой с ножом для писем, раскроившим небрежно самые трепетные воспоминания.       Сладкий зов обмана Радио-Демона.       Вокс улыбается в восхищении.       Он умирает, брошенный, и он восхищен.       Его тело немеет скомканными порывами, горит и горит, пока мысли истерические хватаются до самого конца за свою единственную потерю, за награду величайшую в его жизни.       Аластор.       Аластор.       Аластор.       Холод касается раскаленного монитора, заставляя распахнуть сомкнувшиеся от тяжести веки.       И, о, он должно быть бредит.       -Для железки неплохо держишься, старина.       Потому что Аластор сидит теперь на краю кровати, с интересом рассматривая его свернувшееся тело. Вместо слов звуки коротит искрами, и демон над ним насмехается почти ласково.       Ласковый.       Взгляд Вокса плывет, но он замечает растерянно, что чужая рубашка теперь застегнута. Он исправил себя, забинтовал и наверняка перешил порванные стежки.       Не ушел.       Экран перемигивает.       Мог, но не оставил.       -Ты слишком много позволил себе, чтобы так легко получить все, что хочешь.- Аластор скользит костяшками по краю рамки, смягчая жар воздействия ангельской эссенции мерзлявыми руками.- Ничего не дается без мучений, друг, особенно без твоих.       Метки не сходят с тонких запястий, гниют пятнами на светлой коже, освещенной моргающим монитором.       Вокс страдает за синяки, превратившиеся в гематомы.       Боль пожирает разум.       -Ме...ло...чная су...ка,- его коротит на высоких частотах и сваливает обратно в пустующую бездну бесконечного жужжания проводов.       Ладонь Аластор опускается на матрас рядом с углом вскипевшей от жара плазмы, позволяя демону склониться над ним сверху в молчаливом и мучительном созерцании.       Но это не Ад, если его надсмотрщик так прекрасен.       -Не распускай рук.       Вокс не понимает, к чему это. Он едва в состоянии пошевелиться, и зрение гаснет в частицах, смазывая момент, когда Аластор касается его губами.       Нет, не так.       Когда Аластор целует его.       Он замерзает, дрожь исчезает, исчезает биение сердца. Он сам.       Чужие губы обветренные и сухие, с заедами и рубцами, покрывшиеся омертвелой коркой прозрачных струпов. Они дотрагиваются аккуратно, прижимаясь просто без всякой пошлости.       И это много, так много.       Агония скользит вверх, направляемая придерживаемыми монитор пальцами, когда Вокс внезапно начинает от поцелуя легкого задыхаться.       Святость Серафима ползет по глотке, растравливая рот. Аластор проглатывает его резкий выдох, соединяя на секунду дыхание, и тогда все, от чего он страдал, прекращается за секунды, исчезает вместе с тающим ощущением царапающих сухих губ.       Он моргает, тут же подскакивая на локтях, запоздало хватаясь за остывший воздух, чтобы ухватить хоть что-то в силуэте покидающего его красного.       Насмешливый взгляд скользит по нему, как и раньше, и демон вспоминает неясное предупреждение: не распускать рук.       -Это...       -Обмен доверием.       Аластор не выглядит так, словно разорвал мир Вокса на части, словно не сделал ничего, сравнимое со снисхождением Бога в бренный мир хаоса и жестокости.       Хлад инея новым воспоминанием запечатлевается на стекле.       Он прикасается к экрану, пытаясь сохранить в памяти мимолетное мгновение чистого Рая, и перехватывает кисть в тикающем безумии эйфории.       Ему нужно быть ближе.       Ближе. Еще ближе.       -Мне нужно больше.       Вокс жаждет.       Аластор тихо смеется.       -Может, если ты хотя бы станешь галантнее.       Он поднимается, легко вырываясь из ослабевшей хватки, и забирает забытое на изголовье пальто.       Возвращается в свой Отель.       -Спи, коробка,- когти щелкают по койме металлической монитора.       Вокс ощущает, как его измученное ядом тело сдается, уставшее и беспомощное, проваливаясь в бессвязный сон.       Мелодия печали радиоволнами проскальзывает в беспокойный разум.       Тень наблюдает из черноты, скалит зубы в беззвучном крике, обвиваясь вокруг плеч своего хозяина.       -Думаешь, я снова ошибся?       Чудовище шипит, цепляясь когтями бестелесными за бледное раскрытое горло.       Аластор улыбается шире.       Ему интересно, как будет выглядеть цепь на подставленной шее Вокса.