My confusion, my obsession

      Терпение Чанбина было на исходе. Вокруг — ослепительный свет, суета, голоса съемочной команды. Он изо всех сил пытался сохранять контроль, но это было бесполезно. Всё его внимание, каждый нерв прикованы к Джисону. Тот был невыносимо хорош — в этой одежде, с этой прической. Желание, простое и животное, сводило с ума. Кончики пальцев ныли от необходимости прикоснуться, прямо здесь и сейчас. Чанбин всегда считал себя владеющим собой, но сегодня сдавался без боя.             Время течёт мучительно долго. Они снимают дубль за дублем и никак не закончат. И Джисон — везде: мелькает в свете софитов, попадает в поле зрения, будто нарочно провоцируя.       Чанбин пристальным взглядом провожает расходящуюся команду, а периферией зрения ловит каждое движение Джисона. Он уверен: младший первым делом отправится в уборную снимать линзы. Поэтому как только тот выходит из зала, Чанбин выходит следом. Их вряд ли хватятся сейчас. Сердцебиение нарастает с каждым шагом по пустому коридору, заглушая всё остальное. Он настигает Джисона, неспешно идущего впереди. От этой мысли, от этого вида — чёрная ткань, так откровенно облегающая бедра, — в висках начинало стучать. В два шага Чанбин сокращает расстояние, легко обхватывает ладонью талию и уводит с пути, сворачивая в тёмный закоулок. Старший точно знает, что этот угол камеры не захватывают.       Полутьма отсекла их от остального мира. Где-то вдалеке ещё возилась команда, но здесь, в этом углу, звуки приглушились, уступив место лишь глухому, навязчивому стуку в собственной груди. «Наконец-то».       Джисон от удивления даже сказать ничего не успевает, как оказывается зажат между стеной и разгоряченным телом. Глаза от шока и удивления расширяются, а голос переходит на шёпот с нотками паники: - Хён? Ты чего? С ума сошел?! - Да, сошёл, из-за тебя, - хрипло шипит Чанбин прямо в ухо, прижимая младшего к стене всем телом. От Джисона пахнет парфюмом, пудрой, лаком для волос и лёгкой испариной после интенсивной хореографии.  Чанбина несет. Горячие ладони скользят по талии вниз, впиваясь в упругие мышцы под тонкой тканью.  - Хён, нас же увидят!, - выдыхает Джисон, и в этом шёпоте уже нет паники, только азарт. Он не сопротивляется. Горячее дыхание на шее поднимает мурашки, тело отзывается на выброс адреналина лёгкой дрожью. Под ложечкой засосало — сладкий, запретный кайф. Он тайно ждал этого. Чувствовал на себе этот тяжёлый, жгучий взгляд все два часа съёмок. А теперь сквозь одежду ощущал и частый стук чужого сердца. - Пусть видят, - прилетает в ответ, а руки сжимаются сильнее. Джисону не выбраться. Вырваться невозможно. Он не отпустит. Не сейчас. — Если что, скажу, что это ты ко мне пристаё-а-ашь! — перебивает его шипящий стон, потому что губы Чанбина обжигают кожу под ухом. Старший знал его наизусть. Каждый сантиметр, каждую уязвимую точку. И теперь методично, не спеша, намеревался это доказать.            Дыхание Джисона сбивается, он закидывает руки на напряжённые плечи Чанбина, сцепляя их в замок у старшего на затылке, и расслабляется, чуть откидывая шею, предоставляя больший доступ к коже.  - Только не наследи, пожалуйста, завтра ещё расписание. Чанбин хрипло смеётся и отвечает:  - Постараюсь.