Лямур, тужур, вампир

Он никому не говорит, что только так слышит, как колотится его сердце. Кровь доходит до него в конце, но на маленький облик хватает, и насос запускается, согревая все от кончика носа до хвоста. Словно нырок — задержать дыхание, и тело стягивается. Будто его сжимают прессы со всех сторон, и первая секунда — всегда сложно. Эммануэль считает их — немного, — прежде чем его руки уменьшаются, а пальцы наоборот вытягиваются, поростая перепонками меж ними, соединяющимися в крылья. Его позвоночник удлиняется в маленький хвост, уши расслабляются и тянутся вверх, становясь торчком. И так каждый раз, когда он обращается. Он открывает глаза, глядя на увеличившийся мир, на Джастина, покорно жмурящегося, сидя на коленях перед ним. На секунду Эммануэлю, как и часы, дни до этого, кажется, что это плохая идея. Никогда и не было хорошей идеей. Все те разы, что он показывал эту часть себя, обращались неприятием, смехом, порой страхом. И он каждый раз терял что-то внутри, когда человек, с которым было так хорошо до этого, причинял боль, извергаясь калейдоскопом эмоций — удивлением — недоверием — отрицанием — страхом — неприязнью. Но ему тоже хочется показать. Показать Джастину. Может, потому что это все ненадолго и однажды Джастину придется уехать. Может, потому что хочет испытать это удивление — недоверие — отрицание — страх — неприязнь, — чтобы не привязываться к нему сильнее. Эммануэль осторожно подбирается к его колену и трогает лапкой, показывая, что уже можно. Прекрасные голубые глаза Джастина распахиваются, и он смотрит прямо, но ничего не видит. А потом опускает взгляд. Молчит. Не нравится. Эммануэль складывает лапки, чтобы не было видно, как нервно он играет большими пальцами. — Ты мышь! — вырывается у Джастина. — Это же ты? Он подается назад, его темные брови взлетают вверх, а рот приоткрывается. Конечно. Он до последнего думал, что все это — розыгрыш, и ничего не произойдет. Плавали, знаем. — Я же говорил, — шепчет Эммануэль. Он не узнает свой голос и почти всегда молчит в этом облике. Связки подчиняются с трудом, голос тих и слаб. Теперь Джастин перестанет относиться к нему, как раньше. Перестанет видеть в нем мужчину, перестанет хотеть его. Эммануэль чувствует себя беспомощным. Каждый раз это, как впервые. Он поворачивается и ищет взглядом, где бы спрятаться от него и дать им время наедине с самими собой. Джастину — чтобы подобрать слова о том, что это все неправильно и им не стоит продолжать. Себе — подготовиться к этим словам. Эммануэль планирует залезть на коробки и поворачивается, но раньше его хватает большая теплая рука. Так. Это странно. Рука сжимает его, она горячая и всеобъемлющая. Его раньше не хотели трогать. Он пытается концентрироваться на этом. — Ты меня задушишь, — пищит Эммануэль, отталкивая один из пальцев в сторону, чтобы получить немного свободы. — Ты мышь. Эммануэль закатывает глаза, но не может сохранять такое же пренебрежение, когда Джастин приближает его к своему лицу, рассматривая. Трогает уши, и мех, и крылья. Пытается коснуться хвоста, но Эммануэль поджимает его. — Это личное, — предупреждает он. Он пока понятия не имеет, как реагировать на такое исследование себя. Пальцы Джастина ему нравятся. Но Джастин ничего не говорит, и трудно прочитать по его задумчивому лицу. — Что ты думаешь? — не выдерживает Эммануэль, нетерпеливо кладя свои большие пальцы на его. Страшно? Неприятно? Непонятно? Неестественно? Еще какие-нибудь «не»? Он смотрит в глаза Джастина с надеждой, не зная, на какую реакцию рассчитывать. На ту, которой никогда не было? — Я думаю… — начинает Джастин, словно специально вытягивая томительную паузу, от чего все внутри Эммануэля сжимается. Ну же, пожалуйста, что-нибудь, что-нибудь. — Я думаю, что ты очень симпатичный. И пушистый. И милый. Эммануэль продолжает смотреть на него, анализируя сказанное. Симпатичный? Он? Сейчас? — Ну. Мне нравится. В дополнение своих слов Джастин звонко целует его между ушей. И Эммануэль тонет в непривычных, невероятных и прочих «не» эмоциях. Ему тепло, очень тепло. Удивительный, удивительный Джастин.