espresso.

***

      — Папа-а-а, — уже пятую минуту канючит Сохён, нетерпеливо хватаясь за штанину домашних штанов Сону, чем отвлекает от сервировки небольшого стола, стоящего в такой же небольшой кухне. — Ну когда сонсэмми придёт, м? Уже обед.       Сону, облизнув палец, испачканный в соусе для токпокки (Сохён велит приготовить их, а слово дочери — всё ещё закон), тяжело вздыхает и опускает голову, чтобы посмотреть на глаза-пуговки, милейшим образом поблёскивающие в ответ на немного строгий взгляд.       — Через двадцать минут, Сохён-а.       — Так долго…       Она уже не знает, куда себя деть: то на полу в гостиной полежит, пальцами водя по геометрическим узорам на ковре, то убежит в комнату и притащит на кухню игрушки (которые Сону уберёт только в обеденный сон дочери, иначе она будет возмущаться); то рисовать начнёт и перепачкает уже вторую домашнюю майку гуашью.       И так всё утро, как-то очень долго перетекающее в обед.       Сону тоже находит это ожидание очень тяжёлым и муторным, потому что не меньше ждёт встречи с Сонхуном, которая, очевидно, далека от того, как обычно они видятся.       Одна только мысль о том, что понравившийся ему человек совершенно не против общения и проявляет не менее очевидный интерес, заставляет глупо улыбаться — приходится отвечать на тысячу вопросов Сохён о том, почему папа улыбается.       — Уже выбрала, в чём гостя встречать будешь?       — Не-а. Хочу, чтобы ты помог, пап.       Сохён, очевидно, умаявшись, роняет голову на отцовское бедро и обнимает его крошечными ладонями — Сону осторожно касается пальцами мягких волос, поглаживая малышку по голове.       — Тогда пойдём.       Сону поднимает Сохён на руки, удобно устраивая её у своей груди, и уходит в детскую, прежде выключив плиту, на которой теперь стоят готовые токпокки. Малышка же в привычной манере кладёт голову на отцовское плечо, обнимая ручкой за шею, и с всё таким же нетерпением продолжает мысленно отсчитывать время до прихода ну очень долгожданного гостя.       Сону открывает шкаф, забитый всякой одеждой (включая ту, которая Сохён налезет разве что на нос), и смотрит на платья — малышка тоже оживает, отлепляя голову от чужого плеча, и рассматривает все варианты с задумчивой мордашкой, а после указывает ладонью на кофейное платье с кружевным воротником и короткими рукавами, так же украшенными кружевной лентой.       — Вот это.       Помощь Сону даже и не нужна (что вполне ожидаемо, потому что в выборе одежды Сохён слишком самостоятельная) — он разве что помогает снять платье с плечиков и, поставив пупса на ноги, стягивает с небольшого тельца майку, испачканную гуашью.       — Пап, я сама!       Сону, поднявшись с колен, усмехается и поправляет на плечах домашнюю футболку — ему бы тоже стоило переодеться, потому что пока он не готов быть не идеальным для Пак Сонхуна.       — Тогда и я пойду оденусь.       Сохён, сосредоточенная на платье, что-то мурчит в ответ и кивает головой, как маленький болванчик, стоящий в машине бывшей супруги (Сону находит эту привычку забавной).       Стоит Сону оказаться в спальне и достать из шкафа белые брюки и бежевую рубашку с коротким рукавом, чтобы соответствовать дочери, как Сохён, забавно шлёпая босыми ногами по полу, как утёнок, бежит и просит папу застегнуть ей платье, потому что до замка на спине не дотягивается.       Сону смеётся и делает то, о чём просят, а после поправляет замявшиеся кружева и такую же юбку, однако торопливая Сохён хочет убежать в прихожую — Сону уверен, что именно туда она рвётся, раз не может постоять секунду на одном месте.       И понять её можно — будь он ребёнком, сделал бы ровно то же.       — Пап, ну почему так долго-о-о? — измученная временем и ожиданием, говорит она и выбирается из отцовских рук (но по лбу поцелуем получить успевает, после чего довольно хихикает).       — Потерпи чуть-чуть, милая. Я уверен, что Сонхун-щи придёт вовремя и больше ждать не придётся.       Сохён, повернувшись к папе, в своей этой детской манере убирает мешающуюся чёлку ладошкой и тяжело вздыхает — опять умаялась, раз забавно дует пухлые губы и не менее забавно хлопает глазами, а после снова прилипает к отцовским ногам, обнимая руками за колени. Эта привычка с ней слишком давно — она и к маме липнет, когда появляется момент и когда особенно не хочет прощаться.       Но стоит негромкому стуку послышаться из прихожей, как Сохён с загоревшимися по новой глазами убегает из спальни Сону и с радостными воплями, мол, сонсэмми пришёл, начинает носиться по квартире, всё ещё не решаясь открывать дверь. Хотя, конечно, Сону ей разрешает самостоятельно это делать — к сожалению или к счастью, его малышка уже достаточно большая.       — Кто там? — спрашивает она, прислоняясь к входной двери и вслушивается в тихий-тихий шум за ней, стараясь расслышать любимый голос, который буднично ей отвечает:       — Это я, Сонхун.       И Сохён теперь просто не может не открыть дверь.       На пороге появляется долгожданный Пак Сонхун, который действительно… пришёл (как и обещал), — он держит в руках небольшой пакет, на котором Сохён не может не заметить логотип любимой кофейни — там, где папа берёт вишнёвые слойки и латте с молочными облаками, на которых плавает нарисованный, облитый слоем карамельного сиропа мишка.       — Привет, Сохён-а, — стоит только Сонхуну поздороваться, малышка тут же начинает смущаться и понимает: папы, за которого можно было бы зацепиться и который обязательно бы спрятал от этой неловкости, рядом нет, к сожалению. — У тебя очень красивое платье.       — Спасибо… — негромко отвечает она, прижимаясь спиной к дверному проёму, ведущему в гостиную, и всё оборачивается на спальню в надежде на то, что Сону вот-вот появится и спасёт всю ситуацию, которая с каждой минутой становится всё нелепее и нелепее.       Сонхун, стянувший с плеч пальто и снявший обувь, уходит с коврика в прихожей и начинает оглядываться по сторонам — то ли просто интересно, то ли так же, как и малышка Сохён, ищет Сону.       И он, красивый и особенно нежный в таком образе, выходит из комнаты в нужное время, прикрывая за собой дверь.       — Привет, — Сону улыбается слегка, поправляя погнувшийся край рубашки, и указывает рукой на гостиную, куда просит гостя (и, конечно же, Сохён) пройти, чтобы им не мяться в коридоре.       — Привет.       Сонхун вручает малышке пакет, когда они через гостиную проходят на кухню, и располагается за столом, прежде вымыв руки в пустой раковине. Сону суетится с едой, хватая со стола пиалочки и накладывая горячие токпокки, а Сохён благодарно берётся за пакет и, нетерпеливо его открывая, действительно обнаруживает там пару любимых слоек, обёрнутых крафтом.       — Ух ты! Пап, смотри! — Сохён, оставив пакет на произвол судьбы, достаёт оттуда выпечку и вытягивает её в руках повыше, показывая Сону. — Мы ведь будем пить чай?       — Конечно, милая. Но сначала обед.       Она кивает в ответ и забирается на свой стул, на котором лежит парочка мягких подушек, чтобы было удобнее сидеть за столом. А после поворачивает голову в сторону Сонхуна — ему, кажется, тоже неловко сталкиваться с такой атмосферой. В чужой квартире уютно, безусловно, однако более тесный контакт только-только начинает устанавливаться.              Нужно привыкнуть.       — Сонсэмми.       — Да?       — А вы умеете есть острую еду, м?       — Думаю, сейчас и узнаем, — тепло смеётся Сонхун, когда Сону подаёт на стол готовые, приятно пахнущие токпокки, а после усаживается на своё место — прямо напротив младшего. Это немного смущает, совсем чуть-чуть, поэтому Сонхун, оставив улыбку на губах, опускает взгляд в тарелку и берётся за палочки. — Но пупсы едят первые, так?       — Да! — соглашается Сохён и хватается за свои детские палочки, стараясь осторожно подцепить рисовую клёцку так, чтобы она не выскользнула из-за обилия соуса. Сону же реагирует быстро — берётся за небольшой детский фартук, чтобы платье осталось чистым, и помогает малышке с завязками.       — Они не сильно острые на самом деле, — негромко говорит Сону, возвращаясь в прежнее положение. — Сохён сама острое не очень-то и жалует. Но если что, молоко у нас есть.       Сохён кусает, оценивает, задумчиво отводя взгляд в сторону, и кивает, когда стопроцентно довольствуется вкусом приготовленных папой токпокки. Следом за еду принимаются Сонхун и Сону.       И вот всё становится ещё более неловким в этой рутинной тишине: Сохён несильно болтает ногами, всё время смотря по сторонам, чтобы найти, за что зацепиться; Сонхун медленно жуёт и глупо смотрит в тарелку, а Сону — на него, потому что мало верит в происходящее.       Не то чтобы он считает Сонхуна нереальным или каким-то чересчур особенным — нет. Просто долгожданная близость вызывает в нём подростковые ощущения и чувства — вот Сону и не может оторваться, только приподнимая уголки губ и тоже пытаясь найти то, о чём они могли бы поговорить.       — Сонхун-а.       И он резко поднимает голову, будто от него что-то требуют, и забавно хлопает глазами, как провинившийся щенок, — мило.       — Пап, а почему ты не зовёшь сонсэмми хёном, м? А Чонсона-оппу ты называешь «хён», — влезает Сохён, переставшая летать в молочных облаках.       — Потому что Сонхун младше меня, милая.       — Младше? — не верит, поэтому только хлопает глазами и поворачивает голову к Сонхуну, пытаясь добиться ответа на вопрос.       — Да, Сохён, я младше. Не знаю, какая у нас разница в возрасте, но твой папа для меня хён. — Малышка, уловившая логику сказанного (пусть мало верит взрослым, которые говорят противоречащие её миру вещи), снова возвращается к обеду, а Сонхун наконец-то смотрит в ответ — скулы у него совсем немного розовеют. — Ты что-то хотел сказать. Хён.       Добавляет позже и смотрит на реакцию — Сону усмехается и кивает, мол, да, хотел. Однако в следующую секунду ловит себя на мысли, что… нет, ничего он не хотел сказать — просто пытается разбавить дурацкую обстановку. Даже спросить нечего: ни о погоде, ни о работе, ни о еде. Ни один вопрос не кажется уместным, ни один не влезает в рамки их взаимодействий.       — Да, я… я рад, что мы вот так вот… собрались. Вместе.       — Я тоже, хён.       Сохён, крутя-вертя головой в разные стороны так, чтобы уловить фразы и папы, и воспитателя, хмурит светлые брови и, вытерев губы салфеткой, даже прикладывает к ним палец — снова задумывается.       — А разве взрослые умеют стесняться, м?       Сонхун и Сону одновременно усмехаются и переводят взгляд на малышку.       — Ещё как, — отвечает действительно порозовевший Сонхун, откладывая палочки и немного отодвигая от себя пустую тарелку. Однако вставать он не спешит: не знает, куда может уйти и как спрятаться.       — Мы чувствуем то же, что и дети, так что… — Сону пожимает плечами, пока Сохён понятливо кивает и берётся обеими руками за стакан с водой. — Тоже умеем смущаться и стесняться.       Спустя всего пару минут тупого молчания Сону поднимается из-за стола, собирая пустые тарелки, и относит их к раковине — помоет потом. Сохён же, продолжая болтать ногами, оборачивается к папе:       — Пап, а ты сделаешь кофе с мишкой для сонсэмми? Покажешь ему, как делаешь? Я сказала, что ты его научишь, — говорит она, осторожно сползая со стула и хватаясь за сонхунову руку, любезно предложенную как раз вовремя. Поправляет кофейное платье и привычно прижимается к ноге Сону, обнимая ладонями за колено.       Сону, осторожно потрепав Сохён по голове, кивает и достаёт всё необходимое из ящиков и холодильника: турку, кофе, капучинатор, пару кружек, молоко и любимый карамельный сироп.       — Предупреждаю: я любитель, так что не уверен, что делаю всё правильно.       Сонхун же поднимается из-за стола и, подойдя ближе, облокачивается бедром на столешницу, скрещивая руки на груди. Он внимательно наблюдает за тем, как Сону насыпает молотый кофе в турку, как заливает его водой и ставит это дело на плиту — ожидание, пока всё прогреется и приготовится, снова выходит неловким и тихим. Молчит даже Сохён, прилипшая к отцовской ноге и изредка поднимающая взгляд на Сонхуна.       Красивый.       Когда кофейная пенка начинает подниматься, Сону, выключая плиту, снимает турку с неё и отставляет в сторону. Сохён же, отходя подальше, шагает к своему стулу и начинает осторожно его двигать кухонному гарнитуру; Сонхун ей в этом помогает — помогает и забраться на подушку, поправить платье и удобнее устроиться рядом с Сону.       — Вот, теперь смотри, — начинает Сону, хватаясь за металлический холдер и наливая туда молоко. — Сначала надо взбить молоко, но… не до густой пены. Надо, чтобы она была текучей такой, чтобы потом было удобно вливать молоко в кофе.       Сонхун понятливо кивает, будто всегда это знал, и наклоняется чуть ближе — его взгляд неизменно бегает за чужими красивыми руками.       — Вот, примерно так. — Сону показывает взбитое в холдере молоко, убрав капучинатор в сторону, и поднимает голову к Сонхуну. — И теперь…       Разливая по чашкам кофе, Сону осторожно берёт одну из них и немного наклоняет так, чтобы его зрителям всё было видно и ясно.       — Круговыми движениями вливаешь молоко в кофе. И рисуешь очертания медведя.       Чашка заполняется молочной пеной — Сохён с улыбкой наблюдает за этим процессом и, кажется, больше всех хочет увидеть то, как появляется мишка, сейчас прячущийся в этих молочных облаках.       — А теперь зубочисткой рисуешь морду медведю.       И действительно, в чашке теперь появляются (помимо готовых белых головы и ушей) глаза, нос и рот — Сохён даже хлопает в ладоши, говоря негромкое «ух ты» и глядя на папу, и тянет любопытные руки к кофе, однако Сонхун оказывается быстрее. Под не самый довольный взгляд он берёт свою порцию и усмехается, стоит малышке надуть губы.       — Красиво.       — Хочешь попробовать сделать?       — Давай.       И несмотря на то, что кофе остывает, Сону наливает в холдер новую порцию молока, подаёт младшему капучинатор и принимается просто наблюдать — Сохён, копируя его положение, тоже смотрит глазами в цвет капучино и забавно ими хлопает (Сонхун обращает на это внимание и умиляется, однако взбивать молоко не перестаёт).       — Так?       — Да, теперь вливай осторожно. Круговыми движениями. И потом пенкой добавляй голову и уши.       Сонхун, особенно сосредоточенный и боящийся напортачить, прикусывает нижнюю губу и делает всё очень медленно. И у него что-то действительно получается — возможно, это не самый сложный шаг. Однако Сону, наблюдающий за этим всем делом, не отличается каким-то вау терпением — его желание помочь растёт с каждым прибавленным миллиметром молока.       — Чуть быстрее. Вот, смотри.       Он осторожно скользит по чужому запястью пальцами, второй рукой берёт чашку вместе с замирающим на секунду Сонхуном — всё, обратного пути нет. Сону прикусывает щёку изнутри, а Сонхун густо краснеет ушами. Глупо, потому что это простое прикосновение, старший просто направляет чужую руку — вроде ничего больше.       Но это заставляет сердце больно удариться о рёбра.       — Видишь?       Сонхун, сглотнув, кивает и послушно следует за ведущей его рукой — на поверхности кофе начинает вырисовываться знакомый силуэт. Конечно, не такой ровный, какой сейчас плавает и медленно тает во второй чашке, но всё же узнать его можно.       — Ого! У вас тоже получилось, сонсэмми! — восторженно говорит Сохён и снова любопытно суёт нос во вторую чашку с медведем       — Для первого раза — замечательно.       — В следующий раз нарисуй мне сердечко, — негромко говорит Сонхун, наклонившись ближе к Сону, и усмехается, успевая заметить чужую реакцию. У них отлично получается смущать друг друга.