Ведьмин час

— Пожалуйста, можно ещё? Ещё одну, всего одну сказку? В разгоревшемся камине позади сидящей на полу девушки взвиваются жёлтые язычки пламени. Яркий, ослепительный свет одновременно отражается во множестве глаз, и почти что четырьмя десятками детских личиков овладевает гримаса взволнованного ожидания. Собственная тень делает глаза девушки на тон темнее, цвета васильков, которым не иначе как чудом удавалось цвести вдоль стен их Церкви. «Васильки… Точно, нужно будет успеть ещё до холодов научить детишек плести венки». Её взгляд бегло проходится по маленьким макушкам, немного дольше, чем положено, задерживается на трёх рыжих. Двое мальчиков и девочка сидели рядом, бок о бок прижавшись друг к другу и к другим ребятишкам. Их светло-голубые в свете огня глаза смотрели на девушку с не меньшим трепетом. И ещё одним чувством, что связывало только их четверых. Любовью. — Одну… Хорошо, но только одну, — она соглашается. — В противном случае сестра Аннет отругает нас всех за опоздание на обед. Девушка укладывает книгу на колени и принимается аккуратными, но уверенными движениями листать потёртые, сильно пожелтевшие страницы. Её тонкие, длинные пальцы с кошачьей ловкостью подцепляют, казалось бы, намертво склеенные случайной каплей воска бумажные листы. На фоне подола цвета небесной, нежной синевы, старинная книга кажется одним-единственным могучим облаком, омытым золотистыми, рассеянными лучами солнца. Со стороны могло показаться, словно самый настоящий свет исходит от пышной, ярко-рыжей копны её волос. Ниспадая вдоль плеч и груди, те вились на самых кончиках, и блики камина как по волшебству задерживались в этих прядях, путаясь в них как беспокойные букашки-светлячки. — Давным-давно, когда реки были молочными, когда берега были кисельными… Ровный, слегка приглушённый голос девушки тонет в какофонии звуков улицы. Сквозь распахнутое настежь окно в помещение летят звериные крики торговцев, бранные споры меж посетителями их лавок, от зазываний и перекрикиваний дрожат камни мощёных дорог. «Сейчас ведь час тишины… Неужели отсутствует хоть капля уважения к Церкви?» — не в первый раз мелькает в голове девушки. Рефлекторным движением она заправляет несколько выбившихся прядей за уши и продолжает свой нелёгкий труд. Раздражается, но смиренно понимает: только здесь, в Столице, у ремесленников и прочих тружеников имеется шанс заработать мору. Чего толку устраивать подобный шум в их родных деревнях, где семьи по большей части живут своими хозяйствами? Потому-то люди, что до последнего камешка под ногами оккупировали Главную площадь, не смущаются ни близости Церкви, ни патрулирующих улицы королевских стражей. «А как набьют карманы морой, в первые же ряды прибегут отмаливать свою жадность», — глаза девушки бегут от строки до строки, но разум занят иными мыслями. Она не питала тёплых чувств к сторожевым псам Королевы, но в данный миг не могла дождаться часа патрулирования. Знала: стоит только на горизонте сверкнуть знаку-полумесяцу на груди рыцарей, как от лгунов, крохоборов и воров, не имеющих права на торговлю, у ворот их Церкви не останется и следа. Но что-то было… Что-то было не так. В иной раз сторожевой патруль с завидной по времени точностью шагал вдоль близлежащих дорог, и неужели… — Ой! — один из мальчиков, до сих пор внимательно слушавший сказку, вдруг вытягивает шею и задирает личико ввысь. — А пахнет… Чем-то странным пахнет? Выражение васильковых глаз, в глубине которых давным-давно не было искр, становится ещё более угрюмым. От ветра бьются друг об друга ставни, сквозь щели в древесине порывы пахнущего воздуха постепенно заполоняют их небольшую комнатку. Не закрывая, девушка откладывает книгу и устремляет долгий, напряжённый взгляд в виднеющийся кусочек неба. Яркую лазурь перечёркивает уродливый чёрный след вздымающегося дыма. — Ты что, не знаешь?! — дети, что не первый год волокли своё существование в Столице, дети, такие забавные и чистые душой, тут же подскакивают со своих мест и бросаются к окну. Небольшой рост не позволяет многим из них заглянуть выше подоконника, и даже вставание на носочки не помогает ситуации. — С таким запахом горят волосы и кожа! — от того, с какой искренней радостью и невинностью были сказаны эти жестокие слова, у девушки сжимается сердце. Одно было счастье: три рыжие макушки — её плоть и кровь — остаются сидеть на своих местах. Они слушались свою старшую сестрицу, безоговорочно принимая её авторитет. Старшая сестрица запрещала смотреть на костёр. Но с другими беспризорниками она не была связана кровью, и даже старшинство и авторитет её не внушали тем должного страха. Как дикие зверята, ещё минуту назад послушные и кроткие, они толпятся у окна и с жадностью пытаются рассмотреть действия на Главной площади. Двое рыжеволосых мальчиков и их сестра, такая же, но ещё и веснушчатая, сидят, потупив глаза в пол. Девушка знала, что её малышам было до чесотки под кожей любопытно, но стыд за непослушное поведение других намертво пригвождал колени к полу. — Я попрошу вас сесть на свои места. Голос разума пропускается мимо ушей. В какой-то степени она могла понять этих детей. Знала практически на собственной шкуре, каким природным магнетизмом может обладать огонь костра Инквизиции. — Ведьму! Там жгут ведьму! — заливаясь радостным визгом, наперебой залаяли дети. От перевозбуждения подпрыгивая на месте, до набухших вен они вытягивают шеи, чтобы увидеть хоть что-то, помимо всеобъемлющего чёрного дыма. За шумом голосов сотен столпившихся неопрятных, жадных до зрелища лиц крики самой ведьмы были практически не различимы. Не поднимаясь с колен, девушка в бессилии сжимает пальцы, до побеления в костяшках комкая ткань подола платья. Какими бы способами она ни пыталась привить малышам чувство сострадания к несчастным, в стенах этой Церкви её голос практически не представлял ни авторитета, ни ценности. И с ней не раз и не два проводила беседу старшая сестра Аннет. «Безусловно, нашим священным долгом есть обязанность привить детям доброту и умение сострадать мукам чужой души. Но не забывай…», — так всегда говорила старшая сестра. — «Когда-нибудь эти дети вступят в ряды рыцарей Её Величества. В наши обязанности входит также… Наставление на путь истинный. Мы обязаны поощрять их интерес и тягу к Охоте. В конце-то концов, у ведьм ведь нет души, не так ли, дорогая моя младшая сестра?» Девушка поморщилась, стоило только приторно-ласковому голосу сестры Аннет прозвучать в её отяжелевшей, горячечной голове. Запах костра до последней клетки пропитывает лёгкие, раздражает нежную слизистую горла. Заслезились глаза… Боги, какой же мерзкий этот запах! — Когда я вырасту, я поймаю ведьм больше всех! — воодушевившись увиденным, вдруг провозглашает один из мальчиков. Девушка бросает на него беглый, оценивающий взгляд: за просторной, не по размеру надетой одеждой уже проглядывались контуры крепких мышц. В будущем рукам с такими развитыми плечами ничего не будет стоить занести меч над чьей-нибудь головой. Не остаётся сомнений. — А вот и нет, это буду я! — возражает тому девочка. — Сестрица Джулия рассказывала мне, что перед аутодафе ведьм допрашивают с помощью пыток, — в её озорных карих глазах мелькают хищные огоньки. — Я придумаю столько новых пыток, что все ведьмы в округе расскажут о всех своих секретах! И только тогда-то я схвачу их всех-всех! — Да ты моргнуть не успеешь, как тебя тут же превратят в лягушку! — А вот и нет! Ты первый обратишься вонючей слизью! — Достаточно! — девушка резко встаёт, так что задетая книга со сказками отлетает едва ли не в пламя камина. — Мои дорогие… — она отряхивает длинный подол от прилипшего к ткани сора и поправляет белый ажур на груди. — Если вы надышитесь сейчас чёрным дымом, разве сможете тогда вырасти большими и сильными? — игра на слабостях детей срабатывает моментально. — Если ваши глаза покраснеют от раздражения, кто тогда сможет разглядеть среди толпы хороших людей этих гадких ведьм? Девушка не отчаивалась, понимала: все слова, сказанные ранее этими малышами, были словами других взрослых. Влекомые и наивные, малютки впитывали окружающую вокруг себя действительность как губки. Что толку гневаться на детей, когда стало бы бороться с первопричиной? — Дым испортит ваши желудки, пища не усвоится, и никогда вам не стать благородными рыцарями Королевы, — не оборачиваясь, продолжает говорить она, легко шагая по церковным коридорам. — И потом, как расстроится сестра Елизавета, когда из-за отсутствия аппетита никто из вас не притронется к её приготовленным блюдам? Ровно в Обеденный час девушка приводит детей в трапезную, от стены до стены уставленную практически древними деревянными столиками да лавками. На каждом столе уже стояли, дымясь, глубокие тарелочки. В воздухе витал будоражащий голову аромат куриного бульона. Не дожидаясь, когда дети закончат с едой, девушка без чьих-либо напоминаний наполняет ведёрко водой и достаёт из потайного уголка растрескавшуюся из-за сырости швабру. Тонкие, сильные пальцы умело скручивают тряпку, отжимая лишнюю влагу, и несколько капель пота падают с её лба в тёмную грязную воду. После обеда, сопроводив всех детей в общую спальню, она возвращается и собирает посуду. Не без улыбки подмечает: вся пища, и даже нелюбимые многими лука да морковь были съедены будущими рыцарями подчистую. — Ах, сестрица! — когда девушка заносит подносы с посудой на кухню, её встречает радостно-взволнованная сестра Елизавета. — Не ведьма ли ты часом? — уголки её глаз изгибаются в улыбке. — Иначе как же могу я объяснить сегодняшний обед? — А что с ним не так, с обедом? — заглушая смех в кулачке, переспрашивает девушка. Несколько капель жирного супа, случайно упавших с тарелок, пятнают её светлое платье, превращая нежно-голубую ткань в тёмную и мрачную. — Никогда не слышала, чтобы на всю трапезную стоял такой оглушительный звон стучащих ложек! — охотно продолжает свою речь сестра Елизавета. — Да неужели я стала лучше и вкуснее готовить? Не верю! Не поверю никогда! — за разговором девушки принимаются мыть посуду. — Твоя заслуга, никак иначе! Что такого ты им наговорила, раз смели всю подчистую? — Я всего лишь сказала, что без пищи никто из них не поступит на службу к Её Величеству, — без утайки делится девушка, тыльной стороной мокрой ладони убирая прилипшие ко лбу рыжие волоски. — И как же раньше никто из нас не догадался до такого? — искреннее восхищение чувствуется в интонации сестры Елизаветы. Простая душой и чистая сердцем, она считала свою младшую сестрицу оплотом нравственности и благородства. — И ведь ты не соврала, не обманула их! Не одна хворь сейчас лютует в Столице, и в первую очередь подкашивает она немощных да убогих! За уборкой девушки ещё долго обсуждали живущих теперь на территории Церкви детей. Всего чуть больше года назад Дом Очага — приют для всех обездоленных и осиротевших, пал жертвой коварного ведьминского огня. Полные мести за своих сестёр, ведьмы избрали то же оружие, от которого обрывались их собственные жизни. Сотни невинных душ навсегда остались погребены под обугленными досками стен, и даже похоронить было некого — всё обратилось первозданным пеплом. Тем немногим, которым посчастливилось выбраться живыми из кошмара, оказала радушный приём Церковь, единственная и от того главная в Столице. Среди детей приюта числились и три рыжие макушки. Ранее сама старшая сестра оставила их там в надежде, что после гибели родителей и старших братьев малыши ещё смогут пожить в атмосфере практически семейной. Дом Очага по заслугам имел хорошую репутацию в народе, и старшую сестру не мучала совесть — она была уверена, что в одиночку не сможет обеспечить нужные условия для родной плоти и крови. Тевкр, Тоня и Антон… Если бы… Если бы тогда её братьев и младшую сестрицу пожрало пламя… Она бы без раздумий наложила на себя руки, не страшась гнева Богов. — Ближе к ужину тебя желает видеть у себя сестра Аннет, — сестра Елизавета одаривает юную девушку мягким, практически родительским взглядом. — Не волнуйся, она хочет похвалить тебя за верную службу, — шёпотом, как будто по секрету продолжает говорить она. — Ты правда сильно выросла в её глазах с момента прихода к нам в Церковь. А все былые недоразумения… В конце концов, кто из нас никогда не совершал ошибок? Девушка лишь кротко кивает, в который раз поправляя складки платья. Не забыть бы вывести с ткани эти уродливые жирные пятна… Она никогда бы не променяла свободу на служение Церкви и Королеве, но было в её жизни что-то ценнее собственного эгоистичного комфорта. Её семья, её младшая кровь — три рыжие макушки да веснушчатые щёчки — вот, что осталось от их некогда большой и дружной семьи. Когда всех детей, переживших пожар, обрекли на жизнь среди святых стен, она по собственной воле склонила голову и потупила гордый взгляд перед взором Богов. За непоседами, напуганными и озлобленными, отныне нужен был глаз да глаз, и девушка первой выразила желание оберегать сирот и заботиться об их душевном воспитании. С тех пор, как она была наречена сестрой Аякс, утекло достаточно воды. Со временем характер её, по началу бойкий и вспыльчивый, под неустанной бдительностью старшей сестры Аннет стал послушным и ласковым. Их общий язык — язык любви к слабым и уязвимым, язык нежности помог наладить доверительные и уважительные отношения между сёстрами по Церкви. Ещё какой-то год назад сестра Аякс была остра на язык да горделива, непослушна — и как такую девицу можно было допускать до служения? Но кто бы мог подумать, что в кругу малышей эта строптивая красавица станет милой и мягкой как гусиный пух? Сестрице Аякс не было и двадцати пяти, а на хрупкие плечи её уже возлегла невыносимая ответственность за три чужие жизни. Несмотря на былые разногласия, сестра Аннет не могла не сочувствовать девушке, и одновременно восхищаться стойкостью её духа. Настоящая защитница, сестра Аякс никогда не делила сирот по крови на «своих» и «чужих». «Детские мечты разбить легко. Если их оставить без внимания, они сами распадутся на крохотные осколки. Поэтому кто-то должен их защитить», — неловко, тихо посмеиваясь, однажды сказала сестра Аякс сестре Аннет. В тот вечер, после игры в прятки, уставшие малыши спокойно спали на своих кроватках. — «Дала слово — сдержи его. Совершила ошибку — попроси прощения. А если подарила кому-то мечту — береги её до последнего. Ведь для этого и есть семья, не так ли?» Безмерная, полная жалости любовь плескалась тогда на дне потемневших голубых глаз. «А мы ведь и есть семья, не правда ли, старшая сестра?» В тот день миловидное личико сестрицы Аякс тронула кроткая улыбка. Очаровательные ямочки на щеках делали вид её ещё более одухотворённым. Искренность в словах и сильная вера в них подкупали безоговорочно. После того разговора сестра Аннет ещё более укрепила свою давнюю мысль: В будущем эта девушка станет прекрасной, образцовой матерью. Такую юную и прелестную, грехом будет прятать её среди церковных стен. Без образования, с непосильной ответственностью за младших братьев и сестру, разве сможет сестра Аякс выжить в этом мире без сильного мужского плеча? Многие из сестёр Церкви уже имели и семью, и детей, а кто-то даже и внуков. Родство с мужчиной не противоречило служению Богам, наоборот: принять мужское покровительство было святым долгом каждой женщины. — Доброго вечера, сестра Аннет. Смеркалось. На тёмно-фиолетовых небесах уже как пару часов назад перестали быть видны серые полосы дыма от недавнего пепелища. Переступив порог моленной, сестра Аякс прикрывает глаза и склоняет голову в знак уважения. И только услышав взаимное приветствие, позволяет себе выпрямиться и расправить узкие плечи. В двух парах женских глаз — тёмно-карих и васильково-голубых — отражается с десяток огоньков подожжённых свечей. В воздухе витает стойкий запах воска, жар от подкоптившейся стеклянной посудки приятно обдаёт подмёрзшие щёки. Все часы вплоть до ужина сестра Аякс не могла не думать о той причине, по которой главная служительница решила вызывать её в столь поздний час. Неужели во время уборки где-то по случайности была пропущена пыль, не вымыты и не просушены тряпки? Или же сестра Аннет вдруг решила исполнить свою угрозу найти ей достойного мужа? Не ведая причины, сестра Аякс старается держать на лице дежурную добродушную улыбку. Лёгкое, едва заметное в полутьме дрожание белого воротничка выдаёт её волнение — так сильно билось встревоженное, не терпящее неизвестности сердце. — Моя юная Аякс, — голос старшей сестры был монотонен и под низким потолком моленной чудился полным торжества. — За этот месяц я впервые не получила о тебе никаких замечаний. Светлые бровки девушки рефлекторно вздёрнулись. Не то, чтобы сестра Аякс специально старалась вести себя смиренно, но, по правде говоря, сказанное вслух стало для неё приятной неожиданностью. Не смея выражать бурные чувства, она привычно опускает глаза и слегка ссутулится, всем своим видом принижая себя и свою заслугу. — Сестра Елизавета также лестно отозвалась о тебе и сегодня, — посреди огней в проницательных глазах сестры Аннет находит отражение зардевшаяся от смущения прелестная девушка. — Ты добросовестным трудом заслужила эти хвалебные слова, сестра Аякс. Подними же личико, никакой грех не обязывает тебя прятать от меня глаза. Повинуясь без оговорок, девушка прерывисто выдыхает и видимо расслабляет до сих пор перенапряжённые мышцы. Наконец-то принимает: ругать не будут. Не за что. — Моя душа поёт от гордости за тебя, — странное, непривычное тепло чувствуется в речи старшей сестры. — Не каждый взрослый мужчина способен одолеть грех гордыни, и я не предполагала, что такой подвиг удастся слабой девушке вроде тебя. — Стыд за моё раннее поведение мучает душу из ночи в ночь, дорогая сестра, — сестра Аякс встречает взгляд сестры Аннет твёрдо, но без вызова. — Смиренность и покорность перед ликами Богов есть добродетель — без помощи Церкви я бы никогда не смогла искоренить свои грехи. Чему бы я могла научить своих младшеньких, сама не ведая света? — искренняя благодарность за спасение души слышится в её медовой речи. — Что касается твоих братьев и сестры, — неожиданно резко обрывает сестру Аякс сестра Аннет. — До меня дошли слова, что сегодня днём эти дети не выразили радости в момент казни ведьмы. Живой румянец за секунду сходит со щёк сестры Аякс, уступая место едва ли не мертвенной бледности. Кончики пальцев её ладоней рефлекторно поджимаются, выдавая снова накатившее на тело волнение. — Прошу меня извинить, но я всё же позволю себе бросить тень на чистоту твоей репутации, сестра Аякс, — из железных нот строится речь старшей сестры, строгость чугунным молоточком бьёт по чужим взопревшим вискам. — Ответь мне: руководствуясь чем, ты стараешься оборвать тягу детей к огню Инквизиции? Невооружённым глазом можно было увидеть, как теряется девушка, не находя достойного ответа на резонный вопрос. — Душа… Душа каждого существа заслуживает право на прощение… На целую долгую минуту, нарушаемую только капаньем воска, в моленной воцаряется гнетущая тишина. Тяжёлый, полный противоречивых чувств вздох сестры Аннет наконец-то развеивает сгустившееся напряжение: — Моя милая сестра Аякс, — материнская нежность и отцовская строгость искусно переплетаются в словах старшей служительницы. — В какой-то момент я всё забываю, в каких условиях росла ты раньше, и до чего же наивна и глупа ещё твоя нежная душа. Ведьма никогда не найдёт спасения в Богах или Королеве, потому что спасать у неё нечего. — Я знаю, я помню о том… Что у ведьм нет души, сестра Аннет, — в попытке оправдаться сестра Аякс безоговорочно соглашается, на каждое слово сестры Аннет мелко и быстро кивая в согласии. — Ни души, ни чести, ни совести. Гнусные порождения греха, — цедит сестра Аннет сквозь плотно сомкнутые губы. В следующий миг её тон смягчается: — Детям, за жизни которых отвечаем все мы, предстоит тяжёлый путь, сестра Аякс. И мы должны прилагать все усилия, чтобы каждый из сирот сумел поступить на службу при Королевском замке. Это единственный шанс их выбиться в свет и люди. Получить право на род, на землю и доброе имя. — Я понимаю, я… Это понимаю. Не находя себе место от стыда за провинность, девушка принимается заламывать вспотевшие пальцы. Несколько крупных капель слёз скапливаются в уголках её чистых глаз. Искренность реакции этой не остаётся без чужого внимания: — Ну-ну, дитя, — сестра Аннет передаёт девушке носовой платочек. — Свою ошибку ты признала, дело остаётся за малым — её исправить. Ты же понимаешь… — взгляды служительниц Богов встречаются. — Твои младшие уже несут свой крест. Не вынуждай их неправильным воспитанием порождать для себя ещё больше проблем. В те первые месяцы после того, как все приютские дети были отданы во владение Церкви, юную сестру Аякс презирали по различным причинам. Она безукоризненно, до удивительного прекрасно справлялась со своими обязанностями по ухаживанию за малышами, но как личность, как человек практически для всех других сестёр была просто невыносима. Уж слишком прямы были её гордо расправленные плечи, остёр задранный подбородок и кончик веснушчатого носа. Холодным, ледяным взглядом светлых глаз она одаривала любого, возжелавшего её чему-либо поучать. И ещё, ещё одно обстоятельство вынуждало простых людей относиться к девушке и её родным с настороженностью. С отвращением. Рыжие. Рыжие локоны волнами ниспадали с напряжённых плеч Аякс и узеньких плечиков Тони, рыжие вихрушки украшали маковки головок Тевкра и Антона. В любой деревне, не говоря уже о Столице, любая безродная собака ведала о том, что рыжие волосы — символ принадлежности демоническому огню! Этот грязный огонь обжигал днища ведьминских котелков, кипятил воду для тошнотворных зелий, на этом огне готовилась пища, насыщавшая ведьминские бездонные желудки! В этом огне пал Дом очага и сгинуло столько невинных, чистых и праведных душ… И только случай, чистое везение и неподготовленность Церкви к обслуживанию стольких детей позволило рыжеволосой красавице остаться в обители святых на правах добровольной няни. Только позже, намного позже презиравшие девушку люди смогли осознать: за холодностью и высокомерностью скрывался животный страх разлуки со своей семьёй. Заручившись поддержкой, кровом и едой, некогда язвительная и жестокая Аякс со временем пригладила свою взъерошенную шёрстку. Сменила штаны и рубаху на приталенное платьице, стала мягче и улыбчивее. Женственнее. Конечно, вытравлять рыжий цвет волос было запрещено законом, но отныне никто внутри Церкви практически не обращал внимание на этот крупный, досадный недостаток. Уже больше года сестра Аякс каждый день была на виду прихожан, детей да сестёр — ни единое подозрение в колдовстве не трогало чью-либо душу. Никто не сомневался в её сердечной искренности. — В следующий раз, когда наши бравые Охотники организуют аутодафе, ты возьмёшь всех, — на последнее слово сестра Аннет делает особый акцент, — всех детей и отправишься вместе с ними на площадь. Тебя пропустят — встаньте ближе к костру, только чтобы от дыма не слезились глаза. — Я сделаю так, спасибо за наставление, — сестра Аякс не имела права оспаривать слова старшей служительницы. — Помни о том, что каждая казнь — это праздник, — губы сестры Аннет расползаются в непривлекательной улыбке. — Принарядись, собери волосы, будь мила и скромна. Рыцари обязательно обратят на тебя внимание, и долго не выбирай — в твои годы тебе давным-давно пора носить под сердцем своё собственное дитя. — Сейчас у меня порядка сорока детей, боюсь, что под сердцем моим пока не найдётся места. Сестра Аякс прикрывает губы ладонью и отворачивает лицо, всем своим видом демонстрируя неготовность и нежелание в который раз развивать эту смущающую тему. Оставалась надежда, что среди благородных рыцарей никогда не найдётся того идиота, что возжелает взять в жёны рыжеволосую девушку. — Мы ещё вернёмся к этому разговору. Обязательно, — цедит сестра Аннет, за монотонностью скрывая своё извечное недовольство. — Теперь же я хотела бы попросить тебя исполнить одно моё задание, сестра Аякс. — Слушаюсь?.. — Как старшей служительнице святыни мне совсем не нравится собственная же просьба, — чтобы не потерять лицо, сестра Аннет вынуждена сделать небольшую помарку. — Но к несчастью — не иначе, как нашептали ведьмы! — на днях хворь забрала нашего Петра. Лицо Аякс тотчас приобретает скорбное выражение. Этот престарелый мужчина был, пожалуй, одним из немногих, кто относился к ней с теплотой, не унижая подозрительным взглядом. — В данный момент в Церкви нет ни одних свободных рук, — продолжает говорить сестра Аннет. — Помимо твоих. Дети ведь уже уложены? — Да. — Мне неловко просить об этом теперь уже благородную девушку, но не могла ли ты прямо сейчас отправиться в… В таверну? На глубине девичьих глаз заискрилось странного рода… Любопытство? — То, о чём прошу тебя я, обычно выполнял Пётр, но теперь… Время, к сожалению, не ждёт. Отправляйся в таверну и сделай там вот этот заказ, — женщина передаёт сестре Аякс исписанный чернилами листок. — К завтрашнему утру обычно запрошенные бутыли вина уже должны быть собраны в ящики. Возьмёшь с собой самых крепких из мальчишек, чтобы донести их. Сама не поднимай, — нравоучительно качает пальцем сестра Аннет. — Таким как ты из тяжестей на руках позволено таскать только грудных малышей. Сестре Аякс остаётся только кивнуть, безмолвно соглашаясь с каждым словом старшей служительницы. Любопытство щекочет её душу, но вопрос, чем же вызвана такая срочность в вине, так и не был высказан вслух. Задерживаться ещё хотя бы на минуту в компании сестры Аннет не имеется никакого желания, и потому девушка спешит скорее отправиться в вынужденный путь. Ночь вступала в свои законные права, но жители Столицы, в отличие от обитателей периферий, не испытывали страха перед сгущающимся мраком. Практически каждую улицу освещал скудный, грязный оранжевый свет масляных ламп, редкие свечи у торговых палат позволяли их владельцам вести своё дело до последней капли воска. Этих источников света едва ли хватало для борьбы со злом, скрывающимся в самых глубоких тенях. Настоящее же успокоение людским душам дарит стук копыт да позвякивание металла. С того дня, как Дом Очага пал жертвой ведьминского огня, конные и пешие рыцарские патрули блуждали по улицам города с наступления сумрака вплоть до рассвета. — Доброго вечера, сестра Аякс! Стараясь выбирать наиболее освещённые участки людных, несмотря на поздний час, мощённых дорог, девушка быстрым шагом держала путь к таверне. С десяток смутно знакомых лиц — по всей видимости, церковные прихожане — здоровались с ней и улыбались без тени предвзятости. Ускоряясь и перебирая ногами так быстро, насколько позволяло ей платье, сестра Аякс отвечала на все приветствия вежливым кивком. Внутри души она была безмерно благодарна этим людям, знала: без поддержки извне ей несдобровать при случайной встрече с патрулём. В масляном свете закоптившихся ламп её густые, пышные волосы горели поистине демоническим пламенем. Не знай о её принадлежности к Церкви, любой дурак признал бы в ней чистокровную ведьму. Громоподобные, басовитые голоса, заливистый смех да быстрая весёлая музыка подсказывают сестре Аякс, что она на верном пути. Несмотря на поздний час, таверна была забита людьми подчистую. Перед тем, как отправится в это место-концентрацию порока, она уточнила у сестры Аннет маршрут. На деле же в разъяснениях старшей служительницы не было никакого смысла. Но не стала бы сестра Аякс говорить в лицо этой благородной женщине, что ещё год назад путь сюда она нашла бы и с закрытыми глазами? — Надо же, какая удивительная встреча! Стоит только девушке переступить порог таверны, как пьяные шумные голоса резко утихают. Вид скромной красавицы с утончёнными чертами лица в раз отрезвляет с десяток мужчин. В пьяной дымке даже запретный цвет волос не может поубавить огонь их вспыхнувшего в миг возбуждения. Равнодушно глядя прямо в волчьи, колючие глаза, сестра Аякс, однако, не испытывает и доли страха за свою безопасность. В этой таверне у неё был, можно сказать, собственный покровитель. Точнее сказать, покровительница. — Ну-ка, освободите место для моей сердечной подруги! Девушка, стоявшая по ту сторону деревянной стойки, одним только тоном своего голоса смогла согнать с насиженных мест несколько запоздалых посетителей. Стоит только сестре Аякс присесть на высокий стул, как пальцы, облачённые в удивительно белые для такой работы длинные перчатки, ловко подхватывают чистый стакан. Спустя пару секунд он со звоном ставится к груди гостьи, до краёв наполненный чем-то тёмным. То был гранатовый сок. Что подумала бы сестра Аннет, явись сестра Аякс из таверны без намёка на чистоту сознание? — Сестрица, подлей нам ещё вина! — слышатся с другого конца стойки несколько хмельных голосов. Отряхнув подол синего платья от прилипших хлебных крошек, «сестрица» подхватывает несколько нужных бутылей. Среди чёрных и голубых вставок-украшений её белого, туго обхватывающего корсета виднеются досадно посаженные жирные и винные пятна. — Ваше вино, — улыбается девушка, обслуживая своих поздних посетителей. По смуглой коже её тонкой шеи и обнажённых ключиц текут соблазнительные капельки пота. Голодные, сальные взгляды непозволительно долго задерживаются на привлекательной ложбинке меж выпирающих из корсета пышных грудей. Целая горсть звенящих монет ссыплется на стол поверх цены принесённого вина. — Доброго вечера, Кэйя, — когда мило улыбающаяся девушка подходит к её месту, сестра Аякс не поднимает глаз от своего стакана. Не может видеть, но определённо чувствует, как множество чужих глаз следят за ней и любым её движением. Как представительнице Церкви ей в первую очередь следует помнить о своей репутации. — Петра… Больше нет с нами. На долю секунды лицо Кэйи искажает судорога. Но новые, всё новые мужчины громко зовут её к себе, требуя положенную за мору обслугу. Не имея права на выражение горя, девушка подхватывает поднос и покидает стойку, быстро растворяясь среди столов плохо освещаемого зала. Когда Кэйя, наконец-то, возвращается к Аякс, глотку последней раздирает кислота до дна выпитого концентрированного сока. — Потому сестра Аннет отправила меня, чтобы передать таверне это, — лист с заказом оказывается в руках Кэйи. Её единственный зрячий глаз бегло скользит по ровным строкам, а по завершении чтения на губах расцветает непонятного рода улыбка. — Что-то не так? — решается уточнить сестра Аякс. Её приглушённый, спокойный голос едва слышен посреди алкогольного хаоса, а идеально выпрямленная спина да аккуратно скрещенные ножки совершенно не сочетаются с общей, царящей в таверне атмосферой. — Нет-нет, заказ типичен, — пользуясь свободными секундами, Кэйя промакивает салфетками выступившую испарину на пышной груди. — Но передай сестре Аннет, что из-за добавления ещё одной, нестандартной бутыли заказ придётся забрать не раньше обеда. — Для кого это вино, Кэйя? — практически одними губами шепчет сестра Аякс, принимая в руки ещё один стакан сока. — Это вино? — ухмыльнувшись, переспрашивает та. — Все бутыли, кроме одной — любимые сорта подчиняющихся моему братцу рыцарей. — Хозяйка, сколько же ждать-то можно! «Рыцарей… Кто бы сомневался, что Аннет не упустит шанса выслужиться перед сильнейшими», — сестра Аякс позволяет себе пригубить стакан, хоть от кислоты граната в уголках глаз уже выступили слёзы. В таверне «Доля ангелов» то был единственный безалкогольный напиток. Единственный напиток, который мог позволить себе истинный хозяин заведения — полуночный рыцарь Дилюк Рагнвиндр. Сестра Аякс доподлинно знала эту историю из уст самой Кэйи: когда после смерти отца Дилюк унаследовал винокурню и таверну, вместо беззаботного владения уже имеющимся юный господин предпочёл для себя иную судьбу. Уже который год возмужавший парень гордо носил на груди знак-полумесяц, с завидной верностью служа в элитном, приближённом к Королеве отряде. Таким образом все заботы с доставшимся наследством легли на ещё не окрепшие плечики его старшей сестры. И, несмотря на напряжённость родственных отношений, такой расклад пока что вполне устраивал их обоих. Возможно именно потому, что даже пьяные разумы помнили о родстве Кэйи и Дилюка, девушка избегала непосредственно физического контакта. Никто не мог запретить мужчинам голодно облизываться при виде подола платья, сильно облегающего широкие бёдра, но вот огладить, коснуться сокрытой под тканью кожи или схватиться за грудь не представлялось никаких возможностей. «Почему бы тебе не одеться во что-то более приличное?» — так, не глядя в лицо сестре, возмущённо отчитывал её Дилюк при встрече. «Если мне так удобно, почему я должна что-то менять? Попроси свою Королеву присудить нашей таверне титул святыни — может, тогда я и послушаюсь тебя, братец?» — парировала Кэйя, не без самодовольства выпячивая грудь немного вперёд. Она как никто другая знала о своей внешней привлекательности и с гордостью подчёркивала дарованные от природы формы и изгибы. Без чьих-либо подсказок Кэйя смогла обратить смесь из врождённой харизмы и красоты в дополнительный источник заработка: так, в конце каждого дня корзинка для пожертвований на развитие таверны оказывалась забитой морой под верхушку. Но была и ещё одна причина, по которой девушка не желала облачаться в закрытое, сковывающее тряпьё. Её до коликов в животе забавляло искреннее смущение Дилюка. «Твоя речь не подобает благородной девушке», — мелкие сосудики в глазах Дилюка лопаются от напряжения, но он так и не позволяет себе отвести глаз от насмешливого личика Кэйи. — «Не порочь мою и свою репутацию, Кэйя». «О какой репутации ты ведёшь свои порядочные речи, когда твоя сестра днями и ночами обслуживает мужчин в таверне?», — двусмысленность, вложенная в сказанные с таким напускным спокойствием слова, вынуждает Дилюка поперхнуться и отвести взгляд. — «Тебя ведь беспокоит только своя репутация, не так ли?» — с мягкой улыбкой добавляет она. — «Раз так сильно беспокоишься обо мне, почему не возьмёшь в круги своих рыцарей? Предполагаю ведь, я без доли труда стала бы капитаном твоей кавалерии». «Прекрати, Кэйя. Женщинам нечего делать в конюшнях». «Как давно ты стал знатоком женщин, братец?» — Кэйя знала, на каких струнах играть ей будет выгоднее. Сердечные дела никогда не тревожили посвятившегося себя службе полуночного рыцаря. Ко всем девушкам Дилюк относился с уважением в равной степени: то были, в его понимании, честные труженицы Столицы и будущие матери будущих Охотников. Однако, несмотря на своё уважаемое положение в обществе, подругу сердца юноша до сих пор не выбрал. — «Неужели допросы ведьм сделали из тебя настоящего знатока? А, может, ты и вовсе влюбился в ведьму?». Даже шуточное обвинение в любви к порочному созданию будило в груди Дилюка пламя праведного возмущения. Густые, широкие брови его сходились на переносице, и скулы выделялись на щеках, покрытых глубокими царапинами от ведьминских ногтей. «Веди себя порядочно, сестра», — глубоким, огрубевшим от смятения голосом ставит точку Дилюк в этом разговоре. Он поднимает на плечо тяжёлый двуручный меч, и Кэйя не видела, но физически чувствовала, как под рыцарскими доспехами проступают крупные бугры плечевых мышц. — «Никогда не играй с огнём Инквизиции». — О каком вине идёт речь, из-за которого заказ придётся забрать позже запрошенного срока? Спустя полтора часа, когда большая часть посетителей покинула таверну, сестра Аякс наконец-то получила возможность задать тревожащий душу вопрос. — Этого вина нет в наших погребах, так что его придётся везти всю ночь из соседнего региона. В редкие минуты затишья перед волной очередных заказов Кэйя находит в себе силы прибраться на стойке. Давным-давно потерявшая цвет тряпка скользит вперёд-назад, так что крошки от хлеба и сыра довольно быстро собираются в одну неприятного вида кучку. — Я могу предположить, для кого оно предназначено, — хозяйка таверны не хотела выдавать свои предположения за истину, и потому не видела в рассуждениях вслух ничего дурного. — Братец как-то рассказывал, что для обмена опытом Её Величество пригласила на службу иностранного рыцаря. Полагаю, сейчас под крылом самозванца тренируется не один десяток наших Охотников. — Не мне быть судьёй для благородного человека, но предпочитать вино своей родины вину нашему — непочтительно, — после недолгого молчания делает вывод сестра Аякс. На полдень завтрашнего дня у неё уже имелись собственные планы, и нужда отправляться в эти часы в таверну распаляло в груди справедливое чувство недовольства. — Продиктуй мне, будь добра, заказ, — чтобы сберечь время, Кэйя отдаёт лист с заказом обратно сестре Аякс, сама же достаёт некий бланк и перо с чернилами. — Красные вина, а именно… — до сих пор сестра Аякс не заглядывала в отданный сестрой Аннет листок — было достаточно знания, что всё написанное представляет из себя разнообразные вина. — Белые вина в количестве пятнадцати… А это как читается?.. Облокотившись на стойку, Кэйя бросает взгляд на указываемое девушкой слово. — Это и есть вино нашего «гостя», — усмехнувшись, поясняет она и завершает заполнение бланка последними словами: «Османтусовое вино. Одна бутылка». Ещё через несколько минут все необходимые бумаги для заверения заказа были окончательно оформлены. Держа в руках стопку настоящих документов, Аякс думала о том, что скажет она сестре Аннет и устроит ли ту эта временная задержка. Но, в конце концов, в этом деле не было её вины? Предпочти тот «рыцарь» вино из одуванчиков, головной боли было бы куда меньше! — Аннет ещё не ищет тебя в такой поздний час, а, сестрица Аякс? — взгляды девушек впервые за эти часы встречаются напрямую. — Сегодня ночью после такой вечерней прогулки будешь сладко спать? Стулья по бокам от сестры Аякс с обеих сторон были заняты поздними посетителями. Без спеха цедя свои хмельные напитки, они волей-неволей подслушивали разговор двух девиц. — Сегодня ночью… Да, — сестра Аякс коротко кивает и опускает голову, принимаясь разглаживать помявшуюся местами юбку. — Этим днём детишки меня немного утомили, — она мягко смеётся, и очаровательные ямочки на её щеках становятся причиной любования нескольких пар мутных глаз. — Я несколько часов подряд читала им сказки про мышку-норушку; про бычка со смоляным бочком и о том, откуда у тигра полоски… Тонкий девичий голосок, с любовью ведающий о досуге в кругу ребятишек, ласкал слух и смягчал даже самое грубое мужское сердце. — О бычке? — с дежурной улыбкой Кэйя подносит указательные пальцы ко лбу, имитируя внешний вид животного. — О-о, может быть, и я когда-нибудь дождусь часа, когда ты прочтёшь эту сказку для меня. Правда, дорогая сестрица? Когда практически полный диск луны проступил на беззвездном небе, сестра Аякс возвратилась в Церковь и доложила сестре Аннет о выполненной задаче. — Простите мне моё любопытство, — в конце монолога добавляет сестра Аякс. — Но охотники, которым предназначено всё это вино… Покинут Церковь, как только его получат? Глаза сестры Аннет становятся двумя узкими щёлочками. — Я беспокоюсь о детях, — спешит поправить свою речь девушка. — Не все из них ещё могут контролировать свои эмоции… Не будем ли мы мешать честным людям своим присутствием? — Воспитывать в детях умение быть сдержанными — твоя обязанность, — сухо промолвила женщина. — С утра напомни им о правилах поведения в обществе, и что от умения показать себя перед старшими всю жизнь будет зависеть их судьба. — Хозяйка таверны поделилась со мной догадкой, что среди рыцарей есть некий иностранец?.. Шёпот служительниц теряется посреди тёмного коридора, на деревянные доски пола которого струился чистый, ровный лунный свет. Они останавливаются около последней, самой непримечательной двери. Расположенная в углу, она была намного меньше соседних, и комнатка за ней едва ли могла похвастаться приличными размерами. — Знакомство Церкви и этого человека должно было произойти ещё год назад, — без каких-либо эмоций отвечает сестра Аннет. В тяжёлом выдохе её чувствуется безмерная усталость, ответственность непосильной ношей давит на её осунувшиеся плечи. — Знаю лишь, что только сейчас этот достойный господин смог позволить себе посетить нас. — Нас? Именно Церковь, или же Столицу? — Именно Церковь, — подтверждает сестра Аннет. — И мы не можем опозорить Её Величество в глазах иностранца. Потому наш приём обязан быть радушен и щедр. Рыцари прибудут как раз к обеду, — напоследок перед тем, как покинуть девушку, говорит она. — Я же хотела, чтобы все приготовления были выполнены уже утром ранним, но раз такие обстоятельства… Так тому и быть. Доброй ночи, сестра Аякс. — И вам доброй ночи, сестра Аннет. В крохотной каморке, выделенной для девушки в год её прибытия в Церковь, не было ни окон, ни даже форточек. Скудный свет пробивался сквозь щели в двери, его едва ли хватало, чтобы глаза могли хотя бы немного привыкнуть к темноте. Не имея желания зажечь свечу — от дыма после её гашения болела голова, — сестра Аякс закрывает дверь и наощупь подходит к своей кровати. Идти далеко не приходилось — та стояла у стены практически у входа. Небольшой столик, табуретка и сундук составляли компанию девушке, жёсткий матрас да местами дырявое одеяло ждали хозяйку, чтобы отправить ту в мир сладких грёз. Не видя ничего перед собой, сестра Аякс садится на край кровати и протяжно выдыхает, впервые за день по-настоящему расслабляя натруженные мышцы плеч и спины. В этом месте, что являлось больше издевательством, нежели полноценной комнатой, действительно можно было только ночевать. «Но это и не важно», — не в первый раз убеждает себя девушка, по сути своей не имеющая личного пространства. — «Мне достаточно знать, что Тоня, Тевкр и Антон сейчас спят на мягких перинах под пуховыми… Да, под пуховыми одеялами». В небольшом зеркальце, что стояло на столике, она не могла увидеть, как счастливая улыбка украшает её доброе лицо. Пора была отходить ко сну, но от представления того, как её родные спят в обнимку с мягкими игрушками, сердце забилось как у скачущей лошади. Кончики пальцев до сих пор болели, исколотые случайно иглой, но результат определённо стоил того. Чтобы не обидеть остальных ребятишек, сестре Аякс пришлось сшить порядка сорока подобных игрушек. Время шло незаметно: по лёгкому сквозняку девушка поняла, что прошёл очередной ночной час. Так и не ложившись, не зажигая свеч, она аккуратно встаёт и заводит руки за спину, касаясь затянутых лент платья. За тонкой деревянной стенкой слышался чей-то храп, говоривший о глубоком сне своего хозяина. Пользуясь возможностью, сестра Аякс шуршит снимаемой тканью в момент пика издаваемого звука. Во всепоглощающем мраке будь то голубой цвет платья или белая, нательная рубашка — всё, упав на пол, смешается в одну однотонную, бесцветную кучу. За верхней одеждой последовали белые, смутно видимые в темноте колготки, такого же цвета туфельки. Последним в ворох упало её нижнее белье. Стоя обнажённой босиком на холодном полу, сестра Аякс в несколько быстрых, отточенных движений подбирает все вещи с пола и засовывает их под одеяло, придавая комку форму спящего человека. За целый год никто и никогда не тревожил её ночью, но если вдруг кто-то решит заглянуть в комнату, оставалась надежда, что уловка сработает. Внутреннее ощущение времени подсказывало, что Час Мыши подошёл к концу. Наступил Час Быка. Стало быть, её уже ждут в нужном месте. Зная о приезде важных гостей, практически все обитатели Церкви — от старшей служительницы до поварих — спали крепким, глубоким сном. И может, то был единственный раз, когда Охотники сыграли девушке на руку. В безлюдный, залитый луной коридор сквозь крупные щели двери просачивается тёмная, не исчезающая под светом матовая тень. Густая, настоящая концентрация грязи и порока, она без долгих раздумий скользит в угол, сливаясь с естественной темнотой. Тени следовало поторопиться: не задерживаясь, сгусток ползёт вверх по каменной стене к окну — своей конечной цели. Слишком много жизненных ресурсов тратилось на поддержание такого бесформенного вида. На последнем издыхании живой сгусток мрака выскальзывает из окна и устремляется на крышу, к дымоходу, чтобы слиться с его длинной, достаточно широкой тенью. Какое счастье, что именно их Церковь была единственной на весь регион, имеющая камин, отопление и, разумеется, этот спасительный дымоход. Покатая крыша, от грани до грани испещрённая лепниной, позволяла крепко держаться на её поверхности. Держаться коготками мягких лапок с белыми носочками. Когда силы на поддержание бестелесной формы заканчиваются, настаёт время принять новый, уже более материальный вид. Серебряный диск луны, отражаясь в глазах с узкими зрачками-щёлочками, скрывал за собой ярко-голубой цвет их радужек. Сперва из тени показались лапы, после — полосатое туловище и тонкий, больше похожий на крысиный, хвост. Молоденький рыжий котик лёгкой походкой устремляется к заднему краю крыши, туда, где ветви старого дуба цеплялись за угол Церкви и в сильный дождь остервенело стучали по окнам. На полусогнутых лапах, чувствуя, как шерсть на животе собирает на себя всю пыль и грязь, кот с невообразимой уверенностью прыгает на дерево и мгновенно теряется в густой влажной листве. От каждого ловкого, отточенного движения под его короткой шёрсткой перекатываются упругие, крепкие мышцы. Ни одна живая душа, ещё бродящая в столь поздний час, не замечает бесшумно крадущееся вдоль стен животное. Холодный, словно остывший под луной воздух приятно жжёт нежные слизистые мягкого розового носа. Облизнувшись, кот чувствует запах приближающихся людей. Но не прячется, не теряет времени: в этом городе к кошкам, если, конечно, они были не чёрного цвета, относились с теплотой, как к спасителям урожая от вездесущих грызущих вредителей. С грацией змеи юный котик не бежал — «перетекал» улицы и закоулки, частные дворы и возникшие вскоре огороды. Меньше, чем за сорок минут белые носочки преодолевают путь от центра до периферии Столицы. У границы, около самого Леса его встречает разрушенное временем и пожаром некогда красивая деревянная изба. У крыльца этого дома сорная трава, почувствовав свободу, разрослась так сильно, что стала закрывать собою входную дверь. Покосившаяся крыша, чьи обугленные доски торчали как вот-вот выпадающие зубы, не внушала доверия и буквально дышала на ладан. Проволока и колья огораживали этот страшный дом от посторонних и детей, живущих недалеко по соседству. Когда рыжий кот запрыгивает внутрь через разбитое окно, то тут же натыкается на чужой, светящийся в темноте взгляд. На верхнем этаже, на чердаке, что когда-то служил местом склада для своих бывших владельцев, меж тряпья и поколотой посуды сидел точно такой же молодой кот. Его тёмная, дымчатая шерсть частично сливается с царящим внутри сумраком, и только глаза — голубая и ярко-жёлтая точки — помогали рыжему коту не терять их хозяина в этом пространстве. Оттолкнувшись сильными лапами от пола, рыжий кот с поразительной точностью приземляется на торчащие из стены доски — потолок между этажами был практически целиком разрушен. Бесшумно выпустив когти, в очередном прыжке он цепляется за последнюю деревяшку и встречается с серым котом нос к носу. Стукнувшись лбами в знак приветствия, коты уже неспеша уходят вглубь наиболее уцелевшей части чердака. Здесь крыша над головами и не павшие под натиском времени стены укрывали их от случайных взглядов, а из окна — частично раме, частично попросту небрежной дыре в стене — вплоть до самого горизонта открывался вид на частные хозяйства, огороды и поля. Такова была она — периферия. Полудикая, живущая большей частью ручным физическим трудом. Далёкая от Столицы и от её «цивилизованной» жизни. — Ты не мог поторопиться? Под хвостом, безусловно, всё мягко и пушисто, но сидеть целый час в ожидании — не самый приятный досуг. — О-о? Разве за весь день работы в таверне ты не нашёл и минуты, чтобы прогреться изнутри? На полуразрушенном чердаке, там, где в синих тенях сонно танцевали тысячи тысяч пылинок, среди порванных подушек и кучи одеял находились вовсе не кошки. Двое обнажённых лежали «валетом», обратив лица друг к другу и вытянув босые ноги до приятной дрожи. Свет луны омывал гладкие, мускулистые грудные клетки, стекал вдоль плоских, лишённых жира по бокам животам. Не испытывая и капли смущения, эти двое обнажённых, лениво распластавшиеся в грязи и старье, не предпринимали ни единой попытки сокрыть то, что находилось меж не по-девичьи узких бёдер. — Есть силы смеяться, да?.. И как здесь пить в одиночку? — оба вопроса несли характер риторический. Смуглые пальцы намертво впиваются в тонкое горлышко бутыли вина, давным-давно припасённого среди здешнего мусора. Такие же, но только белокожие, с не меньшей силой смыкаются на горле чего-то покрепче. Не стукаясь гранями, эти двое загадочных парней в гнетущем молчании опустошают свои стеклянные сосуды. Настоящая спиртовая дымка окутывает разомлевшие, часто задышавшие тела. Тела, что до сих пор беспрестанно била нервная, ужасающая по силе дрожь. — Кого… Кого сегодня?.. — голос ещё час назад девушки, «сестрицы Аякс», в реальности своей звучит ниже и глуше. — Ты знаешь?.. Её — его собеседник рефлекторно поправляет не имеющуюся в истинном облике повязку на жёлтом глазу. В полутьме чердака без особого труда можно заметить, как искажаются мышцы лица в прискорбной гримасе. — Мегистус, — коротко отвечает «хозяйка» таверны, что несколькими часами ранее казалась озабоченной только жаждой наживы. Граням следующих бутылок, извлечённых из старых запасов, точно так же не суждено встретиться. Тишину глубокой ночи не нарушает стеклянный радостный, мелодичный звон. Ведьмой, что сегодняшним днём была казнена при помощи праведного огня Инквизиции, оказалась не кто иная, как ученица Барбелот — одной из ведьм великого Шабаша. Владеющие силой женщины этой покрытой тайной организации держали в своих руках судьбы всех других ведьм, мелких ли, слабых, запуганных или вовсе недееспособных. Членство в Шабаше открывало пути к немыслимым знаниям, обеспечивало участниц поддержкой и доступом к вековым богатствам. Но сколько бы подвигов во имя сестринства ни совершили бы Аякс или Кэйя, дорога в Шабаш им была заказана изначально. Всю историю человечества магические силы без исключений передавались по родству от матери к дочери. Ведьма мужского пола казалась неким абстрактным персонажем из похабных анекдотов, и как же так вышло, что в одном городе буквально по соседству их жило целых две… — Барбелот на днях должна была объявить Мону своей преемницей, — продолжает говорить Кэйя. В единственной длинной пряди его волос путаются соломинки полусгнившего сена. — Мона жила в счастливой семье, где-то в одной из этих изб, — его взгляд устремляется в невообразимую даль. — Она была обязана со дня на день вернуться в Шабаш, но кто-то из соседей заподозрил неладное. Её оклеветали, — пальцы в бессильной злобе смыкаются на горлышке бутыли. — Какой-то мужик «признался» Охотникам, что пользовался услугами ведьмы. До чего же нелепая смерть… — До чего же поразительный нюх у королевских псов, — иронично подмечает Аякс. — А тот мужик? Его наказали? — А каким, по-твоему, может быть наказание, если «ведьминские чары затуманили рассудок, я не был в силах контролировать себя и своё тело»? — грудь Кэйи, влажную от выступившего пота, сковывает нервный спазм. И тут же хриплый смех вырывается наружу в подтверждение испытываемых им противоречивых чувств. — Отхлестали на площади да и отпустили. От той силы, с которой Аякс сжимает челюсти, под молочной кожей на висках набухают тёмно-синие вены. Задрожала верхняя губа, обнажая верхние зубы и заострённые грани клыков. В бессильной ярости он морщит личико — такое же милое, как и в дневном девичьем обличии. Не в силах справиться с эмоциями и кое-как сглотнув тугой комок отвращения, он резко поднимает бутыль и жадно припадает к стеклу. Сперва глотку, а затем пищевод невыносимо больно опаляет жгучая, огненная водянистая жидкость. Подобные ли чувства испытывала молоденькая ведьма в последние мгновения жизни?.. Тяжёлое облако спиртовой вони пропитывает собой развалившихся на полу парней. С несколько секунд Кэйя безучастно наблюдает за бездумным поглощением алкоголя, после чего щёлкает пальцами — толстое стекло лопается в одночасье, и недопитая жидкость обрызгивает грудь и живот Аякса, собираясь в лунках его ключиц и пупка. — Безрогая же ты скотина, Кэйя! Из обожжённой глотки Аякса вырывается сиплое рычание. От холода облитая «огненной водой» кожа мгновенно покрывается мурашками, в совокупности с эффектом неожиданности вынуждая его принудительно протрезветь. Взъерошенные волосы, от женской длины и густоты которых не осталось и следа, придают разозлённой ведьме устрашающий вид. — Тебе уже достаточно, — подводит черту Кэйя, и будто бы в насмешку обхватывает губами заляпанное слюной винное горлышко. — Не теряй голову, — среди ленивых, игривых нот слышится голос разума. — Что скажет сестрица Аннет, когда спозаранку встретит благовоспитанную девицу Аякс? Красавицу, исторгающую из себя рвотные массы да пахнущую хуже хронического пьяницы? — Да плевал я на мнение этой старой суки, — Аякс подтягивает колени ближе к груди и закидывает ногу на ногу. Развязное поведение и грязная речь его никак не соотносятся с прелестным внешним видом. — Если меня затошнит, то я с радостью извергну всё ей в лицо — пусть подавится и закроет наконец-то свой помойный рот. Только под ликом почти полной луны, в компании соратника и с пекущей тяжестью в желудке Аякс мог хотя бы на несколько часов побыть самим собой. — Какие дурные слова для кроткой и хорошенькой младшей служительницы Церкви, — подначивает Кэйя разозлённого друга, ни на мгновение не расставаясь с бутылкой. Ему нравилось выводить Аякса на эмоции — таковы были их специфические, ведьминские взаимоотношения. — В таверне ты так скромно прятал свой взгляд от моей груди, что я на какое-то время даже устыдился своего внешнего вида. Тебя ведь не успели лишить чести, пока я расхаживал с подносами по залу? — Ещё одно поганое слово, Кэйя, и твоё вино превратится в воду. Эта угроза, однако, действует. Требуется ещё немного времени, и вот гнев в душе Аякса усмиряется собственными силами. Стоит оскалу исчезнуть, а морщинам разгладиться, как из-под маски свирепости проступают осунувшиеся, усталые черты лица. — Эта дрянь мне весь мозг выела как моль — шерсть, — Аякс облизывает губы, собирая с уголков ещё не высохшие капли спирта. — Спит и видит, как бы поскорее избавиться от меня, подложив под какого-нибудь Охотника. Кэйя закусывает внутренние стороны щёк, но искры смеха до неприличия ярко вспыхивают в его глазах. — Твоей маленькой грудью едва ли выйдет вскормить половину младенца, не говоря уж о целом, — спешит ответить Кэйя. Заплесневелый сыр и лукошко лесных ягод даруются им взамен на расколотую бутылку. — Меня очень даже устраивает моя аккуратная грудь, — ноздри Аякса раздуваются от возбуждения, но угощениями он, однако, не брезгует. — А вот ты, Кэйя? Всё время хотел спросить, какие комплексы побудили тебя выбрать настолько пышный облик? — Секретов нет: успех таверны во многом зависит от приятной для глаз картинки, — в разговорах ведьмы редко вспоминают о таком чувстве, как стыд. — Может быть, алкоголь не каждому придётся по вкусу, но за видом легкодоступной женщины эти свиньи возвращаются снова и снова. — Легкодоступной? — настала пора и Аяксу подавиться смешком. — С каких это пор сестрица Дилюка Рагнвиндра считается лёгкой добычей? — О факте нашего родства знают только завсегдатаи, — поясняет Кэйя. — Всё же нас не связывает кровь, и лицами мы далеки от близнецов… Но до чего же забавно, когда братец заглядывает в таверну без предупреждения, — он откидывается назад ещё сильнее и прячет глаза в изгибе запрокинутого локтя. — Его визит становился причиной стольких неловких ситуаций. В последний раз кто-то из одурманенных выпивкой посетителей подбивал Дилюка, цитата: «Трахнуть эту грязнокожую безродную блядь промеж её огромных сисек». Тявкающий смех, до странного похожий на лисьи перекликивания, заполоняет собой всё пространство чердака. Под завывания сквозняка Аякс не скупится на выражение эмоций. Сытый и пьяный, его в раз отпускают заботы о безопасности и тягостях ведьминской жизни. — И что же сделал наш крошка Дилюк? — болезненные спазмы простреливают межрёберные мышцы Аякса, но неприятные ощущения не становятся поводом прекратить смеяться. Сейчас, глядя прямо в разомлевшие глаза Кэйи, он всё думал о том, какая же на дворе стояла чудесная ночь. Горечь и гнев из-за смерти соратницы, чёрная злость на сестру Аннет — все невзгоды на какое-то время, обманчиво прекрасное, перестают тревожить душу. — Ты точно не выдаёшь мне свою мечту за чьи-то чужие слова? — Дилюк слишком светел душой, чтобы вершить самосуд. Но, признаться честно, больше я того мужчину в таверне никогда не видел. Некоторое время ведьмы лежали молча, и каждая думала о чём-то своём, сокровенном. — Кэйя… Твой брат до сих пор не знает? — Не знает чего? Что его сестра на самом деле «брат», да ещё и ведьма в придачу? Нет, — взор Кэйи устремляется куда-то далеко за горизонт, в ту точку небосвода, где совсем скоро должно было начать подниматься солнце. — Нет, он не имеет ни малейшего понятия спустя столько лет… — Уж если такой слепец — главнокомандующий элитным охотничьим отрядом, то что говорить о других рыцарях? — от неожиданного осознания Аякс встрепенулся. — Тебе не стоит недооценивать Охотников, — без тени былого смеха резко возражает Кэйя. — Молоденькие и неопытные ведьмы, как ты, часто становятся добычей королевских псов. Что же касается Дилюка… — его взгляд теряет фокус, выдавая глубокую погружённость в свои мысли. — Я всегда был — была — у него на виду, и даже после смерти его родного отца… Наша связь слишком крепка, чтобы позволять ему подозревать меня в колдовстве. — Я бы посмотрел на выражение его лица, узнай он, что под рыцарским боком всё это время жила припеваючи чистокровная ведьма, — в охватившей разум мании Аяксу думается о том, что было бы забавно отправиться к Дилюку прямо сейчас. Обсмеяться глупого цепного пса Королевы с ног до головы, тыкнуть носом в глупую слепоту, а после — умчаться по карнизам кошкой, ищи — никогда не найдёшь. Что же касается чистокровности, о которой вскользь упоминает он, то самого Аякса никак нельзя было отнести к этой категории. Он не был девочкой, потому никак не мог унаследовать дар колдовства от своей матери. В отличие от Кэйи, что по какой-то неразглашаемой причине носил ведьминское клеймо от самого рождения, магические силы Аякса… Его проклятый дар, он был получен… На этот раз, когда Аякс берётся за бутылку огненной воды, Кэйя не спешит остановить его. Видит по искажённой мимике, что спирт сейчас — наилучший способ для решения мучающей его проблемы. — Знаешь, Кэйя я так сильно… Я так сильно устал. Кэйя был знаком с Аяксом ещё до того, как нужда заставила его принять женское обличие и, поступившись принципами, склонить голову перед Церковью. От того ли на сердце Кэйи было неспокойно? От того ли, что он как никто другой знал, каким на самом деле может быть этот не по годам смышлёный парнишка? Той стойкости, с которой Аякс переносил жизненные невзгоды да удары судьбы, могли бы позавидовать самые выносливые из рыцарских гончих Королевы. Будь он в личине благовоспитанной святой сестры или же самим собой, ни единого слова жалобы никогда не сходило с его уст. Некогда бойкий, озорной мальчишка, вздорный и пылкий сердцем, оттого нежелательный гость на ведьминских встречах, в этот сумрачный миг он напоминал всего лишь блеклую тень самого себя. — Твоё расследование… Оно как-то продвигается? — своим прямым, неизбежным вопросом Кэйя тревожит болезненную, уже как год незатягивающуюся рану в груди Аякса. — Ни одной новой зацепки, — за очередным глотками Аякс топит рвущийся наружу вой — позорное подтверждение бессилия. — Если что-то и находилось в Церкви, последнюю ценную информацию я разузнал ещё как полгода назад. В том, что пожар, унёсший более сотни жизней воспитанников Дома Очага, в ту роковую ночь был устроен ведьмами, не сомневалась ни одна живая душа. И только сами обвиняемые были уверены в своей невиновности: за преступление подобного рода, грандиозных масштабов и повлёкшее за собой непоправимый урон всему ведьминскому обществу, потенциальную виновницу ждало нечто страшнее, чем изгнание или смерть. В иной раз Аякс думал о том, насколько проще зажилось ему на свете, окажись преступницей такой же, как и он сам, ведьмой. Ведь каждая владелица колдовских чар отродясь обладает аурой, неким запахом или силой, мельчайшие частички которой остаются после применения магии. Сто тысяч шагов оставил Аякс на руинах приюта, но ни единого намёка на ведьминское присутствием обнаружено им так и не было. Теперь же желание выявить виновника и отомстить стало путеводной звездой в жизни ведьмы. В любой момент Аякс был готов отдать практически всё, чтобы хотя бы на несколько секунд взглянуть в глаза человеку, по вине которого жизнь пошла не по предопределённой тропе. Не дожидаясь приговора Шабаша, хотелось впиться ногтями в лицо этой твари и не отпускать, пока кто-нибудь со стороны не решит вмешаться. По чьей вине Аякс вынужден терпеть столько лишений? По чьей милости и во имя чего, спрашивается, он день и ночь носит платья и юбки, из раза в раз повторяя заученные вежливые фразы? От горестных мыслей разболелась голова, но Аякс не придумывает ничего лучше, кроме как откупорить ещё одну бутылку спиртного. Внутри себя он никогда не отрицал того факта, что жизнь в Доме Очага не была сильно слаще. И то, что он принял решение добровольно оставить там младшеньких… Нет! В первую очередь он думал об их благополучии! Без поддержки умерших родителей и старших братьев, что могла бы дать детям такая непутёвая, как он, ведьма? И из приюта… Всегда был выход. Выходцы оттуда могли выбирать себе любую судьбу, в то время как воспитанники Церкви… Настанет день, когда каждый ребёнок будет помечен знаком-полумесяцем как символом принадлежности Её Величеству. Настанет день, когда каждый из них лишит жизни свою первую ведьму. — Никогда бы не мог предположить… — Аякс продолжает изливать душу. Его осипший, потерявший краски жизни голос пробирает Кэйю до мозга костей. — Не мог предположить, что психологическая пытка, оказывается, во сто крат сильнее физических страданий. Кому понравится выслушивать каждый день от сестры Аннет, что в своём возрасте я уже обязан ходить с животом на выкат? — Тебя настолько сильно задевают эти упрёки? — Помяни моё слово, Кэйя, — Аякс подкладывает несколько подушек себе под поясницу и садится, слегка сгорбившись и вытянув шею. — В иной раз не сдержусь. Случится момент задрать юбку — так я сделаю. Потрясу своим достоинством перед носом этой дуры, чтобы впредь знала, от кого не следует требовать чудес деторождения. На эти вульгарные речи Кэйя одобрительно кивает, со слабой улыбкой принимая всю ругань собрата. Раздражение, страх и горечь от тяжести бытия, но и азартные искры — всё выдавало в рыжей ведьме непростую личность. И Кэйе нравилась эта многогранность: от умения быть послушным и робким до владения кощунственными ругательствами — таким был Аякс. Безродная и нечистокровная, слабая и неумелая ведьма, выживающая на одном желании обеспечить своей семье покой и успех по жизни. — Аякс. Могу попросить тебя встать? Голубые глаза подозрительно прищуриваются — какую подлянку или шутку приготовил Кэйя на этот раз? В течение целой минуты Аякс, так и быть, тщетно старается выполнить просьбу, но ноги путаются, плечам слишком мягко на подушках, и раздутый желудок требует от хозяина сохранения сидячей позиции. — Очень хорошо, — к удивлению Аякса, Кэйя, напротив, оказывается даже слишком удовлетворён результатом. — Не можешь встать? Сиди. У меня есть для тебя информация, касаемая Дома Очага. — И ты всё это время молчал?! — от неожиданности Аякс давится спиртным и закашливается так сильно, что Кэйя вынужден закрыть ему рот. Только дождавшись окончания спазмов, он без особой брезгливости вытирает ладонь о собственную ногу. Знает: в радиусе сотни метров от тайного места их встречи нет ни единой души, но осторожность в их деле… Никогда не бывает лишней. — Скажи я об этом раньше — и ты тотчас бы бросился в город, — Кэйя не видит смысла в оправдании себя, но и Аяксу, всё же, требовались пояснения. — А сейчас ты хорошенький. Пьяный, разомлевший… Слишком подвластный негативным эмоциям. Резко взбеленившись, Аякс делает себе тем самым только хуже. Прохладный ночной воздух в мгновении ока становится влажным, волоски на их руках и ногах в предчувствии грозы становятся дыбом. — Аякс… До меня дошли слухи, что в ближайший круг Её Величества теперь входят демоны. — Ч-что?.. В изумлённо раскрывшихся, огромный глазах Аякса помещается полное отражение практически полного круга луны. Создаётся впечатление, что на этот раз он трезвеет окончательно и бесповоротно. Несколько раз нервно проводит языком по пересохшим губам, прежде чем уточнить: — По-твоему, это смешная шутка, Кэйя? — Моя таверна не просто место для сборища пьяных и безнравственных, — помня о состоянии парня, Кэйя протягивает тому бутыль вина, но наталкивается на стойкий отказ. — Вид моего тела помогает внедряться даже в самые закрытые от общения компании. Недавно Охотники собирались на втором этаже… Никто из них не решился прогнать меня. — Действительно… Что в делах служебных может понимать обслуга, а тем более — женщина? — в тоне Аяксе звучит неприкрытая, горькая усмешка. От нервного спазма мышцы его лица затвердели, воссоздав тем самым пугающую маску. — Аякс… Ты никогда не думал о том, что в падении приюта могут быть виновны демоны? — Но это же нелепо! — в сердцах восклицает Аякс, тут же прикрывая рот рукой. Ладони делаются влажными, неприятный, холодный пот орошает спину от шеи до самого копчика. — Дом Очага — в сердце Столицы! Ведьминский Шабаш… Мы истребили весь демонический род подчистую! — Аякс давится слюной, в своей бессильной ярости походя на прикованную цепью бешеную собаку. — От Леса до Реки, вся Столица принадлежит только нам! — Ты правда в это так сильно веришь, Аякс? Голос Кэйи мягок и тих. Его тон так глубоко пропитан печалью и пониманием, что невольно вынуждает Аякса отступить, убрав оскал и пригладив вставшие колом волосы. — Если Королева и правда заключила сделку с демонами, — продолжает рассуждать Кэйя, — то первым делом после возвращения… Чего бы хотелось тебе, Аякс? — Не говори этого, Кэйя. — Набраться утраченных сил, — подытоживает ведьма. — А что может быть питательнее, чем… — Замолчи! Замолчи, Кэйя! Бутылка спиртного разбивается в нескольких сантиметрах от лица Кэйи. Несколько стеклянных крошек режут кожу щеки, но он лишь вытирает ту и облизывает кончики пальцев, не испытывая к Аяксу никаких негативных эмоций. Ведьму, что с таким трудом на одну ночь вырвалась из оков Церкви, можно было понять. Заключённый внутри, постоянно на виду десятка глаз, каким же образом Аякс мог узнавать что-то новое? Занятый уборкой, готовкой и стиркой, постоянным обучением детишек — как же здесь продолжать расследование дальше? А теперь, когда неожиданное право на жизнь получает новая гипотеза… Это было слишком тяжело для Аякса. Слишком невыносимо для твёрдого мировоззрения и незыблемых жизненных ценностей. Ведь если предположить, если дать гипотезе шанс, и она вдруг окажется верной… Это означало, что дети и взрослые не просто пропали или погибли в мучительном пламени пожара… А были съедены. Для нынешнего поколения простых людей рассказы о демонах представляли из себя не более, чем способ предостеречь детей от шалостей. «Не убегай далеко от дома, иначе демоница уволочет»; «Не отвечай незнакомцам, вдруг это — дурящий зрение демон?» — так сегодня и сейчас говорилось в народе вне зависимости от статуса и происхождения самого говорящего. Что пастух, что кузнец, ювелир или сам Охотник — в вопросе безопасности между взрослыми не существовало границ. Собирательное слово «демон» включало в себя любую колдовскую тварь, будь то русалка или оборотень, фея или же ведьма. Только тогда, когда даже самое необъяснимое несчастье можно было списать на счёт нечистых сил, жизнь в мире людей получала право течь размеренно, в своём относительном спокойстве. К великому несчастью, истории что трёхсотлетней, что десятилетней давности уже успели исказиться и порасти слухами, а очевидцы безумия уже покинули этот мир, унеся с собой правду. И только ведьмы помнили, что слово «демон» когда-то обозначало одних конкретных, мерзких до тошноты существ. Борьба между обладателями магических сил ничем не отличалась от войн человеческих. Что может быть важнее для выживания, чем владение территориями и их ресурсами? Что в старину, что в недалёком прошлом всем прочим магическим тварям волей-неволей приходилось считаться с двумя сильнейшими родами. Ведьмы и демоны питали друг к другу такую чёрную ненависть, что на сотни метров от места их столкновения вяли посевы и дох всякий скот. Когда речь шла о выживании, ни о каком милосердии не могло идти и речи. Можно со смелостью заявить: что триста лет назад, что десять, от исхода обеих войн зависела судьба человечества. Оба рода по своей природе были зависимы от права сосуществовать с людьми. Для ведьмы человек — это не только существо, под которое легко мимикрировать для слияния с обществом. Подавляющее большинство ингредиентов для ведьминских снадобий да зелий требовали для создания, кроме привычных мышиных хвостов или крыльев бабочек, компонент-основу. Частичку, наполненную сильным человеческим чувством. Благодаря многообразию таких «основ» ведьмы никогда не страдали от нехватки зелий: в ход шли десятки видов слёз — от радости до печали; выпавшие от волнения волосы, разбрызганная в момент смеха слюна, липкий нервный пот или кровь из носа от сильного смущения. А каким хитрым и нелёгким делом было собрать мочу от едва не помирающего от страха человека! Именно частички души, находящие выход в тех же слезах, представляли для кипящих отваров наивысшую ценность. Сами по себе продукты физиологии ведьм никак не интересовали. От них была зависима другая заинтересованная в победе сторона. Зависима, потому что демоны питались людьми, запивая пережёванные мышцы и сухожилия кровью своих несчастных жертв. Сотни лет назад и центр Столицы выглядел как периферия, а в каждом из домов росло как минимум пятеро детей. В то время среди хозяев скотных дворов бытовало мнение, что для здоровья ребятни на мясо следует по возможности забивать не слишком взрослых животных. У больных или старых мясо становилось сухим, жилистых, таким жёстким, что страшно было поломать зубы. В рассуждениях о пище между демонами и людьми разногласий, как таковых, не было. И до сих пор из уст в уста передаётся легенда об одной некогда великой ведьме, что по воле рока наткнулась на кулинарную книгу демонических существ. Рецепты той запретной книги оказались настолько ужасающими, что женщина тотчас лишилась рассудка и выцарапала себе глаза в надежде избавиться от полученных при чтении знаний. Тогда ей открылся страшный секрет, снизошло осознание того, куда исчезали с мест столкновений раненные и пленённые ведьмы. И если люди — дети и взрослые — расценивались как простая пища, то чем-то изысканным и по-настоящему деликатесным считалось отведать кусочек от… Так или иначе, великими силами и немыслимыми потерями ведьмам удалось одержать победу. С тех пор и по сей день территория Столицы и приграничные области, люди, живущие на этих землях — все владения находились под контролем Шабаша. Остатки выжившего в той резне сброда в лице демонов были вынуждены скрыться, сбежать в иные регионы или попросту умереть — судьба врагов волновала отважных женщин и доблестных девушек в самую последнюю очередь. Со временем в человеческом мире былые подвиги ведьм позабылись, грехи и зверства побеждённых приписались победителям. Некогда три сотни лет эти земли были свободны от пожирателей человечины, что позволило людям размножиться и развиться в цивилизованное общество. Задумывалась ли хотя бы одна ведьма о том, что исторические события имеют дурную привычку повторяться? Предположение, высказанное Кэйей, на доли секунды мысленно возвращает обеих ведьм на несколько лет назад. После стольких страданий, пережитых предшествующими поколениями, появление демонов на территории Столицы не сулило добро. В предрассветном часу, в холодном воздухе застыло удушливое ощущение безграничной тревоги. — Королеву могли… Обмануть? — мысли о демонах заполоняют трескающуюся рыжую голову без остатка. — Эти демоны… Неужели научились принимать человеческий облик? Испокон веков нечистые существа внешне больше походили на скот и не были достойны благородного человеческого облика. Рогатые и безрогие, хвостатые, крылатые, с когтями, шипами, копытами и копытцами, многоглазые и слепые — мерзотных морд не пересчитать на пальцах. — Обманули? — даже слабая улыбка на лице Кэйи вызывает в груди Аякса чувство зудящего раздражения. — Твою голову не посещала мысль о том, что Королева могла пойти на сделку по собственной воле? — Королева Рейндоттир — образцовая праведница! — в своём восклицании Аякс выглядит как настоящий служитель всему святому. — Ранимая, добродушная… Такой человек слишком мягок сердцем, чтобы набраться смелости и заключить контракт с демонами. — Неужели? — В Церкви Её Величество почитают как святую за её безоговорочную преданность Богам. Если душа Королевы будет запятнана демонической кровью, Небесный пантеон никогда не примет её как новую Богиню. Так, впрочем, мне объясняли в самой Церкви, — в какой-то момент за знания, полученные от старшей служительницы, Аякса накрывает горячечной волной стыда. Он спешит добавить: — При других династиях нашим предшественницам жилось в разы хуже. Что же до династии Голд, то только Охотники стоят нам, ведьмам, костью в горле. Это будет очень серьёзная проблема, Кэйя, — слабый солнечный свет озаряет бескрайние поля, знаменуя наступление рассвета. — Если простой народ прознает, что Королева якшается с демонами, поверь: ни одной ведьме не будет выгодна смута, когда на место Рейндоттир придёт какой-нибудь её фаворит-Охотник. От долгого говорения пересыхает в горле, но пара глотков вина же быстро решает проблему. — Но если союз Рейндоттир и ублюдков так и останется во главе Столицы… Что ждёт тогда всех нас в будущем, Кэйя? Сейчас, когда несколько рыжих локонов ярко освещались случайным солнцем, в глазах Кэйи его друг предстаёт совершенно посторонним человеком. Этот проказник, что часом ранее изрыгал из себя брань, что заменил, кажется, свою кровь на спирт, поражает ведьму глубиной хмельных рассуждений. В редкие моменты, когда Аякс был вот так обнажён — не только телом, но и душой, Кэйе чудилось, что компанию ему составляет уже кто-то другой. Незнакомый. Из-за своего пола Аякс никогда, ни за какие заслуги не получит возможность вступить в Ведьминский шабаш. Потому вовлечённость в судьбу всех ведьм кажется Кэйи неестественной и странной. Хотя, может, ему стоило мыслить по-другому? От благополучия и стабильности окружающего мира зависела жизнь драгоценной родни рыжей ведьмы. Нечего было удивляться её беспокойству: «своё» Аякс что от демонов, что от Охотников будет защищать в равной степени. — Мне никогда не понять ход твоих мыслей, — мягко воркует Кэйя, помня о том, каким особенным характером обладает Аякс. — Но повторюсь: с чего вдруг ты решил, что народ не поддержит Королеву в её решении? Те рыцари, что сплетничали в таверне, не выказывали ни страха, ни осуждения. В сверхъестественных силах эти глупцы видят способ повысить авторитет Королевства среди прочих наших соседей… Тот факт, что платить за их боевые успехи будут плотью простые пахари да скотники, не тревожит их украшенные медалями мужественные груди. Ещё до того, как входные ворота Церкви стали открыты для прихожан, проворный рыжий котик уже сидел в бледнеющей тени дымохода. Петляя из стороны в сторону, не с первого раза, но обратившись тенью, он проникает в щели окна и беспрепятственно оказывается в родной каморке. Мягкое, хлопковое ночное платье приятным холодком облегает уставшее тело, позволяя упавшему на кровать мгновенно погрузиться в сон. До того, как настойчивый стук в дверь разбудит прекрасную деву, оставался один жалкий, стремительно истекающий час.