Ведьмин час

— Аякс, почему бы тебе не выйти поиграть с ребятами? Аякс задумывается. Зная, что не может вот так просто отказать матери, он с большим нежеланием глядит в окно: там, где-то вдалеке от их одинокой избушки, суетились и играли соседские отпрыски. Он мнётся, в нерешительности своей переступает с ноги на ногу. — Не хочу, — в этом коротком ответе чувствуется плохо скрываемый страх. Что, если эти дети не захотят с ним играть? Что если начнут снова обзываться, а то и вовсе закидают снежками? Их избушка находилась на отшибе деревни не случайно: местные, что жили в деревне поколениями, недолюбливали рыжеволосых переселенцев Боги знают из каких земель. Отца Аякса за спиной прозвали водяным, мать — ведьмой. Не могли понять: как этот мужчина мог приходить с каждой рыбалки с уловом, и как эта женщина оставалась всё такой же красивой после очередного деторождения? — Аякс, нельзя же быть таким трусливым, как зайчонок, — мама ласково упрекает своего непутёвого сынишку. Но настаивать не стала — ей было тяжело даже просто сидеть на кресле-качалке. Её объёмный живот предвещал скорые и долгожданные роды, но женщина не испытывала волнений: не в первый, а в шестой раз готовилась подарить жизнь своей плоти и крови. — Угу, — Аякс не испытывает желания общаться с мамой. Он спешит поскорее отвернуться от неё и от окна, бессмысленно и бездумно уткнуться тупыми глазами в стык деревянных брусьев. Совсем скоро с рыбалки должен был вернуться папа, с учёбы — его старшие братья. Где-то на печке, напевая себе под нос, с врождённой ловкостью что-то вязала младшая сестричка. В углу, в колыбели тихо посапывал годовалый брат. Аякс знал: вот-вот откроется дверь, и снова голоса родных заглушат потрескивание промороженных ставней. Изо дня в день происходило одно и то же, ни двинуться ни назад, ни вперёд — какое уж здесь саморазвитие? Монотонность быта и тихое счастье их дружной семьи высасывало из него, подростка, все жизненные силы. Да только вот хотел ли Аякс что-то изменить? Он не был в силах победить страх бескрайних снегов, страх потери уютного и комфортного существования. «Я жалок», — уничижительные мысли были его единственными друзьями. — «Почему я не могу быть как братья или папа?» Зайчонок, — такое безобидное и ласковое сравнение от матери отчего-то сильно задевает самовлюблённую маленькую душу. Аякс подозревал, каким он выглядит в глазах семьи: пухлощёкий, мягкий комок, дрожащий от страха без повода. Зайчонок, — зверёк, что спешит скорее удрать от компании других детей, ведь там могут быть волки. В одночасье тёмная злоба окутывает Аякса, но он знает, как исправить ситуацию, как избавиться от надоевшей рутины и родительской опеки. На доверии строилось их семейство, и Аяксу не приходится долго искать — папин клинок всегда лежал на одном и том же месте. До ужина оставался ещё час — слишком, слишком долго ждать, когда сердце требует перемен сиюминутно. На кухонном столе мальчик находит засохший кусок чёрного хлеба. Кладёт его в карман, он уверен — этого хватит на весь период незапланированного приключения. В сгущающихся сумерках фигурка, укутанная в светлую шубку, легко теряется среди снежной пустыни. Пускай мама думает, что он отправился встречать папу с рыбалки. А если родители не дождутся его к ужину, или даже к завтраку, то что с того? В будущем Аякс сильно жалел о том эгоизме, с которым он принял решение отправиться в густую лесную чащу. То был последний день, когда он видел родителей и старших братьев живыми. В своём жалком желании за один поход в лес стать сильным и храбрым Аякс не учитывает одного — враждебности. Домашний мальчик, как мог он, не друживший даже с себе подобными, осилить дикость их вечного снежного леса? В ночной темноте, даже под сиянием звёзд он умудряется, по неопытности, потерять собственные следы, ведущие к дому. От тяжести дыхания темнеет в глазах, внутренний жар плавит кости, но метания от дерева к дереву не приносят никаких результатов. Когда множество ярко-жёлтых звёзд загораются меж кустов и сугробов, на голову мальчика опускается роковое смирение. Быть разодранным и сожранным волками, разве такой судьбы удостоен он, человечек, что носит имя храброго героя приключенческого романа? Зайчонок понёсся вперёд, не разбирая дороги, он царапает взмыленное личико о корявые сухие ветки. Откуда-то сбоку послышался разгневанный рёв. То присоединился к охоте на душу косматый медведь-шатун. Что мог сделать он, слабый мальчишка, кроме как трепетно сжимать в потной ладони рукоять отцовского кинжала? От страха ему казалось, что все волки и медведи этого леса гонятся за ним, что их когтистые лапы вот-вот настигнут, челюсти вопьются в мышцы, оторвут ему с лёгкостью ноги и руки. В ночной темноте, удирая от звериной погони, Аякс никак не мог заметить глубокую трещину в земле. Слегка припорошенная на склонах своих снегом, это зияющая дыра первой настигает удирающего зайчонка. Когда Аякс осознаёт, что ноги его проваливаются куда-то в пустоту, от ужаса под шапкой на голове шевелятся волосы. — Ах, нет, нет! — как обезумевший кричит он, из последних сил цепляясь за пологий склон и оставляя на снегу уродливые следы скользящих пальцев. Ни корней, ни бревна или куста не было рядом, что позволили бы ему выкарабкаться из бездонной ямы. Под тяжестью собственного тела Аякс медленно сползет вниз, и даже волки не подходят ближе — боятся. Щёлкают от досады пастями, но трусливо поджимают хвосты при одном лишь взгляде на пожирающую мальчика пустоту. Звери обходили её стороной, и только такое глупое существо, как человек, мог попасться в эту страшную ловушку. Как долго была голодна эта тьма, раз с такой жадностью желала полакомиться обессиленным, одиноким ребёнком? Бесконечность полёта в ледяной пустоте кажется Аяксу сном или наваждением. Он не сразу осознаёт, что пальцы его, обмёрзлые и разодранные в кровь, больше не цепляются за рыхлые снежные покровы. В ушах звонко свистит ветер, и свет, слабый от звёзд и луны, удаляется от него с невообразимой скоростью. «Как странно», — мелькает вдруг в пустой после пережитого страха голове. — «Эта звериная нора, или трещина в земле, или вырытая кем-то яма… Почему она так глубока?» Лишь стоит ему подумать о длительности своего падения, как неожиданная резкая боль раздирает его маленькое тело. Когда затылок и спина сталкиваются с некой твёрдой поверхность, вдоль шейных позвонков, по ощущениям, проносится молния. От болевого шока немеет всё тело, нет возможности пошевелиться. Аякс пытается сделать вдох, но спазм в ушибленной груди сковывает его рёберные мышцы. Он издаёт пугающие хрипы, невозможность дышать пугает сильнее былой звериной погони. Что-то мягкое и тёплое окутывает его со всех сторон, затекая в округлые ноздри и искривлённый рот. Аура безмятежного спокойствия замедляет, но не прекращает его падение в чёрную глубину. С десяток мельчайший пузырьков устремляются ввысь, в водном, искажённом пространстве Аяксу не видно ни зги. «Вода?..» — он делает ещё одну попытку вдохнуть, и вода, тёплая как мамины руки, стремительно заполняет его отшибленные при падении лёгкие. Чувствует, как каждая доля, каждая клеточка тканей пропитывается ей — где-то на грани своего подсознания Аякс знал, что так люди не тонут. Однажды, в погоне за сорвавшейся с крючка рыбой, ему пришлось испытать все «прелести» утопления на собственной шкуре. Навсегда запомнилось, как пекло и рвало изнутри грудную клетку, как несколько часов после спасения нестерпимо щипало рот и полости носа. В тот раз он не думал о возможности умереть, сейчас же голову не покидали мысли о скорой, неизбежной смерти. Глотая воду в жалкой попытке позвать на помощь, Аякс чувствует неприятную тяжесть в центре живота — не только лёгкие, но и желудок сильно растягивается от насильно проникающей внутрь жидкости. За собственными страданиями мальчик не замечает размеренного гула и мельчайшей вибрации, сотрясающей пространство тёмной впадины. Он никак не мог знать, что колебания эти, волнующие подземную материю, были вызваны его падением. Колебания, что как круги по воде расходились вдаль и тревожили, будили всё живое и неживое на своём пути. В какой-то момент Аякс понимает, что звон исходит не изнутри его головы. В это мгновение что-то закрывает над ним неясные лучи света, чудом ещё проникающие на эту невозможную глубину. Глухое мычание, схожее с завываниями ледяного ветра, пробирает душу свободно парящего в воде мальчика. Огромная тень закрывает собой весь видимый обзор, в её обтекаемой форме Аякс без труда узнаёт в ней рыбу колоссальных размеров. Возникшая будто бы из ниоткуда, существо оповещает о своём присутствии прерывистым, равномерным урчанием. До чего же нелепым было оно, сколько лишних плавников имело вдоль своего упругого, гладкого тела! На мгновение Аякс даже испытывает облегчение — не хотелось сгинуть здесь в одиночестве. Очевидно, что и рыба замечает крохотного нарушителя её территорий. Звук в водном пространстве распространяется с поразительной скоростью: крик существа, сопоставимый с воскликом смертельно раненого, оглушает Аякса, так что он не сразу замечает — он больше не тонет. Секундная радость эта отдаётся горечью на корне языка. Его смерть таилась не зубах и когтях, не в тянущей на дно воде. Водоворот в центре беззубой пасти был сопоставим с размерами солнца. Чернее безлунной ночи, он неумолимо затягивал Аякса внутрь прожорливой рыбины. Его съедят, проглотят как малька и не насытятся — почему эта рассерженная тварь вообще обратила на него внимание? Нарастающее давление давит на лоб изнутри черепной коробки — какое счастье, что он потеряет сознание до того момента, как окажется в чужом брюхе. Едва хватает сил не достать — хотя бы коснуться спрятанного в рукаве папиного клинка. «Мама, папа! Простите, я не вернусь ни к ужину, ни к завтраку…» Я больше не вернусь никогда!