Ведьмин час

В длинных тенях деревьев Чайлд Тарталья выжидает подходящего часа. Стоя в опасной близости к мосту, он с детской, глупой обидой вспоминет проведённые здесь подростковые годы. Но сейчас он был совершенно другим человеком, и ничто не могло выдать в нём того плаксивого, боязливого мальчика. Да и другим трюкам он успел научиться: крадучись, лёгкой походкой маленький рыжий кот незаметно пересекает ров и впервые в жизни ступает на территорию замка. Он вполне осознаёт, что нарушение запрета повлечёт за собой тяжёлые последствия, но отравленная демоном душа приказывает поступать по-своему. В конце концов, Тарталья ведь не собирается предавать ведьм? Для себя он твёрдо решил, что найдёт нужную Эндзё книгу, но не украдёт, нет. Бегло прочтёт от корки до корки, после чего сам явится женщинам с повинной. Он не желал им зла, но и не хотел, чтобы важные события проскользнули мимо него. Этот прославленный воин уже не беспомощный мальчик — отныне с его словом ведьмам придётся считаться! Плотно касаясь стен шерстяным боком, Чайлд вовсю пользуется острым кошачьим слухом, что помогает ему не натыкаться на случайных учениц. Он не имел представления о том, где в этом огромном замке, в каком корпусе и на каком этаже находится библиотека. После событий, обрёкших его на жизнь под землёй, в собственную удачу верить не приходилось. Оставалось надеяться на волю случая и собственные навыки охотника. Чайлд знает, что если его обнаружат, то никто не подумает, что на территорию школы пробралась какая-то случайная кошка. То, что особо выделялось у него под хвостом в этой форме, мгновенно выдаст в нём самозванца. В какой-то момент, чтобы избежать очередной встречи с девушками, Чайлд решает подняться по лестнице ещё выше. Едва не задохнувшись от попавшей в чувствительный нос пыли, он выходит на новый этаж и попадает в некий длинный коридор, непохожий на все предыдущие. Здесь совершенно не было окон: на стенах с обеих сторон и с равной отдалённостью друг от друга висели огромные портреты. Из-за гуляющего сквозняка мерцали свечи, и глубокие тени, падающие от рам на полотна, делали выражения женских лиц по-настоящему одушевлёнными. На маленького кота, украдкой шагающего по мягкому ковру, одновременно смотрят десяток задумчивых глаз. Тарталья вглядывается в таблички, но имена, титулы и фамилии говорят ему ровным счётом ничего. Размеренным шагом он доходит до середины коридора и понимает, что больше не может сдвинуться с места. Чувствует, как шерсть сама собой поднимается дыбом, и усы топорщатся как при виде неодолимого врага. Чайлд оступается, путается в своих же лапах и невольно садится перед очередным портретом. Перед портретом, с которого на него смотрело его собственное лицо. На тёмно-синем фоне неизвестный художник изобразил женщину в ракурсе «три четверти». По всей видимости, творец не случайно выбрал именно этот основной цвет: он сочетался с тонкими, голубыми венками на алебастровой коже красавицы. Если портрет был писан с натуры, то кистям удачно удалось передать застывшую мимику и кроткую, скромную улыбку. Глаза женщины были немного прикрыты, но даже так можно было распознать их нежно-васильковый цвет. Но главным украшением ведьмы, конечно же, были её роскошные, пышные волосы. Не веря глазам, Тарталья поднимает лапу и касается подушечкой полотна: Его рыжая шёрстка сливается с цветом локонов, ниспадающих на женские плечи. Внизу под картиной на оловянной табличке он читает выгравированные слова: «Милосердная голубка, что бережёт гнездо». И ещё ниже: «Измарагд» Ева». Тарталья ошибся — то было не его лицо и не его изображение. Этот портрет, среди всех других ведьминских портретов этот был посвящён… Его маме?.. — Что ты здесь делаешь, Чайлд? От резкого испуга Тарталья теряет контроль над магией и превращается обратно в человека. Абсолютно обнажённый, он спешит скорее сесть в более удобную для себя позу. Но даже увидев, кем являются поймавшие его ведьмы, Чайлд не испытывает и капли стыда. С напускным безразличием, чувствуя, как изнутри бешено стучит сердце о грудную клетку, он воинственно расправляет плечи и задаёт один-единственный вопрос: — Не хочешь ли объяснить мне, Сурталоги, что в этом проклятом замке делает портрет моей мамы? Скирк, стоящая чуть позади своей наставницы, делает шаг вперёд, но женщина останавливает её резким жестом. — С каких пор ты решил, что можешь раскрывать на меня свою слюнявую пасть, щенок? — с ледяным спокойствием отвечает Сурталоги вопросом на вопрос, грубо ставя Чайлда на место. Её тон, однако, побуждает его спрятать неласковый оскал. Приказ сильнейшей действует на разум воина на уровне рефлексов. — Я задала тебе вопрос и не думаю, что обязана повторять его дважды. Тарталья пребывает в откровенной растерянности. В своей самоуверенности он не рассчитывал на такую скорою встречу с ведьмами. Не было сомнений: они обнаружили его по запаху трупной вони, что как шлейф с давних времён следовал за ним по пятам. Сколько бы раз не купался Чайлд в подогретой бочке, ему так и не удалось избавиться от впитавшейся в кожу демонической крови. — Где ты здесь видишь щенка, Сурталоги? — парирует Тарталья, едва сдерживая рвущиеся изнутри чувства. По его заалевшему лицу начинает течь пот, приливы жара из раза в раз лишают чёткости зрения. — Это же… Это ведь моя, моя мама!.. — голос предательски срывает на крик, когда он вытягивает руку и тычет пальцем в поистине демонический портрет. Вид родного лица мгновенно вскрывает все замки, за которыми Чайлд так старательно прятал вечную скорбь и тоску. — Это же она?!.. — Тарталья заходится в пробирающем до костей вое, что мог тронуть даже самое чёрствое сердце. За захлестнувшим горем он не слышит стука приближающихся каблуков. Мир сотрясается в мгновение ока, за чёрной вспышкой в глазах проступают сотни белых звёзд. Сила пощёчины, обрушившейся на его лицо, была способна пригнуть сидящего к полу. — Прошу прощения, моя вина в недостатке его воспитания, — Скирк оборачивается через плечо, чтобы найти одобрение в глазах наставницы. В далёком прошлом она жестоко истязала своего ученика за слёзы, за слабость и жалость к самому себе. Но сейчас, снова и снова наказывая Чайлда за выражение эмоций, Скирк не могла не понимать: за взрослого парня, сидящего в её ногах, говорил и плакал всё тот же ребёнок. Мальчик, что совершил глупость, и которой вечно обречён расплачиваться за непоправимую ошибку. — Думаю, в качестве наказания мне придётся сделать три миллиона взмахов мечом. Тарталья прикусывает язык, его трясёт от злобы и обострившегося чувства справедливости. За что, за что он был наказан в этот раз? Неужели даже спустя столетия показательной верности он не заслужил быть с ведьмами на равных? Своим ростом и шириной плеч Чайлд давно превзошёл Скирк, но в глазах что наставницы, что Сурталоги, так остался… Слабаком и обузой?.. Он больше не чувствует, как печёт отбитые щёки. Его грудь, всё тело заполняет ватная слабость от осознания — он всегда был никем и ничем в этом мире. Тарталья бездумно вытирает слёзы, стыд от собственной глупости подпитывает жар, колющий лицо. В какой момент он забыл, что является всего лишь расходным материалом на этой войне? С чего решил, что Скирк сдержит своё обещание, и ведьмы… Эти властные и горделивые женщины помогут ему вернуться домой?.. Сурталоги не сводит с угрюмого лица юноши проницательных глаз. Видит, как что-то ломается в его сердце и как подрывается извечный боевой запал. Не выражая совершенно никаких эмоций, она вдруг вспоминает тот далёкий день, когда этот парень точно так же сидел у их ног. Беззащитный мальчик, что несколько дней боролся за свою жалкую, ничего не стоящую человеческую жизнь. В какой-то момент укол стыда неприятно тревожит ведьминскую душу. Сурталоги не жалеет о сказанных словах — её реакция на вторжение чужака обоснована заботой о настоящих ученицах. Но и с мнением мальчишки — она понимает — придётся считаться. Чайлд взял от наставницы всё «самое лучшее»: скорее умрёт, чем расскажет о своих планах без получения взаимной выгоды. — Да, Чайлд, — голос старшей ведьмы непривычно суров и низок, словно минутами ранее не сверкал зарницами ярости. Скирк молча отходит в сторону и внимательно наблюдает за поведением своей наставницы. Как дрессированная собака, она молча смотрит в лицо Сурталоги в ожидании слов или действий. И хотя годы ежедневных встреч нерушимо связывали её и Тарталью, в данный момент Скирк не чувствовала ничего, кроме отвращения к его слабости. Как её ученик, она и сама подчинялась только сильнейшей. Один приказ Сурталоги, и её одноручный меч окрасился бы его кровью. — Это твоя мама. Тарталья тут же вздёргивает подбородок, его глупое выражение лица неожиданно пугает ведьм до ледяных мурашек. На фоне багровых щёк округлые, вылезающие из орбит глаза выглядят болезненными, а взгляд, прямой, но ничего не видящий, был направлен куда-то сквозь стоящих женщин. — Я не понимаю… — Тарталья снова, снова и снова смотрит то на портрет, то на Скирк. И каждый раз, когда он задерживает взгляд на маминых глазах, лицо непроизвольно искажается невыносимой горечью. В жалостливом изгибе бровей, в искривлённых губах и матовых мокрых радужках читается беззвучный крик: «Я больше не зайчонок, мама, я воин! Посмотри на меня, взгляни, каким храбрым и сильным я стал — ты узнаёшь меня, мама? Я владею сотней убийственных техник, я не знаю жалости к врагам, я… Я так скучаю!» — глотка Чайлда дрожит, но он больше не издаёт ни единого всхлипа. — «Я ведь человек, я простой человек! Мне тоже может быть страшно, мне тоже может быть грустно… Мне так не хватает вас всех, мама!» — он снова переводит покрасневшие глаза на безмолвную и безучастную Скирк. — «Я же гордость своей семьи? Скажи, что я был хорошим учеником, что ты мной гордишься, правда же, Скирк?» Всей своей душой Тарталья мысленно обращается не к Сурталоги, а к своей первой и единственной наставнице. Каким бы слабаком ни считала его ведьма, даже избитый и униженный Чайлд испытывал к ней безоговорочное уважение. Легендарная мечница, по принуждению или из-за корыстных целей, именно она научила его сражаться и выживать. Это она вытирала ему кровь и слёзы, она готовила для него и носила ему самые полезные книги… Тарталья принял судьбу «волка-одиночки» не по своей воле. С самого рождения он был и оставался семейным человеком, остро нуждающимся в любви и заботе внутри «стаи». Очевидно, что Скирк никогда не собиралась играть с ним в «семью». — Что ты не понимаешь, Чайлд? — продолжает говорить Сурталоги, обдавая парня пробирающим до костей холодом. — «Измарагд» Ева — ведьма, бывший член Шабаша и твоя мать. — Ведьма?.. — повторяет Тарталья, будто бы не понимая смысл этого слова. — Нет, нет… Как мама может быть ведьмой? — он усмехается, как если бы Сурталоги сказала какую-то очевидную глупость. — Мама — она же просто… Просто мама, не так ли? «Бредит», — неприятная тяжесть сковывает живот Скирк при таком виде её бывшего ученика. — «И как же отвратительно он пахнет, невыносимо…» Запах гнили усиливается, эмоциональная нестабильность погружает Тарталью в ещё большее безумие. Избыток выпитой демонической крови течёт, ликуя, по пульсирующим венам, незаметно отравляя каждую клетку его могучего организма. Если бы ведьмы только знали, чем на самом деле вызвана эта вонь, возможно, роковые события будущего не принесли бы им столько горя… — Что тебя так удивляет? — недобро ухмыляется Сурталоги, очевидно, не получавшая никакого удовольствия от складывающейся ситуации. — Таков жизненный путь каждой ведьмы. Я знаю, что никто не посвящал тебя в наши обычаи, но теперь… Полагаю, у меня нет выбора? «Нет выбора?» — эхом отдаётся на подкорке Тартальи. — «Если бы я не нашёл этот портрет, вы бы так и продолжали держать меня в неведении?..» — Задавался ли ты когда-нибудь вопросом, Чайлд, для чего мы сражаемся против демонов? — не дожидаясь ответа, Сурталоги продолжает: — Верно, за ресурс. Близость человечества и ведьминского рода обусловлена историей и временем. Мы близки, и потому… Мы обязаны сохранять этот симбиоз любой ценой. «Об этом говорил мне Кэйя… Или же Скирк?» — Чайлд задумывается, но всё же верит, что хотя бы сейчас ему говорят чистую правду. — Обучение в школе, ученичество и наставничество… В конце концов, для сохранения рода каждая женщина обязана передать знания своей крови, — взгляд Сурталоги прожигает в Тарталью насквозь. — Наше сообщество не терпит мужчин, но без их участия… Не бывать детям, не так ли? Скирк ещё молода, но наступит ночь, когда ей придётся подняться на поверхность, — Сурталоги одаривает свою ученицу взглядом намного ласковее, чем был удостоен Чайлд. — Как и её бабушка, как её мать, она поселиться в деревне или городе под другим лицом и именем. А затем встретит мужчину, чтобы создать союз. В былые времена ведьмы не скрывались от людей, и наша жизнь среди общин шла легко до поздних сроков беременности. В обмен на новую жизнь мы даровали соседям здоровый скот и нескончаемый урожай, а пара зелий лечили разбитые сердца и создавали новые страсти. На несколько мгновений Сурталоги замолкает, переводя дыхание. Тарталья вдруг понимает, что женщина не рассказывает ему небылицы. Она вспоминает свою собственную жизнь и дни, полные спокойствия и счастья. — Когда наступала пора возвращаться, в зависимости от места обитания ведьма насылала забвение или имитировала собственную смерть. Возвращение в школу предзнаменовало долгожданное рождение дочери. Ты понимаешь, Чайлд? — её прямое обращение вырывает юношу из омута своих мыслей. — Испокон веков от союза с человеком у ведьм рождаются только девочки. Что дело до твоей матери, — как бы нехотя добавляет ведьма. — Не могу сказать про неё ничего дурного. Нас связывали… Хорошие отношения, — нелепую тоску по забытой подруге Сурталоги прячет в громком покашливании. — Один был у неё недостаток. Она слишком сильно полюбила человека. Только сейчас Тарталья осознаёт: у него ведь есть двое старших братьев! Его смятение отражается на лице и тут же привлекает внимание женщин. — К сожалению, так бывает, и я сейчас говорю не о вселенской любви, — напускная скука никак не вяжется с той искренностью, с которой говорит Сурталоги о матери Чайлда. — Не все болезни известны нам, не все причины — всему быть волею случая. Твоя мама родила близнецов, ты ведь не можешь не знать? И это были мальчики, — необъяснимого рода злоба кривит её пересохшие губы. — Проклятье или дурное семя подарило жизнь сразу двум сыновьям. — Это стало позором? — тихо спрашивает Скирк, словно примеряя на себя судьбу несчастной ведьмы. — Безусловно, да. Такие вести разносятся со скоростью молнии, но… Это был позор для всех, но только не для неё самой. Счастливая мать, она, незаменимый член ведьминского Шабаша… Приняла решение вернуться назад, на поверхность. «К папе?..» — рассказ Сурталоги задевает Тарталью за душу. Спустя годы им позабылись дни, прожитые дома, но тепло семейной любви, привязанность и поддержка, ощущение безопасности никогда не покидали его сердце. Как мог он когда-то считать, что такая размеренная жизнь, «полная чаша», может быть тосклива и скучна? Глупец, и как только в такой образцовой семье родился и вырос такой жалкий эгоист и трус… — Ева забрала мальчиков с собой и больше никогда не искала связи с Шабашом. Я не могу поверить, что этот разрыв дался ей легко. Но какие бы чувства ни мучали сердце, в нашу последнюю встречу она так тепло улыбалась мне… Тяжёлое, печальное молчание заполняет коридор, и никто не желает первым нарушить эту неприятную тишину. — И, как я вижу, моя бедная подруга так не справилась с напастью. Ещё один мальчик, ещё один сын, — но теперь, зная правду, Тарталья сталкивается с глазами Сурталоги, имея холодную голову на плечах. — Но знаешь, что я скажу тебе, Чайлд? Что я скажу теперь, когда своими глазами могу видеть результат труда моей Скирк? Ева всё-таки выполнила свой ведьминский долг. Пушок на щеках Тартальи становится дыбом, когда смысл сказанных слов доходит до разума: — Подозреваю, что и твои старшие братья не лишены колдовских способностей. Он не успевает принять действительность, как новые, ужасающие слова рушат всё его представление о мире: — Ты генетический урод, Чайлд, — её жестокие слова остаются на душе Тартальи раскалённым клеймом. — Как и твои братья, как и все мальчики в твоём роду — вас можно назвать ведьмами, но это будет страшное оскорбление для настоящих ведьм. Если бы ты только не упал с поверхности… — обе женщины награждают Тарталью взглядами, недоступными для его понимания. — Без развития, на поверхности, твои магические способности подохли бы в зачатке. Думаю, что именно такой судьбы хотела для своих сыновей Ева, — Сурталоги скрещивает руки на груди и гордо вскидывает подбородок. — Чтобы её дети прожили простой и непримечательной человеческой жизнью. «Так получается, что я… Ведьма?» — непроизвольная улыбка искажает рот Чайлда. — «Какая нелепица, до чего же всё это глупо и…» — И смешно… — прерывисто выдыхает он, стоит только припомнить вид насмешливых демонических глаз. — «Эндзё!» — несколько капель холодного пота стекает вдоль висков и впитывается в рыжие локоны. — «С момента встречи и до самого конца он называл меня!..» Если бы не провокация со стороны демона, решился бы Чайлд когда-нибудь по своему желанию проникнуть в ведьминскую школу? И каков же шанс, что при поисках библиотеке он наткнётся на… — А книга… — лепечет Чайлд, не заглядывая в глаза ведьмам. — Книга «До Солнца и Луны»… Я могу её прочитать? — Откуда тебе известно про эту книгу? — после сказанных откровений Сурталоги совсем не ожидала такой резкой смены темы их разговора. — Ты… — в её глазах мелькают искры. — Только не говори, что ты пришёл сюда… Ради книги? С абсолютной искренностью, что свойственна лишь чистому и наивному существу, Тарталья рассказывает ведьмам о встрече с Эндзё. Он умалчивает об одной мелочи — о том месте, где произошла их встреча и о том, что встреча эта назначена повторно. — Я встретил его у границы, — в честности его слов невозможно сомневаться, уж слишком верным был взгляд. — Почему он с такой уверенностью утверждал, что я ведьма? — Эндзё… — вид женщин становится мрачнее безлунной ночи. — Этот плут и прохвост наш… Наш старый знакомый времён первой войны. Книга, которую он хочет, давно находится в Каенри’ахе. Но то, что ты рассказал о его появлении, крайне важно для защиты школы, — лицо Сурталоги приобретает воинственное выражение. — В конце концов, этот умник ещё сотни лет назад работал над магией перевоплощения. И я не исключаю того, что прямо сейчас… В школе могут находиться вражеские шпионы. По телу Тартальи бегут мурашки. От одной только мысли, что встречавшиеся ему на пути ученицы могут быть демонами, его бросает то в жар, то в холод. — Но это не самая серьёзная проблема, — Тарталье кажется, будто он начинает слышать сердцебиение Сурталоги. — Если трус и хитрец Эндзё вдруг позволяет себе такие смелые выходки… — То что? — не выдержав, переспрашивает Чайлд. Он видит, как женщины молча переглядываются и понимают друг друга без слов. — Что тогда? — Это значит, что он снова служит ещё одному нашему «старому другу», — на лице старшей ведьмы играют желваки. — Тому, кто был в заточении, но теперь вернулся. «Неужели своим падением ты разбудил и его, сын ведьмы?» — отчаяние из-за ожидания будущих немыслимых потерь заставляют Сурталоги отвернуться от Тартальи. Как наяву она слышит плач и крики тех, кто в прошлом отдал свои жизни ради победы над этим демоном. Столько крови, столько слёз и не вернувшихся с войны дочерей, чтобы что… Чтобы какой-то мальчишка по случайности обрёк их на новые муки и смерть? — Вы говорите о Демоническом Боге?! — непроизвольно вскрикивает Скирк, поражённая снизошедшей догадкой. Она была слишком молода, чтобы застать воочию те страшные события, но изученные летописи и рассказы ведьм-прародительниц оставили на душе неизгладимые впечатления. Ей приходится закрыть рот ладонями, стоит только поймать на себе пугающий взгляд наставницы. При Тарталье… Не стоило говорить эти слова при Тарталье. — Демонический… Бог? — осознание смысла сказанных слов доходит не сразу. — Это он… Правитель призрачного города? «А что, если Эндзё специально увёл меня от города, потому что боялся за жизнь своего господина?» — эта очевидная мысль, пропитанная несокрушимой самоуверенностью, придаёт Чайлду нечеловеческих сил. — «Так выходит, что этот жалкий демон… Он знал, что из битвы с Богом я выйду победителем!» — Даже не думай, Чайлд, — в попытке исправить ситуацию Скирк рявкает как дикий зверь, так что даже Сурталоги удивляется возможностям её дивного голоска. — Как наставница я скажу, что для победы тебе не хватит тех техник, которым обучала тебя я. — Неужели? — это ехидное «неужели» из мальчишеских уст выводит Скирк из себя. — А вот я считаю, что за годы войны мои навыки… — Если ты продолжишь перечить мне, я переломаю тебе кости и оставлю здесь на заживление, — в обнажившимся лезвии меча Тарталья находит своё отражение. — Почему ты угрожаешь мне? — в сердцах жалуется Тарталья, не понимая обеспокоенности наставницы. — Не ты ли говорила, что если я уничтожу демонический город, а теперь, выходит, и его правителя, то вы, ведьмы, найдёте для меня путь домой? Услышав это, Сурталоги изгибает брови и с непониманием смотрит на свою ученицу. Как ведьма-основательница Шабаша она точно помнила: На собрании многолетней давности возвращение мальчика на поверхность не обсуждалось. «Ты сказала ему это, чтобы дать мотивацию не умереть на поле битвы?» — читается в глазах Сурталоги. — «Этой нехитрой ложью ты подарила нам такого преданного защитника?» — Довольно, — на правах старшей ведьмы она мгновенно затыкает распалившихся юнцов. — Демонический лорд — ответственность Шабаша, — она смотрит Тарталье прямо в глаза, своей косвенной речью давая понять, чью сторону занимает в их случившемся конфликте. — Сегодня ты получил достаточно откровений, Чайлд. Почему бы тебе не отправиться отдохнуть что телом, что разумом? Тарталья чувствует: у него совсем не осталось сил, чтобы спорить. Он едва-едва одолел Скирк, но с силой и влиятельностью Сурталоги ему никак не справиться. В последний раз Чайлд смотрит на портрет матери, на те слова, что выгравированы под рамкой. «Генетический урод», — всплывает обидное прозвище, и тут он вспоминает… — У меня же есть ещё… Сестра?.. — Сестра? — по всей видимости, этот факт сильно удивляет Сурталоги. — Сколько же сейчас детей у Евы? Ответ Тартальи поражает старшую ведьму до головокружения. — Как бы то ни было, я не думаю, что девочки в твоём роду предрасположены к колдовству. Что-то подсказывает мне, что если у твоей сестры будут дети, то только сыновья смогут называться «ведьмами». Ещё какое-то время ведьмы и тот, кто отныне тоже мог называться ведьмой, беседовали о семье Тартальи и, в частности, о его небезызвестной матери. Никто из них так и не заметил мелькнувшей тени, что сокрылась с лестницы, стоило только разговаривающим окончательно замолчать.