Ведьмин час

С той ночи каждое третье полнолуние Тарталья посещал пик Лысой горы для встречи со своим новым другом. Они оба были заинтересованы в выгоде, что могло подарить это священное место, и не питали друг к другу никаких по-настоящему любовных чувств. Чайлд не мог отрицать тех изменений, что коснулись невидимых потоков души, но впоследствии всё меньше времени уходило на то, чтобы разделить участок земли как положено. Оставшиеся часы после близости юноши предпочитали тратить на обыкновенные, ничем не обязывающие разговоры. Благодаря беседе с равным себе Тарталья всё меньше мучился от вынужденного одиночества. Хорошо поставленная речь выдавала в Кэйе принадлежность к высокому роду. Его было приятно слушать, и Чайлд не упускал возможностей узнать больше об устройстве подземного мира. Кто бы из ведьм рассказал ему о существовании целого королевства на востоке? О грандиозных механических устройствах, что отправятся на защиту границ, если переговоры увенчаются успехом? — То, что я являюсь ведьминским потомком — скорее исключение из правил, — отвечает Кэйя на вопрос Чайлда о связи Шабаша и Каенри’ах. — Подозреваю, что смешение крови наградило меня такими глазами. — Хочешь сказать, что ведьмам не положено связываться с жителями твоего королевства? — Хоть мы и похожи внешне, но такой союз не принесёт потомкам ничего, кроме несчастья. Круглые или в форме «звезды» — если конфликт внутри материнского живота начинается даже со зрачков, есть ли смысл начинать такие отношения? Тарталья вглядывается в чужое лицо и впервые подмечает несвойственные формы по центрам разноцветных радужек. Он осознаёт, что четырёхугольные звёзды вместо круглых зрачков — не что иное, как природная данность рождённого в Каенри’ах. «Но ты ведь как-то родился», — Тарталья успевает прикусить язык, вовремя подумав о том, что тема чистоты крови может оказаться неприятной для Кэйи. Но даже подавив любопытство, он не перестаёт чувствовать тепло на душе. То был первый раз за долгое время, когда Чайлд предпочёл подумать о чужих чувствах, чем о собственном интересе. Рассказ же Тартальи о своей жизни не мог похвастаться красочностью: за практически двести лет обороны он ни разу не смог отправиться вглубь демонических земель, в настоящий боевой поход. Его кровожадные рассказы о демонических уязвимостях и сотнях техник убийств не находят в Кэйе бурного восторга, зато краткое упоминание о жизни на поверхности мгновенно привлекает внимание. — Пока существует угроза, я не могу покинуть королевство, — так отвечал Кэйя на приглашение Тартальи посетить его родной дом. — И потом, прошу прощения за такой неудобный вопрос… — он опускает глаза, чтобы не видеть эмоции Чайлда. — За столько лет твоего пребывания здесь… Ты никогда не думал о том, что твои родные давным-давно умерли? Тарталья вздрагивает, как если бы самая настоящая стрела насквозь пробила его сердце. Он крепко, до боли и скрипа в суставах сжимает челюсти, но чёрная, пульсирующая пелена ещё какое-то время не сходит с глаз. — Мне говорили, что время здесь… Течёт иначе, чем на поверхности, — голос Чайлда срывается на рычание, словно Кэйя был виновником его падения под землю. — Когда я вернусь, мои родители… — он не замечает, как постепенно задыхается в своём горе. — Они постареют всего лишь немного. Они все будут немного взрослее, мои братья и моя, моя… — Твоя правда, но не во всех местах время движется с аномальной скоростью, — незаметно для Чайлда Кэйя берёт его ладони в свои и принимается глубоко дышать, настраивая за собой чужое дыхание. — Быть может, они всё ещё живы… «Если их не съели, конечно», — договаривает про себя он, так и не найдя силы озвучить очередное предположение. Кэйя уверен: Тарталья не знает. Не знает того, что ещё несколько лет назад участок границы вблизи Каенриа’аха оказался захвачен врагами, и тайными тропами сотни демонов ринулись на поверхность в предвкушении пира. По сей день это тёмное пятно на их репутации охраняется с особым вниманием, нет никакой возможности вернуть с позором утраченную землю. «Наверно, это хорошо, что ведьмы держат этого простака в неведении», — с рациональной холодностью думает Кэйя, пока щёки его печёт от испытываемой жалости. — «Он успешно охраняет порученный участок границы, и он никак не виноват в том, что где-то без его участия произошёл прорыв», — пускай Тарталья и дальше не знает об этом, пусть никогда не узнает — это открытие подорвёт его дух и заставит сражаться до истощения и смерти. «Только глупец может считать, что ему под силу одолеть всех быстро плодящихся тварей», — но Кэйя не подозревает, что именно такой «глупец» смотрит на него своими жаждущими крови глазами. Этот «простак», каким считал его Кэйя, на деле имел свои тайны и секреты. Никто не мог знать о том, что на днях Тарталья завершил свою особую подготовку длиною в сотню лет. Даже он, имея горячую голову на плечах, понимал: без должной защиты в сердце демонического города его жизнь оборвётся в мгновение ока. Потому каждый день во время патрулирования или выхода за пределы барьера Чайлд постепенно собирал необходимые ему компоненты. Так, например, убив щенков и приманив их демоническую пёсью мать, он смог заполучить её острые когти, жёсткую щетину гривы и зубы, способные разгрызать даже камни. От каждого побеждённого врага Тарталья старался брать что-то полезное для будущей самозащиты и, возможно, более смертоносного нападения. Соорудив импровизированную мастерскую в кроне вечнозелёного дерева, там, куда не мог упасть взгляд какой-нибудь случайной ведьмы, свободные минуты он тратил на изготовление комплекта «демонической» брони. Одеяния, в котором тупоголовые низшие демоны смогут принять его за «собрата», в котором никто из них не возжелает подойти к нему ближе. В своей маскировке Чайлд планировал достичь хотя бы середины бесплодных земель. Достичь без случайных стычек и ненужных битв — такими мелочными сражениями ему не следовало привлекать внимания более сильных и опасных обитателей чёрных дыр. Все эти годы он преследовал одну цель — уничтожить демонический род под самый корень. Знал, что однажды наступит ночь, когда он выйдет за барьер и не вернётся, пока не избавит что ведьм, что целое королевство от вражеского гнёта. Пользуясь своим извечным одиночеством, в одну ночь Тарталья наконец-то заканчивает мастерить своё походное облачение. Никто из ведьм не мог заметить, как он, слившись с цветом мёртвых земель, в очередной раз выбирается за пределы границы. Броня Тартальи представляла из себя монолитное, облегающее одеяние чёрных и синих тонов. Ни одного свободного участка, где могла показаться кожа, не прослеживалось вплоть до шеи. Перчатки, выполненные из грубой кожи, оканчивались вырванными с мясом демоническими когтями; наручи и наплечники могли похвастаться чешуёй и костяными наростами, что когда-то при жизни служили демонам настоящей защитой. Он даже позаботился о том, чтобы смастерить маску, что заменит ему на вражеских землях его человеческое лицо. Сквозь одну-единственную крупную линзу, располагающуюся точно по центру, он мог видеть достаточно чётко на максимально далёкие расстояния. А чтобы ещё больше походить на «своего», Чайлд приделал к краям маски два тонких, витиеватых рога. В этой форме не одно существо не могло принять его за человека. С тяжёлым копьём наперевес Тарталья берёт курс в сторону горизонта, туда, где на границе небытия и в окружении чёрных дыр дразняще маячил иллюзорный призрачный город. Пристанище всех демонов, которому суждено пасть от рук простого человека. Тарталья чувствует, как в предвкушении сладко ноет внизу живота, а от кипящего в крови азарта, наоборот, леденеют кончики пальцев. Шагая твёрдо по земле цвета ночи, Тарталья не мог отрицать свою внешнюю схожесть с врагами. Он вполне осознавал, как меняется его психика каждый раз, стоит только ему переступить через границу. По всей протяжённости барьера не было ни одного участка, не пропитанного демонической кровью. Иногда в его светлую голову закрадывались мысли о том, что с каждым ожесточённым убийством в нём остаётся всё меньше человечности. Грязные зелья из демонической крови — его личная слабость — верно вызывали привыкание, но Чайлд не сомневался: он сможет перестать пить кровь в любой миг, когда угодно. Уверенность в своей силе воле, однако, подкреплялась лишь внутренними убеждениями. И ничем более. К его несчастью, никто из ведьм патруля никогда не следил за жизнью волка-одиночки. Даже десятки лет, прошедшие с момента начала войны, не избавили женщин от предвзятого отношения к ученику Скирк. Сумасбродному и нахальному выскочке, каким бы великим воином ни предстал он на поле битвы, было не место в их мире. Даже если тот был гарантией временной безопасности, это не уменьшало количество проблем, что притягивало к себе это «сердце раздора и хаоса». Но если кто-нибудь… Если бы кто-нибудь хотя бы раз прервал Тарталью от злоупотребления зельями, в будущем его бы не ждала смертельная угроза…

***

Тарталья пробирается сквозь каменные гряды, выбирая по возможности самые короткие, пускай и неудобные тропы. От стука каблуков поднимается ввысь пыльная крошка, без защитной брони она до крови бы оцарапала глаза и пересушенное горло. Когда дорогу Чайлду впервые перекрывает стайка демонических псов, его уверенность в собственной силе остаётся по-прежнему непоколебимой. Опыт без замедлений помогает выделить крупного самца — главу всей стаи. Не отрывая глаз от оскаленной морды, Чайлд слегка прогибает спину и вытягивает шею. Опускает голову как можно ниже и начинает шагать с вожаком по кругу, уподобляясь животному. До поры до времени для него не было свойственным ритуальное поведение перед битвой. Но теперь, когда желудок его всегда наполнен неправильными зельями, Тарталья получает извращённое наслаждение от этой прелюдии. Зарычать или засвистеть, ударить себя в грудь, демонстрируя силу — всё чаще мелкие демоны предпочитали сохранить себе жизнь и сбежать, чем оспорить доминирование сумасшедшей странной ведьмы. На благо стаи пёсий вожак принимает благоразумное решение уступить. Ложится на спину, подставляя беззащитный каменный живот, и скулит в ожидании приговора. Но даже слабость врага не делает из него друга. Если Тарталья желает разрушить демонический город, то что есть для него милосердие? С нечеловеческой скоростью он снимает со спины копьё и пронзает распластанное тело точно по центру живота. Чувствует, как остриё пробивает пса насквозь и грязно ругается, стоит брызгам вонючей крови запятнать его новенькие сапоги. От неожиданной боли жертва издаёт пронзительный вой, будоражащий всю оставшуюся стаю. С безучастным выражением лица, невидимым под демонической маской, Тарталья ждёт, когда пёс прекратит метаться в попытке соскользнуть с древка. Не двигается, когда пёсья самка ложится у морды страдающего и начинает бережно вылизывать его корчащуюся в страданьях пасть. Какими бы страшными противниками ни были демонические гончие, стайность и верность сородичам была их единственной слабостью. За годы обороны Тарталья сумел обнаружить эту закономерность, и ничто не останавливало его от использования уязвимости во вред врагов. Лишь стоит всей стае подползти к телу вожака в надежде освободить от мук, он немедленно снимает с пояса парные клинки. Когда на кону стоят личные интересы, мир легко делится на «своих» и «чужих». Путь к демоническому городу снова был чист. На каменной крошке ещё несколько десятков метров остаются кровавые следы от плоских каблуков. Без отдыха, не испытывая ни голода, ни жажды, кроме «жажды» сражений, Чайлд продолжает уверенный путь к своей цели. Призрачный город маячил на горизонте как дымка, как мираж в знойный день, но у Тартальи не было сомнений в подлинности его существования. Он как раз преодолевал очередную неровность рельефа, как неожиданно зовущий его голос пугает душу до ледяных мурашек. — Чайлд. Ча-айлд. Сердце Тартальи пропускает удар, но он берёт себя в руки и с трудом успокаивает сбившееся дыхание. Последнее, чего ожидал он услышать в сердце вражеских земель, было собственное имя из чьих-то чужих уст. Обернувшись, Чайлд сразу же замечает причину своего внезапного испуга. Стыд от собственной слабости сменяется на злость, стоит только его глазам столкнуться с изогнутыми в насмешке глазами демона. — Ну-ну, разве с таким лицом заводят новых друзей? Думаешь, под маской я не вижу твоего совсем недружелюбного оскала? Чем более опасными способностями обладал враг, тем, очевидно, был более развито его самосознание. Тарталья не в первый раз встречался с этим видом демонов: нечеловечески высокие, они полагались на тёмную магию, что даровала им право владеть различными стихиями. Броская, яркая внешность и боль в глазах от исходящего жара подсказывали Чайлду — тварь перед ним целиком состоит из огня. В прошлом у него не было проблем биться с подобными демонами, ровно до того момента, как те не накладывали на себя особый щит. В те редкие моменты приходилось жалеть о своих скудных магических способностях, но, к счастью, ведьмы-союзницы быстро заканчивали начатое им дело. Одно только смущало: никогда за все сотни лет Тарталья не слышал от демонов даже подобия человеческой речи. Вой, рычание, скулёж и сопение, да и откуда… Откуда это существо знает его имя?.. И всё же, Тарталья не был глуп, чтобы вступать в разговор с демоном при первой же провокации. Он демонстративно достаёт клинки и крепко сжимает рукояти, как и в случае с гончими являя на свет свою могучую силу. — А ты немногословен? Что, собака язык откусила? — демон играючи перекатывает в ладонях магическую пылающую сферу. — Хочешь броситься на меня? — «оно» изображает испуг, стоит только Чайлду принять боевую стойку. — Предупреди, будь добр, чтобы я успел увернуться. Я, признаюсь, не так хорош в сражениях. Всего лишь простой исследователь древних книг, эй, ты ведь не опустишься до нападения на обычного чтеца? Излишняя говорливость и напускное дружелюбие этого демона сбивает Тарталью с настроя, вынуждая не по своей воле слегка снизить градус враждебности и опустить оружие. Он не может понять, какие чувства нужно испытывать по отношению к этому существу. — Надо же, какая послушная ведьма, — демон заходится в издевательском смехе, с удовольствием замечая, как мечется Тарталья из крайности в крайность. — Все бы вы такие были, да что толку? На вкус вы все одинаковые, подозреваю, правда, что кроме тебя. — Заткни пасть, — шипит Чайлд, едва сдерживая себя от нападения. «Животные» инстинкты приказывают уничтожить препятствие, что мешает его продвижению к цели. Но другая, более «здравая» часть сознания не могла не задаваться вопросом: «Что происходит?» — Заткни па-асть, — передразнивает его демон совершенно бесстыдно. Та мимика, которой награждает его Чайлд, определённо стоила этой встречи. — Что-нибудь ещё скажешь? — Сгинь прочь, — то высокомерие, котором пропитан голос Тартальи, взбудораживает огненную кровь чтеца. — Даю обещание: когда мы встретимся в городе, я с особым удовольствием отсеку и сожру твой язык, не запивая. На какой-то миг эта внезапная, дико звучащая угроза шокирует даже демона. — И я не ведьма, — как бы к слову добавляет Чайлд, не до конца осознавая, зачем он оправдывается. — Откусишь кусок — встану поперёк горла… Что?.. Тарталье приходится сделать несколько шагов назад, стоит только демону разразиться громким, бесконтрольным лающим смехом. Он морщится, в отвращении трясёт головой в попытке избавить уши от заполонивших проклятых звуков. — «Не ведьма»? — переспрашивает чтец. — А кто же тогда? Хочешь сказать, человек? Но чтобы быть «человеком», людьми обязаны быть как папа, так и мама. Не так ли? Одним движением руки Тарталья снимает маску, являя на свет обезображенное гневом лицо. — Что ты хочешь сказать мне, отродье? — его верхняя губа дрожит от напряжения, давая возможность демону увидеть резцы и пару слегка заострённых клычков. Складывающаяся ситуация угнетает моральный дух. После всего, сказанного демоном, Чайлд не мог позволить себе броситься в бой. Но и бездействие с каждой минутой не помогало сохранению рассудка. — Так ты не знаешь? — вкрадчивый голос демона отравляет Тарталье душу. От радости всё тело чтеца вспыхивает алым пламенем. — Эта глупенькая ведьма, умеющая только размахивать руками, так многого не знает? — он снова заходится в громоподобном хохоте. — Эй, к слову, не считаешь, что «отродье» звучит несколько грубо? Обычно я не представляюсь, но для тебя сделаю исключение, — сфера в руках демона отражается в голубых глазах изумительно яркой вспышкой. — Этот Чайлд Тарталья может звать своего нового друга никак иначе, как Эндзё. «Этот бред… Происходит со мной?» — если бы не жар, исходящий от тела демона, Тарталья бы решил, что попал в иллюзорную ловушку или не заметил, как заснул посреди безжизненной пустоши. Какие бы чувства ни вызывал этот нахальный ублюдок, одно Чайлд понимал точно: не просто так это препятствие возникло посреди его пути в призрачный город. — Откуда тебе известно моё имя? — спустя несколько мгновений раздумий всё же решает спросить он. Тарталье приходится рефлекторно отступить, стоит только демону измениться в лице. — Имя… — выдыхает Эндзё, не сводя с Чайлда пожирающих глаз. — Трудно не знать имя ведьмы-убийцы, что в своей одержимости не щадит даже детей. — Детей?.. — теперь наступает время Тартальи издевательски улыбнуться. — Ах, ты демонический приплод имеешь в виду? Так ты проделал этот путь, чтобы получить моё раскаяние? — он снова надевает маску на лицо. — Чего «многого», как ты утверждаешь, не знаю я? — неприязнь в лице Эндзё помогает Чайлду приободриться. — Прошу прощения, но я действительно не считал, скольким твоим сородичам я с превеликим удовольствием перерезал горла. — Как много бравады в том, кто за всю свою жизнь ни разу не бывал в ведьминской Школе, — вступает в словесную битву Эндзё. — Что? Ты настолько глуп, что ни разу не попытался проникнуть внутрь? Не представляешь, для каких целей Шабаш держит тебя при себе в качестве зубасто-когтистой зверушки? Где-то на краю сознания Тарталья осознаёт: демон не случайно переменил тему разговора. Но пока он не понимал, какую выгоду мог извлечь тот из этой речи. Очередная провокация, на которую Чайлд не мог не повестись: — А ты представляешь? — фырчит он, поражённый настырностью этого существа. — Ты, кто не может отличить ведьму от человека? — Признаться честно, я давно искал этой встречи. У меня есть к тебе одно предложение, — Эндзё успешно игнорирует задаваемые ему вопросы. — В библиотеке школы есть одна нужная мне книга, именуемая «До Солнца и Луны». В обмен на неё я открою тебе все секреты твоих надзирательниц. Договорились, друг? — Ты… Ты смеёшься надо мной? В это было просто невозможно поверить: демон просит у него помощи! Пускай Чайлд оставался наивен в некоторых вопросах, одно он понимал точно — никаких договорённостей с врагами! Воровать у своих, и кто знает, какие знания таила в себе желаемая Эндзё книга? Тарталья был слишком верен своим принципам, чтобы согласиться. Но слабый, позорный зачаток интереса всё же прорастает в его трепещущей душе. — Как насчёт встречи через две ночи? — Эндзё отступает, стоит только Тарталье двинуться на него с копьём наперевес. — Подозреваю, что сегодня тебе придётся изменить путь, — демон замолкает, чтобы Чайлд смог услышать далёкие, но слишком отчётливые крики. — Ах, кажется, сегодня мы сможем полакомиться деликатесами? «Граница!» — Тарталья с ужасом осознаёт, что попался в ловушку. Эндзё так успешно заговорил ему зубы, что смог выиграть достаточно времени для других демонов. Не задержись он здесь, успел бы добраться до города и перебить там каждую тварь, что в этот момент стремилась пробить защитный барьер. Ни говоря ни слова, Чайлд разворачивается и пускается обратно по своим же кровавым следам. Внутри он сгорает от желания сперва расправиться с чтецом, отчаяние и досада душат глотку — глупец, как мог он позволить отвлечь себя от поставленной цели! Едва добравшись до хорошо знакомых земель, Тарталья скорее сбрасывает броню и, запихнув ту поглубже в древесные корни, отправляется на помощь союзницам. Как огненный вихрь он проносится вдоль страдающего барьера, выплёскивая с избытком на врагов свою неистовую злобу. Но даже в работе, когда мышцы его привычно расслабляются и сокращаются перед новым броском, Тарталья не может избавиться от сомнения, поселившегося паразитом в центре груди. Это так смешно и позорно — прислушиваться к словам врага, но всё же, почему Эндзё принципиально не называл его человеком? Только ли потому, что хотел поддразнить? И книга… «Книга?..» — в ночь после злополучной встречи Чайлд заставляет себя отдыхать, раскинувшись посреди вечнозелёной травы. — «Если эта книга так важна для демона… Наверно, мне стоит сообщить об этом наставнице или Сурталоги?» Тарталья знал, что по своему желанию никаким образом не сможет сыскать встречи с уважаемыми ведьмами, и только наглое вторжение в школу однозначно привлечёт их внимание. «А если ты расскажешь им о книге, посвятят ли они тебя в тайное содержимое писанных строк?» — неожиданная, по-настоящему демоническая мелочная мысль больно колет встревоженное сердце. Что будет, если он не явиться на встречу с чтецом через ночь? И если этот демон на свой страх и риск нашёл его, чтобы попросить о помощи… Чьё любопытство будет утолять Чайлд, приняв решение проникнуть в школу — демоническое или, всё-таки, своё?..

***

Эндзё возвращается в город как раз в тот момент, когда демоны, набив собственные брюха, притаскивают с поверхности ещё тёплые трупы. Своим появлением он мгновенно распугивает половину площади — ему же лучше. Пускай ему никогда не быть воином, но мудрость их Бога, сосредоточенная в его руках, помогала снискать какое-никое уважение. Он подходит к общему столу, куда складывалась вся добыча. Даже для чтеца у Эндзё был слишком утончённый вкус — что выбрать, чтобы заручиться милостью лорда? «Разделанные туши выглядят неаккуратно. Это явное неуважение — дарить Богу пару оторванных рук и ног», — рассуждает он, глядя на изобилие мясной пищи. — «Полутуши уже несвежи… Это, что, застой крови? Синие пятна не украшают кожу, а жевать её, свежую, долго и приятно…» В конце концов, Эндзё отбирает у голодного вестника только добытое, ещё не успевшее окоченеть тело взрослой женщины. От судьбы быть проткнутым водяными клинками его спасают два слова: «Это дар». Дар тому, чьё недавнее появление взбудоражило весь призрачный город и внушило в сплетение сердец чувство неминуемой победы. Той победы, что обещала кровопролитное пиршество и смерть от изобилия и переедания. — Мой господин, я пришёл к вам с вестью. В бездонной глубине пещеры, куда едва проникал лунный свет, распахиваются огромные янтарные глаза. Оба зрачка, каждый размером с чтеца, даже в кромешной темноте оставались по-хищному узкими. От начавшегося передвижения крупного тела сотрясаются стены и свод. Это существо, вынужденное находится в столь скромном временном убежище, никак не могло быть в хорошем расположении духа. — Но перед тем, как озвучить её, позвольте преподнести вам это, — Эндзё опускается на колени и вытягивает руки, чтобы показать расправленное тело во всей красе. — Ваш путь был так долог. Какой я слуга, если позволю своему господину ослабнуть без пищи?.. Эндзё закрывает глаза и замирает, не позволяя себе сдвинуться с места. Он, умнейший и великолепнейший из всех чтецов, не может побороть дрожь от страха, когда нестерпимо горячее дыхание разом опаляет всё его огненное тело. Длинная и крупная морда показывается из тени, открывшаяся зловонная пасть с несвойственной элегантностью забирает безжизненный дар. Первые брызги крови, пятнающие пол, говорят о том, что зубы существа уже погрузились в мягкую плоть. Неприятный хруст нарушает гармонию ночной тишины, и тут же две половинки тела падают по разные стороны от испачканной морды. Разделив еду на части, обладатель длинной морды спешит отложить нижнюю часть в сторону. Он фиксирует оставшуюся половинку в передних когтистых лапах и принимается с ожесточением рвать мясо на части. В такие моменты Эндзё думает о том, что его господин мог быть мудрым, справедливым правителем, но в час трапезы этот величественный Бог превращался в обыкновенное животное. Конечно, он был не настолько глуп, чтобы озвучивать свои мысли вслух. Терпеливо дождавшись, когда Божество насытится, он поднимается с колен и докладывает: — Мой господин, этот книжный червь сегодня впервые испытал страх, — голос Эндзё пропитан жалостью, вся его поза выражает неприкрытое подобострастие. — Я признаю, что едва ли не громче всех смеялся над слухами, но послушайте… — огненный вспышки на руках чтеца выдают его внутреннее беспокойство. — Даже у демона не бывает таким безумным взгляд. Бог не перестаёт лениво жевать снятую кожу, однако взгляд его становится более заинтересованным. — Неужели? — громоподобный голос сотрясает свод пещеры, но Эндзё не имеет право показаться трусом перед своим господином. — Все эти годы, что мешало вам подать её к столу? Хочешь сказать, безумие? Речь демонического правителя отличается обворожительной плавностью. Какой бы смысл ни вкладывает Божество в свои слова, Эндзё осознаёт: ему никуда не деться от инстинкта подчинения. Потому этот себялюбивый чтец вновь опускает голову в знак абсолютного уважения. Ему приходиться прикладывать усилия, чтоб собственная речь не звучала как блеяние: — Эта ведьма в одиночку явилась в сердце наших земель. Представляете, какая невиданная дерзость? — и пока оправдания Эндзё не отбивают у лорда всякий аппетит, он спешит продолжить: — Одетая в броню из останков наших сородичей, эта ведьма, однако… Говорила со мной мужским голоском, мой лорд. На несколько секунд Божество прекращает жевать, и за это время Эндзё успевает с десяток раз попрощаться с жизнью. — Ведьма… И не женщина, значит? — конечно, все страхи чтеца были напрасны — демонический покровитель был жесток, но никогда не стал бы лишать себя своего же доверенного лица. — Это невиданное чудо определённо стоит моего возвращения. Никто в Шабаше, даже ведьмы-основательницы и ведьмы-прародительницы не могли предполагать, что последствия от падения Аякса растянутся на сотни лет и ещё не раз дадут о себе напомнить. Далеко-далеко за чертой горизонта, там, куда страшился заплывать даже всепожирающий звёздный кит, открывались необъятные, неизученные пространства подземного мира. В небесных глубинах волокли существование тысячи древнейших, немыслимых чудищ, но ни одно из них не находило храбрости приблизиться к спящему среди чёрных дыр гигантскому змеевидному телу. Когда-то давным-давно оно превосходило размером пик Лысой горы, но теперь, утратив силу после поражения в первой войне, едва превышало самые высокие башни нынешней ведьминской школы. Спустя сотни дней вибрации и колебания от падения Аякса наконец-то достигли пространственные материи, что служили колыбелью самому Демоническому Богу. Он никак не мог знать, какие силы вырвали его из вечного заточения. Новый виток войны означал час расплаты и мести — какой из него правитель, если он не сможет возродить былое величие демонической нации? В обуявшей ярости этот отпрыск демонических зверей пожрал всех обитателей звёздной обители, но вкус их крови лишь раззадорил аппетит. Мясо. Его длинный желудок мечтал быть наполненным свежим человеческим мясом. Тогда воспоминания о вкусе заставили Бога умыться голодной слюной. В предвкушении хруста ведьминских шеек зверь направился в ближайшую чёрную дыру. Он мог не помнить дорогу в свои земли, но ему было достаточно понять сторону, откуда пришла звуковая волна. Спустя годы бесконечных скитаний среди звёзд этот Демонический Бог вернулся. Он не ожидал застать процветание, но какого же было его удивление, когда драконьему взору предстала популяция в разы меньше, чем оставалась после первой проигранной войны. И сейчас его приближённый хочет сказать, что виной всему этому… Одна ведьма? — Мой лорд, некоторое время назад мы захватили в плен несколько ведьм, — продолжает Эндзё, подметив недоброе расположение божественного духа. — Особо говорливые из них согласились в обмен на жизнь рассказать совершенно всё. И начали они свой рассказ с мальчика, что был выплюнут звёздным китом… — глаза чтеца вспыхивают пламенем торжества. — Мне жаль, но вы прибыли поздно: в ближайших окрестностях их кости уже успели закопать гончие. Я принесу ещё тушу. Быть может, две? — в предвкушении разговора Демонический Бог довольно кивает. Что и говорить, но беспрекословное послушание ужасно льстит зверю. — Вы будете приятно поражены тем, что услышите, господин Моракс. Позже, когда стены и пол пещеры оказались целиком запятнаны останками внутренностей, Эндзё сообщил Богу, что встреча с безжалостной сумасбродной ведьмой назначена им уже через ночь. Не было сомнений, что Тарталья не проигнорирует его слова, а если вдруг встреча сорвётся, что ж… В одном Эндзё был уверен: любыми способами он заставит Чайлда Тарталью предстать перед лицом своего палача. И только лёгкая досада всё же печалила сердце: Когда ведьма будет проглочена Мораксом целиком, сам он будет навсегда лишён возможности попробовать от единственного в своём роде деликатеса хотя бы малюсенький, сладенький кусочек…