Ведьмин час

Когда Тарталья приходит в себя, он больше не чувствует неудобства от своих выпирающих, клыкастых челюстей. Женщину, сидящую поодаль на демоническом трупе, он видит двумя, отдельными изображениями. Морозный запах наводит на мысль о недавнем использовании колдовства. Своим шевелением он привлекает внимание той, кто долго ждала его пробуждения. Стоит только ему взглянуть в глаза Сурталоги, как волна воспоминаний снова едва не лишает Чайлда с трудом возвращённого разума. — Я… — он неуклюже садится, подбирая под себя ноги. Перепачканный в крови и грязи, смердящий хуже дохлого демона, Тарталья опускает голову, чтобы тут же поднять её обратно. — Я… Он знает, что Сурталоги понимает его без слов. Жгучий стыд опаляет щёки, безмерное чувство вины скручивает кишечник в тугой, не распутываемый узел. Чайлд обхватывает себя за плечи, сгорбившись, принимается легко покачиваться, но каждое движение приносит ему ещё больше душевной боли. Его вытянувшееся, бледное лицо ничем не отличается от лица какой-нибудь павшей в войне, несчастливой ведьмы. Живой мертвец, он так виноват, виноват… В чём же он виноват?.. Каким бы храбрецом ни был Чайлд, как бы часто он ни славился своим бесстрашием, в эти минуты он бы никак не смог противостоять гневу Сурталоги. Жалкий комок, как мог оправдаться он перед этой могущественной ведьмой? Какие слова подобрать, чтобы объяснить ей, почему… Почему Скирк оказалась вынуждена отдать жизнь за такое, как он, ничтожество?.. — Скирк… — из всего потока слов, крутящегося в пекущей голове, Тарталья способен выговорить только это имя. С трудом он находит мужество снова взглянуть в глаза ведьме. К его изумлению, ни одна гневливая морщинка не трогает её спокойное, полное умиротворения выражение лица. — Что «Скирк»? — громко переспрашивает она, так что душа Тартальи мгновенно уходит в пятки. — Если ты начал говорить, то говори до конца. — Я… — но как выразить всю душевную бурю через простые слова? — Моя наставница, это я… Это я убил её, Сурталоги, это я… — Что за чушь ты несёшь? — резко обрывает его Суратлоги, вставая на ноги и награждая его презрительным взглядом. — Думаешь, что мы не видели, кто виноват в её… Голос ведьмы предательски дрожит, но она берёт себя в руки и завершает начатое: — В её смерти? — от очевидной истины, как гром прозвучавшей вслух, Тарталья заходится в неконтролируемых рыданиях. Ему приходится прикусить ладонь, чтобы перестать позориться и прекратить стонать как смертельно раненый. — В чём смысл твоих слёз? — та простота, с которой выражается Сурталоги, сбивает Чайлда с толку. — Это война, а на войне… Никак не обойтись без вынужденных потерь. От шока Тарталья перестаёт плакать, тупыми глазами он смотрит на женщину, для которой Скирк, безусловно, была дороже не меньше родной дочери. Ему вновь становится стыдно, стыдно до красноты ушей за свою демонстративную несдержанность. Какой же силой необходимо обладать, чтобы так твёрдо стоять на ногах? Чтобы без эмоций говорить о потере, о такой нелепой и совсем ненужной в рамках этого жестокого побоища… «В чём смысл твоих слёз?» — звучит в голове Чайлда снова и снова. Неужели он так откровенно тоскует по Скирк? Или, всё же, ему очень сильно жалко… Жалко себя? Себя, побеждённого победителя, себя, что больше никогда не сможет похвастаться: «Взгляни-ка на меня, наставница! Это я, и я покорил весь мир!» «Вынужденных потерь?» — что чувствует сейчас Сурталоги, с такой чёрствостью считая свою любимую и преданную ученицу всего-навсего боевой потраченной единицей? Где-то в глубине души Тарталья понимает, что вся показательная холодность — одна из существующих мер самозащиты. Но когда в следующий раз старая ведьма по привычке окликнет Скирк и не услышит ответа, что тогда охватит её душу и сердце?.. Ещё долгое время ведьма и тот, кто не мог называться ни ведьмой, ни человеком и ни демоном, проводят в скорбном молчании. Тарталья знает, что он больше не сможет вернуться за барьер, никогда не позволит себе переступить порог ведьминской школы. — Как бы то ни было, — спустя долгое время Сурталоги награждает осунувшегося парня нечитаемым взглядом. — Ты выполнил то условие, что ставила перед тобой Скирк. Не так ли? Опомнившись, Тарталья крутит головой, но как бы долго не всматривается он в пустошь, так и не узнаёт ни одной знакомой черты ландшафта. Спокойная, «спящая» пустота, и даже вдали неразличимы больше черты манящего, недосягаемого города… — Ты можешь вернуться на поверхность, — эти слова кажутся Тарталье неуместной издёвкой. — Ты можешь вернуться домой. «Я победил… Всех демонов?» — он снова смотрит в сторону, где несколькими часами ранее луну закрывала огромная змеевидная туша. — «Нет, этого не может быть. Не может быть, чтобы я…» Что хочет сказать ему Сурталоги? Она действительно думает, будто он поверит в то, что прикончил Демонического Бога… При первом же его появлении? Но как бы то ни было, какие бы сомнения не терзали душу Чайлда, Сурталоги молча ждала того момента, когда он соизволит подняться на ноги. Единственная просьба, что прозвучала из его уст, была просьба похоронить броню в память о наставнице. Сурталоги не разделяла этого порыва, но и отговаривать Чайлда не имела никакого желания. В корнях вечнозелёного дерева навсегда находят упокоение останки демонических доспехов. Последняя нить, что связывала Тарталью с подземным миром, а теперь… Как может он так просто изменить свою жизнь, хоть и мечтал о воссоединении с домом… Каждую прожитую ночь? Перед тем, как переступить грань портала, Тарталья задерживается в смехотворной нерешительности. Будто бы в поиске одобрения он оборачивается через плечо, чтобы молча столкнуться с женщиной глазами. Взгляд Сурталоги не выражает никаких эмоций. Она не винила Тарталью в гибели Скирк, но она также не могла больше видеть его ни одной лишней минуты. Будучи во власти тёмных мыслей, Чайлд не задаётся вопросом, чем вызвана такая спешка в его отправлении наружу. Не чувствует и не видит, как кожа ведьмы покрывается предательскими мурашками. Генетическая ошибка, что отныне навсегда отравлена демонической кровью, даже будучи на их стороне, Тарталья представлял для Шабаша спящую угрозу. Но только позже, намного позже Тарталья узнает: он мог вернуться на поверхность в любой день, в любую минуту. Проход наверх располагался глубоко в центре ведьминских земель и всегда был открыт, чтобы созревшая ведьма могла отправиться на создание собственной семьи. Те слова, что говорила ему Скирк, что служили для Чайлда путеводными звёздами, в конце концов оказываются ложью. Однажды Тарталья узнает, что ведьмы, с которыми он сражался бок о бок, что ведьмы, ради которых он в одиночку отправлялся в призрачный город, разделяли единое мнение. Что все они желали ему одну судьбу: чтобы он вечно расплачивался за грех, который совершил своим падением и обрёк на неминуемую смерть. Ему ещё только предстояло столкнуться с правдой. Но пока что он в одиночестве встаёт посреди знакомых ветвей заснеженного леса. По колени в сугробах, со всех сторон обдуваемый ледяными ветрами, Тарталья жадно раздувает ноздри и не может надышаться этим свежим воздухом. Мороз помогает ему остудить чугунную голову, и даже мысли о Скирк отступают на задний план, стоит только череде жёлтых глаз возникнуть позади стволов и кустарников. Голодные волки, что однажды едва не разорвали беззащитного мальчика, теперь не спешат взять его в окружение и наброситься. Они чувствуют в Тарталье равного, если не более сильного дикого зверя. Физическая развитость и слабые магические потоки помогают Чайлду не замёрзнуть, будучи в простых штанах, да пиджаке и рубашке. Морщась от лютого холода, не попадая зуб на зуб, он делает первый шаг в сторону сухого валежника. Необъяснимого рода душевные чувства подсказывают: В той стороне находится дом. Он даёт себе слово, что больше никогда и ни за что не спустится в бездну. Боль от кусающегося холода несопоставима с испытанной им под землёй — с поразительным упорством Тарталья пробирается сквозь непроходимые лесные дебри. Жёлтые глаза неутомимо следуют по пятам, хозяева их ждут, когда крупный зверь, когда рыжий зверь выбьется из сил — славная добыча. С каждым шагом Тарталья чувствует, как недоброе предчувствие клубится в центре спазмирующей груди. Не может избавиться от навязчивых воспоминаний, слова Кэйи — он больше его никогда не увидит?.. — эхом отдаются в висках: «Ты никогда не думал о том, что твои родные давным-давно умерли?» На протяжении всего, казалось бы, бесконечного пути, Тарталья мужается и старается убедить себя: он смирился. Он принял, он должен принять новую действительность — спустя годы от их избушки, должно быть, не осталось и брёвнышка. Но слабая, предательская надежда всё же теплится в сердце: что, если в их крае течение времени всё-таки отличалось от подземного?.. Что, если он вдруг… Возможно, он всё-таки сможет… Застать родителей хотя бы глубокими стариками?.. Все его надежды трескаются как наст, стоит только обострённому обонянию учуять слишком знакомый запах. Он судорожно выдыхает, но смрад гниения и разложения пропитывает его дыхательные пути до самых лёгких. Стоит только покинуть лесную чащу, как глазам открывается страшная картина мёртвой, выкорчеванной под корень деревни. Спалённые избы и поломанные заборы, разбросанные вдоль заснеженных троп нетронутые, полуразложившиеся трупы лошадей и собак — и ни одного намёка на человеческое присутствие… — О, нет… Даже в самых страшных кошмарах Тарталья не мог вообразить подобной картины тотальной разрухи и запустения. Его сердце пропускает удар, стоит только взору зацепиться за цепь кровавых следов, что вели в сторону его родного дома. Из-за суровости климата невозможно определить их свежесть — холод «консервирует» и запечатывает всё, сохраняя картину в её первозданном виде и не позволяя определить давность случившегося. Не чувствуя отмёрзших ног и кончиков пальцев, как во сне, пошатываясь и спотыкаясь, Тарталья несётся к добротной избушке на отбише деревне. И только подойдя ближе, понимает: разрушение не обошло стороной и его семью. Ещё на подходе, не доходя десяти шагов до калитки, он замечает взрыхлённый, оледенелый снег неправильного, бледно-красного цвета. Какая волна могла снести их забор, что с таким трудом строили его братья и отец из самых толстых брёвен?.. Тарталья заходится неконтролируемым воем, и волки, что следовали за ним вплоть до выхода из леса, подхватывают его скорбную песнь. Он был готов смириться со смертью от старости, но тогда кому… Кому принадлежит найденная им в снегу откушенная рука?.. Белая ручка, что сохранила красоту голубого рисунка вен, с тонким запястьем и аккуратно подстриженными ноготками, пальцы которых никогда не сталкивались с тяжёлым физическим трудом. — Мама?.. Он падает на колени, не чувствуя рук, начинает как в наваждении рыться среди примятого снега. Ледяные корки царапают кожу, собственная, яркая кровь пятнает белую пелену, но ничего, кроме этой страшной находки, так и не попадается Чайлду на пути. Ничего, как кажется ему на первый взгляд, но чем дольше всматривается он в снег, тем чаще подмечает клоки рыжих волос и много, слишком много коротких, тёмных волосков демонической шерсти… — Но как же?.. — как брошенный всем миром ребёнок Тарталья беспомощно оглядывается среди безжизненного пространства. — Я же… Я ведь… В тот миг он так и не смог понять, где совершил ошибку и в чём была его вина. Тогда он ещё не знал, что под землёй были и другие выходы на поверхность. Те самые участки, которые долгое время были под контролем демонической армии. Легендарная ведьма, что под влиянием дурной крови призвала на свет истребляющее проклятье, не смогла уберечь самое ценное, что ещё оставалось в её жизни. Тогда Тарталья ещё не знал, что во всём этом была только одна вина. Его вина. Ему вдруг становится так холодно, так холодно от осознания: он никого не смог защитить. Если бы только он остался со своей семьёй, если бы только не убежал, возможно… Приди демоны в его дом, то смог бы дать отпор, стоя плечом к плечу с отцом и братьями?.. Следуя за пятнами вмёрзшей крови, Тарталья пробирается через сломанные доски к запорошенному снегом крылечку. Входная дверь их избы всегда была украшена самодельными поделками из рябины, семечек и хвои — трудом совместного, счастливого семейного досуга. Их крепкая и надёжная дверь, что в лютые морозы сохраняла тепло внутри дома, оказывается испещерена глубокими следами когтей. Слегка приоткрытая, она будто бы стыдилась показаться перед Тартальей в таком голом, израненном виде. «Могу ли я теперь оставаться символом защиты?» — скрипела она на морозе, жалуясь на то, что больше не может быть плотно затворённой. За всю свою недолгую жизнь на поверхности Чайлд никогда не видел, чтобы позади двери стояла непроглядная темнота. В их доме, сколько он себя помнил, всегда горела хотя бы одна свеча… После всего увиденного и пережитого, откуда Тарталья находит в себе силы перешагнуть порог? Больше всего на свете он желал обнаружить их избу в запустении. Не переживёт, он не переживёт ту минуту, когда найдёт останки родных — доказательство демонического пиршества. Но стоит только Чайлду заглянуть внутрь, как неожиданный жар опаляет его алые щёки. Он оседает на пол, непривычная слабость подкашивает натренированные, хорошо слаженные ноги. В дальнем уголке избы, у печи, Тарталья в немом изумлении замечает большую птицу, сотканную как будто из лёгких ниточек шёлка. Полупрозрачная, излучающая бледный голубоватый свет, своими широкими крыльями эта магическая голубка обнимала трёх крепко спящих детей. Девочка и двое мальчиков жались бок к боку, согревая друг друга взаимным теплом. Не веря глазам, Тарталья неуклюже подползает ближе и садится ровно в шаге от оберегающего детей заклинания. Каскад противоречивых эмоций сводит его с ума, безмерное счастье, страх и смятение вынуждают Тарталью бездействовать. Какое-то время он так и остаётся сидеть, не может налюбоваться тем, как равномерно вздымаются и опускаются грудки и животики в спокойном дыхании. Где-то на границе сознания Чайлд понимает — это его родственники, его сестричка и братья, но в то же время эти дети… Кажутся ему совершенно чужими. «Это, должно быть, Тоня», — с неожиданным равнодушием думает он, глядя на девочку, что уже была в том возрасте, когда Аякс сбежал из дома. — «А кто из них Тевкр?..» — Тарталья видел младшего брата младенцем и не мог знать, каким тот станет в свои примерно десять лет. Оба мальчика были погодками и слабо отличались друг от друга что ростом, что комплекцией тела. — «Значит, тогда в животе у мамы всё-таки был ещё один мальчик…» «Ещё один генетический уродец», — ледяные мурашки пробирают Чайлда до костей, когда голоса знакомых ведьм эхом отражаются от внутренних стен черепной коробки. Не поддаваясь накатывающим волн ужаса, он не может перестать думать о том, что его братьев с самого рождения невозможно назвать людьми. Нет-нет, об этом никто и никогда не узнает, он не даст, не позволит им развить в себе колдовские зачатки. Тарталья не желает своей крови аналогичной судьбы. И он, как бы то ни было, обязан уважать выбор своей матери. Ведьма «Измарагд» Ева осталась под землёй — здесь, в этой избушке и в окружении любимой семьи жила совершенно другая женщина. Когда-то жила… «Милосердная голубка, что бережёт гнездо», — вспоминаются слова, выгравированные на оловянной табличке. В бездумном желании развеять материнское заклинание, Тарталья протягивает руку и касается крыла птицы. Он оказывается совершенно не готов к пронзительной вспышке неистовой ярости, что как молния пронзает всё его тело. Едва отпрянув, Тарталья не сразу понимает: он весь дрожит от тревоги и страшной усталости. — Мама?.. — выдыхает Чайлд с изумлением. Какая-то нелепая, детская обида колышет душу — почему он не может сломать барьер? Эта голубка служит концентрацией материнской любви и защиты, но он же не чужой? Почему мама защищает его братьев и сестру от него как от какого-то… Демона?.. «Магические потоки в моём теле должны быть родственны маминой магии. В конце концов, это от неё мне передался дар», — рассуждает Чайлд после пары бесполезных и болезненных попыток прикоснуться к эфемерной голубке. Он возвращается к порогу и крепко, насколько это возможно, захлопывает скрипящую дверь. После чего берёт с кроватей несколько одеял и подушек, садится около детей и принимает как можно более удобную позу. Если он хочет пробудить их и развеять защитное заклинание, ему придётся подстроиться и слиться с голубкой воедино. Найти гармонию в потоке волн, некий резонанс, что позволит ему снискать какое-никакое доверие. Не закрывая ставни, накинув на себя несколько тёплых, отцовских вещей, Чайлд кладёт ладони рядом с птицей и закрывает глаза, погружаясь в глубокий сон. Он никогда не был хорош в магии и всегда полагался на физические возможности своего тела. Возможно, ему и правда не следовало пренебрегать ведьминской мудростью, но Тарталья не был бы Тартальей, если бы покорно прислушивался к нравоучениям старших. Это был его выбор: быть развращённым изобилием демонической крови, один глоток которой придавал ему поразительную силу и выносливость. В конце концов, то было во благо ведьм — так считал он, когда под влиянием зелий очередная победа записывалась на его счёт. Его желудок был полон смертельных язв, каждый внутренний орган отравлен грязной, но такой питательной кровью. Потому Чайлд знал: потребуется время, чтобы последний отголосок маминой магии принял его за «своего», за родную кровь для этих детей, что навечно запечатаны в безопасной обители и колыбели. В течение всего периода медитации Тарталья невольно думал: а что будет дальше? Что произойдёт, когда однажды раскроются голубиные крылья, и три пары заспанных, голубых глазок уставятся на него, как на незнакомца? А как жить, как им жить дальше? Как старший брат и как единственная надежда для слабых детей, как может он остаться с ними здесь, посреди вечного снега? Откуда брать еду и огонь, когда уничтожившие деревню демоны не пощадили никого из живых, даже дворовых собак?.. Где найти тёплый кров, как объяснить малюткам, что братья и родители больше никогда не вернутся? Неужели однажды ему придётся рассказать им о демонах и о том, что они едва избежали судьбы быть съеденными заживо?.. В следующий раз, когда Тарталья открыл глаза, от охраняющей малышей голубки осталась последняя тонкая ниточка шёлка. В покосившейся избе стояла полутень, заваленные снегом ставни практически не пропускали блеклого солнечного света. Для него, как и для неспешно просыпающихся детей, магическое забвение заняло один миг. Весь остальной наземный мир прожил ещё десять лет. Более сотни спокойных, полных процветания месяцев, лишённых страха и страданий от набегов демонических пожирателей плоти. Но даже после того, когда Тарталья узнал об этом радостном для человечества времени, его сердце не смогло присоединиться к всеобщему ликованию. Ничто не могло переубедить его, никакие искры в чужих глазах не умалили чувство вины. Тарталья не изменил своего мнения, не перестал считать, что… За всеобщее счастье он уплатил несоразмерную цену.

***

— Сестричка Аякс, когда мы сможем… — девочка, держащая за руки младших братьев, останавливается посреди дороги и виновато понижает голос практически до шёпота. — Когда мы сможем отдохнуть? — Скоро, — этот ответ дети слышат не в первый раз. — Мы обязаны добраться до деревни до первых сумерек, поэтому… — холодный взгляд голубых глаз внушает страх в маленькие сердечки. — Не останавливайтесь. Первый год после пробуждения становится для Тартальи испытанием, сопоставимым с первыми годами обитания под землёй. Разрушенная и мёртвая деревня Морепесок — их родной край — за пролетевшие годы превратилась в промёрзшую белую пустошь. В таком суровом климате никому из посещавших лес людей не пришло в голову заняться восстановительной деятельностью, и уж тем более их вовсе не интересовала старая изба на глухом отшибе. Полная изоляция сыграла Тарталье на руку — никто, даже волки и медведи, иногда забегавшие в дома, не потревожил его длительный сон. Ещё будучи подростком, Чайлд знал о том, что мир не ограничивается их скудным побережьем. Иногда, чаще по праздникам, к ним заезжали купцы из соседних деревень. Тарталья не мог знать о том, стали ли их территориальные соседи жертвами демонических набегов. Но и другого выбора, кроме как отправиться в путь, просто не было: они остро нуждались в человеческой помощи. Помня о людском, простецком нраве, Чайлд не мог отделаться от навязчивых мыслей. Заявись он как есть в чужую избу с просьбой о помощи, что скажут мужики и бабы ему, крепкому и молодому, физически развитому парню? А если прогонят, дав совет заработать на хлеб своими руками? У него не было права на ошибку, не было времени таскать своих родных по холоду с пустыми желудками. Потому свой новый облик Тарталья считал ироничными проделками судьбы. Простая магия сокрыла ширину его плеч и визуально увеличила бёдра, а длинные и густые волосы подчеркнули узкие и миловидные черты лица. «С таким внешним видом я бы точно поступил в ведьминскую школу», — насмехался над собой Чайлд, рассматривая новый облик в обломке подтаявшего льда. В тот день, когда уставшие после долгой дороги путники постучались в двери чужого дома, Тарталья понял — его уловка сработала. Ведь что может быть трогательнее, чем молодая, уставшая девушка в окружении печальных малышей? Бедная, как только с такими тонкими запястьями она пробиралась сквозь корявые ветви и оледенелые сугробы? — Так вы их старшая сестра? — семья, принявшая их, отличалась удивительным радушием. — А где же ваши… — Я прошу вас… — Тарталья наскоро кладёт ладонь на плечо женщины, не позволяя ей задать вслух интересующий вопрос. — Не при детях, я пока не готова… Посвящать их в этот кошмар. Хозяева дома понимающе кивают — в недалёком прошлом пожиратели человеческой плоти не обошли стороной и их деревушку. И всё же, что-то смущало их в поведении этой юной особы. Был ли то непроницаемый взгляд, лишённый бликов, или напускная, кажущаяся неискренней заботливость? И каждый дом, в последствии принимавший несчастных путников, не оставлял без внимания странную, невидимую стену между ближайшими родственниками. Эти люди, не ведая того, оказывались правы в своих наблюдениях. Мечты Тартальи о возвращении в деревню, к семье и повседневной жизни, разбились о новую, жестокую реальность — он не был готов вернуться в дом, где никто больше не ждал его возвращения. Скирк как наставница не заменила ему мать, недолюбленный и одичавший, Тарталья сам остро нуждался в ласке и заботе. Он никак не ожидал ответственности, что разом свалится на его неподготовленные плечи. Годы разлуки закономерно превратили их в чужих друг для друга, но убедить неразумных детей в существовании старшей сестры, на счастье Тартальи, не составило особого труда. Долгий сон под воздействием защитного заклинания сказался на памяти детей, и Чайлд бессовестно пользовался каждой подобной лазейкой. Ему пришлось заново учиться любить этих детей — одной родственной крови оказалось недостаточно. Откуда, скажите на милость, он мог взять здоровую модель поведения для их воспитания? Долгое время в период скитаний Тарталья попросту не замечал, как отталкивает детей своей отрешённостью и скупостью на чувства. Но разве Скирк поступала не так же? И разве под её началом он вырос… Плохим человеком?.. Но каждый день, каждую ночь Тарталья всё больше убеждался — он действительно отвратительная, никудышная и проклятая личность. На правах «старшей» он отвечал за очередной ночлег и делёжку добытой пищи, но бродяжничество без цели в условиях сурового климата не могло положительно сказываться на всём их маленьком отряде. И каждый раз, укладывая детей спать в чужие кровати и на чужие простыни, он задавался одним мучительным и стыдливым вопросом: «Почему я ничего не чувствую?» Не чувствует ни любви, ни хотя бы капли привязанности — он тащит на себе этих малышей лишь потому, что их всех объединяют рыжие волосы, бледная кожа да голубые глаза. И долг. Долг перед самим собой: давай же, заботься о них, ты ведь так хотел вернуться домой! Возможно, будь у него другой старший пример перед глазами, он мог бы стать хорошим наставником. Но пока что при виде спокойно спящих детей, его собственный внутренний ребёнок крикливо возмущался: «Чем я отличаюсь от них? Я тоже хочу, чтобы обо мне так заботились! Почему я должен быть для них "родителем"? Я сам, я тоже хочу понежиться под маминым крылом!» В какой-то момент Тарталья приходит к выводу, что так продолжаться больше не может. Возможно из-за неоправдавшихся ожиданий от возвращения в деревню, или же испугавшись ответственности, в конце концов он принимает решение избавиться от хомута на шее — от собственных родственников. В условиях «вечных скитаний» ему никогда не стать для детей «любимой и хорошей сестричкой». От случайных людей он узнаёт, что в Столице есть место, где им может быть лучше. Славный дом, воспитанники которого получают шанс на образование и какую-то реализацию во взрослой жизни. Тарталья был уверен — то было его наивысшее проявление любви к малышам. Эмоциональный калека, он часто думал, какими ещё способами завоевать их расположение к себе, как наладить контакт с этими пугливыми лисятами. Он привык к тому, что хорошее отношение к себе необходимо заслужить, а бесполезные и слабые люди не достойны этой награды. Руководствуясь полученным опытом, Чайлд знал наверняка: если допустит ошибку, если хотя бы раз не найдёт для них безопасного места, то будет лишён детской любви, потеряет авторитет и уважение. Ему не хватало эмоционального интеллекта, чтобы осознать — он больше не в подземном мире, и не обязан доказывать свою полезность только действиями. Не понимал, что таким крохам даже в голодную пору хватило бы его — её — одной ласковой улыбки. Простого, такого редкого поглаживания по голове перед сном… Тоня, Тевкр и Антон могли не помнить, что когда-то у них была, помимо старших братьев, ещё и старшая сестра. Но её внешность развеивала все сомнения, а поведение… Быть может, что-то сильно тревожит её в центре груди? Что-то, из-за чего так сильно осунулось лицо… Они любили сестричку Аякс за её неуклюжие попытки любить их. Чистые, благодарные сердца… Разве заслуживают они жизни в Доме Очага? В приюте?.. Откровенно говоря, не только искренняя забота о детях побудила Чайлда взять курс по направлению в Столицу. В редкие, но отличающиеся особым спокойствием моменты, когда каждый ребёнок был досыта накормлен и обогрет, после всего пережитого Тарталья не без стыда ощущал… Скуку. Всё чаще перед сном он вспоминал ночи, прожитые под землёй — не приснилась ли ему эта невероятная жизнь? Тарталья не предполагал, что дух хаоса не оставит его грудь — он мечтал снова взять оружие в руки. Почувствовать тяжесть металла, услышать звонкую песнь скрещённых клинков… Сладкие звуки криков, когда жертва захлёбывается в предсмертной агонии… Если предположить, что Тоня, Тевкр и Антон успешно приживутся в приюте, он ведь сможет оставить их и никогда не вернуться? «Тогда бы я без угрызений совести отправился на поиски достойного противника», — низменно рассуждал он в тщетных попытках оправдаться. — «Может, мне лучше вернуться под землю? Там я знаю своё место. Я знаю, что пригожусь…» «И кому же ты там нужен?» — ехидно переспрашивал Чайлд, чтобы причинить самому себе как можно больше боли. — «Ведьминскому шабашу? Сурталоги? Или, быть может…» По прибытии в Столицу он убедился в правильности принятого решения: оставить детей на попечительство Дома Очага. В конце концов, этим приютом негласно руководила его основательница — королева Рейндоттир. Рейндоттир… Почему Тарталье кажется, будто он когда-то слышал это необыкновенное имя? И в это раз его уловка сработала. Безродная, юная сирота, без дома и поддержки крепкого мужского плеча, каких сил ей, должно быть, стоило тащить в зубах сразу троих детей! — Было бы у меня чуть больше сил, я никогда бы не оставила… — на формальном собеседовании Тарталья вёл себя откровенно жалко. Его проступившие слёзы, однако, смогли убедить руководящих в искренности этого безысходного поступка. Неправильного поступка, но позорный эгоизм и страх ответственности не позволяют ему осознать ошибку. В последний раз глядя в три пары печальных, понимающих глаз, Чайлд старался не думать о том, с какой неистовой яростью он когда-то желал очнуться дома. А теперь, что же он делает?.. Зачем отказывается от семьи, ради которой не позволял себе умирать от демонических зубов и когтей?.. Уже через сутки, с абсолютно пустой головой на плечах, в непривычном одиночестве Тарталья добрался до самой окраины Столицы. Его тупой, ничего не видящий взгляд широко раскрытых глаз бессмысленно вёл тело по грязным, извилистым тропам. Свободный как ветер, но с очернённой душой и разбитой моралью, Чайлд оборачивается, чтобы в последний раз взглянуть на город-убежище его родной крови. Сердце пропускает удар, когда вдалеке некая чёрная полоса разделяет напополам серое небо. Густые клубы смолянистого дыма поднимаются с земли, скрывая алые, прожорливые языки стремительно распространяющегося пламени. Будучи в шоке, Тарталья не сразу узнаёт крыши соседних домов, что окружают горящее здание. — Это… Какая-то шутка? — он смеётся легко, как помешанный, и делает шаг вперёд, падая на колени в толщу подтаявшего снега. Открывает рот, но ни один членораздельный звук так и не рождается в глотке. Чайлд пытается ползти, ледяная дрожь пробирает тело. Разве могут Боги быть так жестоки к нему, лжецу и предателю собственной семьи? Едва сбросив оковы изумления, Тарталья со всех ног пускается обратно, по пути прямо в сердце разъярённого пламени. В глубокой ночи, не чувствуя ничего, кроме горящих в груди лёгких, он добирается до центральной площади. Изъеденный тревогой, среди толпы голосящего народа Тарталья не может разглядеть три рыженькие макушки. С не девичьей силой расталкивает зевак, но дежурившие по периметру королевские рыцари не позволяют ему пробраться вглубь оцепленной территории. До самого рассвета Чайлд был вынужден обречённо смотреть на догорающие стены и крышу, рушащуюся под собственной тяжестью. Ему казалось: подуй сейчас ветерок, и его телесная оболочка с лёгкостью упадёт на землю. Он пожрал себя изнутри, целиком и без остатка — зачем? Бессердечный, эгоистичный ублюдок, зачем он обрёк на гибель невинных детей, которых однажды уберегла от смерти их собственная мать? — На улице холодно. Пройдёмте внутрь, я предложу вам чего-нибудь сытного. Боковым зрением Тарталья уже видел эту девушку, которая ходила между сердобольными людьми и с мягкой настойчивостью убеждала их переждать ночь в таверне. — Я не… — у него не было желания общаться с местными. С неохотой Чайлд поднимает глаза, и тут же сталкивается с не менее изумлённым взглядом. Это лицо он видел достаточно раз, чтобы узнать его владельца даже в женском обличии. Удивительно, но этот факт работал в обе стороны. — Не смогу вам отказать. Тарталья замечает, как из колонны дежуривших рыцарей выходит некий мужчина. Вид его брони и тяжесть походки без слов выдают в нём командующего отрядами. — Доброе утро… Если его можно таковым назвать, — мужчина бегло кивает Тарталье, и сразу же переключает внимание на девушку. — У нас остались ещё супы, Кэйя? Что-нибудь из горячего? — этот человек старается выглядеть образцом чести и морали. — Моим людям необходимо возобновить силы. — На втором этаже таверны все столы в твоём распоряжении, братец, — это обращение из уст Кэйи вводит Тарталью в замешательство. Когда это чистокровный принц Каэнри’аха успел обзавестись роднёй на поверхности? И какая причина приказала ему покинуть родной край?.. — Прости, все столы, кроме одного. Он для моей близкой подруги. «Братец» Кэйи награждает Чайлда новым, оценивающим взглядом. — Моё имя Аякс, — Тарталья рефлекторно подаёт ладонь мужчине, чтобы тот со всей галантностью легко прикоснулся губами к её тыльной стороне. — Благодарю за приглашение, — его голос предательски дрожит, — только прошу вас, пожалуйста, сперва… Могу ли я попасть внутрь? — В Дом Очага? — Дилюк — главнокомандующий операцией рыцарь — никак не мог поддержать эту сумасбродную идею. — К сожалению, это невозможно. Ваша жизнь сейчас в безопасности и прошу, не заставляйте нас спасать и её тоже. В приюте находятся ваши родные? — спокойно, с поразительной уверенностью спрашивает он. — Да… — после недолгого молчания Чайлд издаёт булькающий звук. — Мои братья и сестра, — он резко вздёргивает подбородок и награждает рыцаря бешеным взглядом остекленелых глаз. — Я оставила их там, я думала… Так будет, должно было быть лучше… «Лучше для кого? Не для тебя ли, Чайлд?» — мучает он сам себя провокационными вопросами. — «Почему Кэйя здесь? Не потому ли, что всё изменилось?» — как бы то ни было, Тарталья позволяет брату и «сестре» проводить себя до таверны. — «Тебе дали шанс снова обрести семью, а ты? Их смерть — твоя вина!» Их смерть — только твоя вина!