Ведьмин час

Их смерть никогда не будет его виной. Чтобы искупить грех, он положит ради них свою жизнь, но ни за что не допустит, чтобы три маленьких черепка плавали в луже собственной крови. Тишину молочной пустоты нарушают двое фигур — отступающая и нападающая. В иллюзорном мире сновидения Чайлд мог быть лишён что лука, что другого оружия, но ничто не могло отобрать данность — его хвалёную силу. — Почему ты ведёшь себя, ведьма, словно дикарка? — равномерный стук копытец слышится каждый раз, стоит только Мораксу сделать очередной шаг назад. С лёгкой улыбкой, такой, с которой мать любяще смотрит на неразумное дитя, он позволяет Чайлду наносить по себе ожесточённые удары. В грудь, живот или плечи — Тарталья пользуется любой возможностью выместить на демоне пожар неконтролируемой злобы. Его тяжёлое, загнанное дыхание ласкает Мораксу слух, капли настоящего пота непривлекательно текут вдоль раскрасневшихся щёк. И хотя одеяние Лорда больше не имело рыцарского нагрудника, в своей стремительной атаке Чайлд стирает костяшки кулаков до следов крови. С таким же успехом он мог бить камень: его отточенные временем движения не причиняют врагу никакого существенного вреда или боли. — Мне думалось, у нас шёл диалог. Так стоит ли прерывать речи ненужным насилием? Тарталья не ведётся на провокацию — ничто не может отвлечь его от цели, избранной для уничтожения. И только в голове не смолкает бешеный лай: «Заткнись! Закрой свою поганую пасть!» Это было бы слишком глупо — тратить дыхание для выкрикивания подобных, ни на что не влияющих слов. Он не верил демону, что призывал его продолжить переговоры. Что может объединять их, кроме момента столкновения на поле битвы? Тарталья не был трусом и с радостью ударил первым, потому что знал: драка неизбежна. И всё же, Чайлд не может не замечать, с каким хладнокровием Моракс принимает и терпит каждый удар. Скрестив золотые ладони за спиной, он позволяет себе только отступать, не трогая обидчика и пальцем — в чём причина? Не слишком ли Демонический Лорд самоуверен, раз считает, что во сне Тарталья не представляет угрозы? — Мне не о чем говорить с проигравшим, — лишь стоит Мораксу взмахнуть хвостом, как Тарталья тут же отпрыгивает на два шага, получая возможность перевести дыхание. — Столько ненужных хитростей, а что толку? Я не повторяю дважды, но для вас, «господин Чжун Ли», сделаю исключение, — Чайлд легко поправляет края задравшегося платья и отбрасывает длину волос себе за спину. — Вы, демоны, подыхаете все одинаково. Тарталье кажется, что его слова отчасти задевают скупую на эмоции демоническую душу. В янтарных глазах Дракона, однажды уже позорно сбежавшего с поля битвы, мелькают недобрые искры. Но даже в этот миг Демонический Бог, что не сумел уберечь свой народ от тотального уничтожения, сохраняет ужасающее спокойствие. — Прошу прощения, что перебиваю браваду этой ведьмы, но у меня есть, что возразить, — Моракс слегка склоняет голову, чтобы ни одна лишняя тень не скрывала его лица от глаз Тартальи. — В последние годы, однако… Одинаково «подыхают» только ведьмы. Он улыбается. На голову Тартальи будто выливают ушат ледяной воды, когда перед глазами вспышкой проносятся картины сотен костров Инквизиции. А сколько несчастных, если верить словам Дилюка, было замучено в темницах королевского замка?.. Он чувствует, как непроизвольно вытягивается лицо, и как по шее и выше начинают расползаться красные, горячечные пятна. — Что же вы так сразу закрыли свой рот, «госпожа» ведьма? Нечего сказать? — даже будучи «побеждённым» раз, Моракс продолжает вести себя со статью победителя. Несмотря на получеловеческое обличие, его поведением определённо руководила «звериная» сторона. Он не замечает, как трясёт отсутствующей гривой в ожидании ответа. Жадно сглатывает полный рот слюны, и движение у основания горла не могло не привлечь внимание Чайлда. — Животное, — грубо сплёвывает он, покрываясь мурашками отвращения. — Я искренне желаю, чтобы следующий кусок плоти застрял в твоей поганой глотке. — Твоё беспокойство о моём аппетите не может не льстить, — Моракс мягко щурит глаза и, не разрывая замка ладоней за спиной, сильнее выпячивает беззащитную грудь. Создаётся впечатление, что это могущественное существо с минуты на минуту замурлычет как ласковая кошка. — Однако, — напускная миловидность рушится в мгновение ока, стоит только демону приподнять губу и явить на свет хищные клыки. — Хочу уведомить тебя о том, что следующий кусок плоти с лёгкостью проскользнёт в мою «поганую глотку». Будет проглочен с превеликим аппетитом, а перед этим обильно смочен слюной и разжёван… Кусочек от тебя, Чайлд Тарталья, — демонический, грудной смешок сотрясает белую материю пространства. — Быть может, ты что-то хочешь мне предложить? Руку я уже пробовал, — он демонстративно облизывает губы, проходясь раздвоенным кончиком языка по каждому клыку. — Стало быть, ногу? Или в наличии есть что посытнее да помясистее? Тарталья чувствует, как стойкий комок тошноты сдавливает горло. Где-то на краю сознания он осознаёт, что Демонический Бог специально использует эти отвратительные слова, чтобы окончательно убить его боевой запал и сломить остатки рассудка. Следующие слова из демонической пасти удачно тревожат застарелую, но никогда не заживающую рану: — Ты очень вкусный, Тарталья, — мокрое причмокивание заставляет Чайлда крепче сжать кулаки. — Намного вкуснее, чем твоя наставница. Но возможно, я просто не успел её распробовать? — Моракс не двигается с места, стоит только ведьме угрожающе шагнуть в его сторону. — Даю честное слово: с тобой и впредь я не повторю такой грубой ошибки. — У всех демонических правителей язык без костей? — задаётся вопросом Чайлд, не сводя глаз с покачивающейся пышной кисточки. — Теперь я понимаю, почему Королева не смогла отказать тебе в службе. — Королева?.. Много ли ты знаешь о вашей Королеве? — Моракс доволен тем, что Тарталья теряет своё воодушевление. — Это может быть не очевидно, но у нас с госпожой Рейндоттир много общего. Например, забота о народе, — он разводит руки в стороны, из-за ширины плеч принимая ещё более угрожающий вид. — К слову, эту нашу встречу я устроил с ещё одной целью. В ожидании наихудшего Тарталья напрягает каждую мышцу, становясь похожим на плотно сжатую пружину. — Как могу я не отблагодарить эту ведьму за пробуждение демонического рода? За слом моих вековых оков… — с высоты своего роста Моракс способен держать фигуру Тартальи во всём поле зрения. Нахмурившиеся брови и колкий взгляд становятся очевидной реакцией на бредовые слова. Но Демонический Бог терпелив: это так забавно, когда Чайлд не понимает. — Я умею ценить доброту. — Тебе не заговорить мне зубы, — Тарталья морщится, немного сгибает колени и принимает боевую стойку. Он не замечает за собой, как рефлекторно дёргаются перенапряжённые веки. — Достаточно разговоров. Либо мы сражаемся, либо… — Либо что, Чайлд? — перебивает Моракс. В раздумьях о том, как вывести ведьму на нужную тему, он плавно переступает с копытца на копытце. — За готовностью ринуться в бой ты забываешься, — он небрежно отряхивает свой наряд в тех местах, куда минутами ранее были нанесены ожесточённые удары. — Всё считаешь, что обладаешь той же силой, что и под землёй? — Тарталья вынужден отступить, стоит только недобрым искрам исказить змеиные зрачки глаз. — Вырядился в женские тряпки и решил, что можешь поставить себя в один ряд с ведьмами Шабаша? С Сурталоги? Но постой, кто из твоих любимых ведьм был с тобой до конца откровенен? Тарталья напрягает кулаки с такой силой, что на тыльных сторонах проступают набухшие вены. Тяжёлый, полный угрозы взгляд исподлобья становится Мораксу ответом на все заданные вопросы. — Конечно, им стоило держать твой рассудок в узде. Узнай, что своим падением ты обрёк несчастных женщин на смерть… — Что ты сказал? Лёгкая улыбка не сходит с уст Демонического Бога даже после того, как лопается его нижняя губа, орошая подбородок брызгами золотой крови. Кипящая кровь помогает Тарталье в одном стремительном прыжке достичь ненавистного лица, ухватиться за рог и нанести удар с неслыханной дерзостью. — Ха-ха, — бархатное мурлыканье сотрясает демоническую глотку, когда демон с небрежностью вытирает грязный подбородок подушечкой большого пальца. — Вот, значит, как ты выражаешь своё удивление? Какая чудовищная невоспитанность. Великодушие Драконьего Лорда не знает границ, но Тарталья не подозревает, что является единственным существом, которому позволены подобные выходки. В невидимых, нависших над головой когтях ведьма была не более, чем загнанной мышкой. На правах Охотника Моракс мог не церемониться с жертвой, однако всё взаимодействие с Чайлдом, от первой встречи и до сих пор… Доставляло ему специфического, необъяснимого рода удовольствие. Он продолжает говорить: — Эта высокомерная, полная эгоизма ведьма никогда не задумывалась о том, что её просто использовали? Воспитывали и растили лишь для того, чтобы однажды она приступила к искуплению своего греха? — Я… — теперь, когда Моракс снова повторяет одни и те же слова, Тарталья вынужден прислушаться. — Это неправда, — его уверенный, полный искренней веры тон становится причиной очередной демонической насмешки. — Я никак не могу быть причиной таких глобальных процессов, — червь сомнения в своей же речи прогрызает в душе противно ноющую дырку. — По сравнению с подземным миром, с Шабашом я… Всего лишь маленький червь. Это признание даётся Чайлду с трудом. Возможно, вплоть до сегодняшнего дня он никогда не ставил под сомнение свою хвалёную силу. Гордыня не позволяла ему унижать достоинство, и даже в самой патовой ситуации Тарталья стремился казаться большее и опаснее, чем есть на самом деле. — Червь? — это неожиданное сравнение по-настоящему удивляет Моракса. — Эта ведьма может обзывать себя как угодно, но ей не убежать от ответственности за гибель своей семьи. Лицо Тартальи искажает болезненная судорога. Он выдыхает и открывает рот, чтобы возразить, но страшный спазм сдавливает пересохшую в мгновение глотку. — Лжёшь, — свистящий звук вместо членораздельной речи не придаёт Чайлду вид воина. — Не трогай мою семью, демоническая падаль. В окружающей белой пустоте Моракс отчётливо слышит скачущий ритм встревоженного ведьминского сердца. Это так забавно: видеть, как Тарталья ломается. Как частое моргание выдаёт его смятение, а участившееся дыхание готовит тело к новому этапу противостояния. Он всё ещё сопротивляется, отказывается принять слова врага за действительность. Но и опровергнуть эту очевидную ложь… Не предоставляется возможностей. «Моё падение… Да как падение маленького ребёнка могло разбудить целый город с Богом в придачу?» — мысли в голове Тартальи хаотично сталкиваются, налезая одна на другую в жалких попытках отыскать взаимосвязь. — «Но я никогда не спрашивал ни Скирк, ни Сурталоги, чем обусловлен новый виток войны после длительного затишья…» — Моракс был прав — кто из ведьм стал бы с ним откровенничать? — «Я жил с войной как с данностью подземного мира. Не может быть, чтобы всё из-за меня… Всё началось… Из-за меня?» Тарталья не в силах принять масштабность той правды, что сваливается на его плечи не по своей воле. Невольно он вспоминает каждую тренировку, каждый безжалостный день, когда наставница заставляла его из раза в раз подниматься со стёртых в кровь колен. Чайлд не может отрицать, что использовал весь перенятый опыт для защиты ведьминской границы. И та ночь, когда Скирк озвучила условие для возвращения домой… Что это значит? Неужели никто и никогда не верил, что он на самом деле способен истребить всех демонов? Не может такого быть, чтобы его использовали как ресурс! Как человека, что однажды смертью расплатится за ошибку?.. «Ты не человек», — с жестокостью напоминает Чайлд сам себе. — «Дурная наследственность, плохая кровь… Шабаш знал о моей причастности к беде с самого начала?..» Тарталья не может поверить, что все эти годы его растили на убой. Если он виноват, если жизнь его по сравнению с жизнями женщин ничего не стоила… Почему тогда наставница расплатилась вместо него? — С большой силой приходит большая ответственность, — голос Демонического Бога звучит покровительственно, будто он и был всегда наставником Чайлда. — Ты ведь знаешь, как на самом деле умерли твои родители и братья? — Тарталья дёргается, как от удара, а белая пустота вокруг кажется ему заснеженными улицами разрушенной деревни. — Когда ты расскажешь детям о том, что демонический род нашёл способ отомстить ведьме за тысячи отнятых жизней? Впервые за всё время нахождения в ловушке сновидения в голубых глазах отражается неподдельный страх. Тот факт, что Демонический Бог знает о его жизни достаточно, заставляет Тарталью чувствовать досаду, неприятную до сильной колики в животе и сердце. Он понимает, что демон не случайно упомянул детей в своей речи. Ту главную ценность, ради которой Чайлд прошёл длительный путь переосмысления… Моракс замолкает, с любопытством наклоняет голову в ожидании встречной реакции. Тарталья мог считать себя личностью многогранной и сложной, но Драконий лорд в какой-то степени легко понимает мотивацию ведьмы. Это знание помогает демону бить в уязвимость. До чего прекрасно было искажённое лицо при виде трёх всплывших черепков. Как Демонический Бог и древний правитель, Моракс всем сердцем ратует за процветание своего народа. За царствующий порядок, где слабый подчиняется сильному, а сильный защищает слабого; за то, чтобы каждая мать вне зависимости от количества хвостов, копыт, лап или крыльев имела доступ к свежему мясу и крови. Гибель каждого демона воспринималась им как личная трагедия, и стоит ли говорить о гнойной ране, что осталась в Драконьей душе после сокрушительного поражения? Но теперь, когда рана зализана, когда тёмная магия мимикрии и маскировки доведена до совершенства, вопрос о триумфальном воскрешении демонического народа стал всего лишь вопросом времени. Стоило ли говорить о том, что для Тартальи таким «народом», нуждающемся в защите сильного и наличии пропитания, были его родные братья и сестра? И если эта ведьма не щадила даже щенят, то, справедливости ради… — Как главному Охотнику, мне не составит труда предоставить доказательства того, что рыжина детских волос — не простая, досадная случайность, — Моракс поднимает ладонь, и три крохотных камешка, напоминающие маленькие головы, начинают кружиться меж кончиков золотых пальцев. — Зачем мне ждать того дня, когда мальчики вырастут в убийц моих мирных жителей? — в тяжёлом, грудном голосе звучат громовые раскаты враждебности. — Зачем ждать ночи, когда девочка передаст своим сыновьям поломанную наследственность? «Эта изворотливая тварь знает о нас слишком много», — и пугает то, что сестрица Аякс никак не сможет защитить воспитанников Церкви от карающего слова гостя их Королевы. Нежданное появление Демонического Бога рушит Чайлду все с трудом выстроенные планы на ближайшую жизнь. Даже если удастся улизнуть тайком, Тарталья не хочет подвергать детей очередным бессмысленным скитаниям. Почему, почему сейчас?.. Он уже поступился гордыней, уже подавил жажду сражений и стал послушной сестрой всем обездоленным. Всё ради того, чтобы Тевкр, Антон и Тоня научились писать и читать, петь, рисовать и вязать… Если бы только они могли вырасти в безопасности и любви, если бы только получили шанс учиться и работать… Тарталья был готов отдать всё, чтобы его кровь прожила достойную, простую человеческую жизнь. Как того хотела их мама… Угроза, нависшая над их рыжими головами, ощущается неприятным покалыванием мурашек. Стоит только демону сжать ладонь, как три камешка разлетаются по сторонам пыльными осколками. Заложник ситуации, что должен поставить на кон Чайлд для безоговорочной победы?.. — Всё, на что способен демонический правитель — это шантаж? — Тарталья скрещивает руки на груди и вздёргивает нос, но показательная самоуверенность не трогает проницательного Бога. — Вовлёк меня в сон, чтобы что? Зачем показываешь, как много обо мне знаешь? Так ли теперь важно, кто начал уже окончившуюся войну? — каждый наивный вопрос приподнимает уголки демонических губ. — А если в твои грандиозные планы входит воскрешение конфликта… Уж если ты нашёл меня среди людей, не проще ли было ударить исподтишка? — Нашёл? — демон опускает подбородок, отчего взгляд его становится ещё более пронзительным. — Находят то, что однажды потеряли… Будучи встревоженным собственными вопросами, Тарталья не успевает отреагировать: в белой глуши чёрная тень накрывает его с головой, и огромная, гладкая, как драгоценный камень, ладонь стискивает его щёки до хруста в челюстных суставах. — Я же не терял тебя? — вторая ладонь ложится на шею, тактильное ощущение бешеной пульсации подстёгивает Моракса продолжать говорить: — Я изначально не собирался тебя отпускать. Тарталья знает, что смерть во сне не будет означать гибель в реальной жизни. И всё же, животные инстинкты неосознанно руководят телом: не думая, он хватается обеими ладонями за держащую его шею руку. Пытается вонзить ногти, но гладкое золото не даёт оставить ни один след-полумесяц. В яростных попытках освободиться Чайлд не замечает, что демонические руки не душат — всего лишь крепко придерживают, вынуждая оставаться на месте. — Зачем я рассказал о твоей причастности к войне? О твоей вине и ответственности за человеческие смерти? — Моракс склоняется ещё ниже, так, чтобы ничто не могло помешать их контакту глаза в глаза. Зловонное, трупное дыхание опаляет щёки Тартальи, и несколько рефлекторных слезинок тут же стекают вдоль щёк, сталкиваясь с твёрдостью демонических пальцев. С семи сочащихся кровью витиеватых рогов на лицо ведьмы падают капли настоящего золота. — Зачем сказал, что знаю о грязной крови остатков твоей родни? Разве не очевидно? Тарталья закашливается, злость на собственную беспечность наполняет руки былой, утерянной силой. Он не перестаёт сдавливать запястья Моракса даже тогда, когда чувствует под пальцами растекающуюся паутинку трещин. Ноющая боль в каменных руках воспринимается Богом как нечто должное. Такая мелочь не может послужить причиной освобождения из цепких демонических когтей. — Я хочу, чтобы отныне каждый новых восход ты встречал с безмерным чувством вины, — в тонких, змеиных зрачках невозможно увидеть отражение ошеломлённой ведьмы. Молочная пустота сотрясается с каждым ударом тонкого хвоста об невидимый пол. — Чтобы вечные страдания и сожаления никогда не отпускали твою героическую душу, — нечеловечески горячие пальцы смыкаются на щеках Чайлда сильнее, оставляя на нежной, бледной коже термические ожоги. — Чтобы от страха и беспокойства твой сон никогда не был глубок и спокоен. — Если бы только вы не жрали людей… — пыхтит Чайлд в попытке извернуться и сомкнуть челюсти на держащей его ладони. — Если бы я отправил тебя на костёр только за цвет волос, разве не было ли это слишком скучно? — два пальца находят на шее набухшие артерии, близость тёплой, ведьминской крови будоражит демонические чувства. — Если бы отправил в темницу, а после насладился запытанным трупом, как поступал с десятками подобных тебе? Нет, — очередной дурно пахнущий выдох вынуждает Чайлд зажмурить глаза. Он тут же чувствует, как что-то тонкое и сильное легко убирает чёлку со лба, оставляя на коже холодящий, мокрый след. Его трепещущее тело передёргивает в отвращении. Язык. — Месть за страдания моего народа не должна быть быстротечной. Что принесёт мне твоя скоропостижная смерть? Несмотря на участившееся дыхание и неуправляемую кисточку хвоста, голос Демонического Бога отличается поразительной холодностью. Монотонность речи позволяет Тарталье не пропустить, принять к сведению каждое сказанное слово. — Я выставляю тебе счёт, и ты не сможешь избежать оплаты долга, — тёмная, демоническая энергия сгущается вокруг вцепившейся друг в друга пары. Тарталье начинает казаться, что всё его тело — не более, чем обломок неподъёмного гранита. Дыхание уряжается, миазмы и падальная вонь вынуждают голубые глаза закатиться. — Тебе не хватит ни тела, ни души, чтобы расплатиться за каждую отнятую демоническую жизнь. «Лицемерный ублюдок!» — Демонический Бог, безусловно, нашёл главного виновника в страданиях и гибели своего народа. Но кто тогда отомстит этому «народу», что изувечил, разбил сердца сотен человеческих семей?.. Каким образом должен прерваться этот порочный круг? — Так давай я расплачусь поединком, — Тарталья упирается ладонями в попытках оттолкнуться и выбраться из цепкой хватки. Чувствует, как мир на секунду содрогается, и он отскакивает на несколько шагов назад. Тяжело дышит, не осознавая — ему позволили стать свободным. Но все мысли о победоносном освобождении прерывает ощущение чего-то мокрого и густого на губах. В тот момент, когда демонический язык хотел убрать с ведьминского лица очередную прядку, Тарталья дёрнул головой. Он не заметил, не запомнил момента, когда упругий мышечный орган широко мазнул по подбородку и губам. Мерзость. — Поединком? — Моракс холодно наблюдает за тем, как Чайлд с остервенением вытирает запятнанный рот. — Почему ты решил, что в праве ставить условия? И разве я уже не озвучил цену? Лицо ведьмы искажает странная эмоция. Душа и тело — разве это была не метафора? — Для чего?.. — невольно срывается с до сих пор невысохших губ. Грудь Тартальи схватывает в отвращении, не давая выговорить всю фразу целиком: «Для чего тебе «душа» и «тело»?» — Для чего? Чтобы унизить, — Моракс снова прячет руки за спину, сцепляя пальцы в крепкий, монолитный замок. Он привычно потряхивает несуществующей гривой, и золотые брызги с огромных рогов хаотично разлетаются в стороны. — Я повторюсь: твоя быстрая смерть, даже с последующим вкушением плоти, не утолит мою жажду справедливости, — в громовых, торжественных раскатах голоса Тарталья не чувствует своего сердцебиения. — Совсем другое — обречь тебя на жизнь в постоянном страхе. В конце концов, не его ли чувствовали демоницы, отправляя своих отпрысков играться посреди наших пустошей? — Страх, отчаяние — это всё, чем ты хочешь отравить мою «душу»? — Чайлд скрещивает руки на груди и вздёргивает нос, молча благодаря длину платья за возможность сокрыть позорную нервную дрожь. — Если не собираешься есть, то что насчёт «тела»? Это воинственное простодушие не может не позабавить Божество. — Не собираюсь есть в ближайшее время, — любезно поправляет его демон. — И ты действительно считаешь, что мне необходимо расписывать в красках то, как эта ведьма лишится всякой чести и достоинства? Тарталья опускает руки, до боли в мышцах напрягает горделиво расправленные плечи. Он поворачивает голову в сторону, только глаза не выпускают тёмный силуэт из обозримого поля. Нелепая смесь чувств из отрицания, неверия и ненависти вынуждает вытянуться лицо, под бледной кожей отчётливо проступают каменные скулы. Тарталья замирает в ступоре, слова достигают ушей, но осознание их приходит с опозданием. Подчинить его эмоции и чувства, тело и разум — этот проигравший однажды демонический правитель возжелал сделать из него абсолютную слугу. Чтобы ведьминская кровь, ведьминские кости и мышцы больше не принадлежали своей хозяйке. — Даже так? — яркость неожиданной улыбки заставляет Моракса сделать шаг навстречу развеселившейся ведьме. — Какие ещё извращения предпочитает хвалёный Демонический Бог, кроме как трахать свою будущую еду? — А знаешь, что? Давай! — Моракс не успевает раскрыть пасть, как ведьма резко вздёргивает руки. — Хочешь получить меня сейчас? Да пожалуйста! Не оборачиваясь, Тарталья двигается маленькими прыжками назад, в противовес словам увеличивая дистанцию. Помня об иллюзорности бытия, он выставляет ладони назад и тут же нащупывает в пустоте невидимое «сиденье». Садится, под неотрывным взглядом ошарашенных янтарных глаз опирается всем корпусом на «спинку». Шелест юбок ласкает слух, стоит только ведьме развратно раздвинуть сомкнутые колени. Ладони стекают вдоль бёдер, собирая за собой складки тяжёлого подола. Вызывающий вид обнажившихся лодыжек неожиданно кажется Драконьему лорду чем-то… Неправильным? Это вульгарное, несвойственное поведение сбивает Моракса с толку, заставляя уступить позицию ведущего в их каверзном разговоре. Он тяжело сглатывает, биение кисточки об пол совпадает с участившимся биением сердца. То была первая, неконтролируемая реакция на такое щедрое предложение, спустя несколько секунду демон возвращает себе привычное хладнокровие. Веки дёргаются, крупная складка между бровями не сходит с его оскалившегося в брезгливости лица. Такая доступность, охотное согласие на близость лишала Охотника чувства азарта. Ведьме, что находится на волоске от смерти, не позволительно самой желать чего-то подобного! — Какая неслыханная дерзость, так бесстыдно предлагать себя врагу, — Демонический Бог скучающе рассматривает каждую складку задранных юбок. Любезная улыбка Тартальи, его манящие движения ладоней не заставят Моракса попасться на уловку. — Но что ты будешь делать, если я соглашусь? На долю секунды в полуприкрытых голубых глазах мелькают едва заметные искры испуга. Во всём другом ведьма не изменяет своей грациозности: что может быть привлекательнее, чем распавшиеся по груди пряди рыжих волос? — Считаешь себя умнее? Я не настолько глуп, чтобы потакать твоему желанию сразиться, — в лёгкой добыче, что сама предлагает себя охотнику, Моракс чует скрытую угрозу. Шагни он ближе, ещё ближе, протяни ладонь — эта ведьма бросится, не упустит шанса продолжить диалог на кулаках. Безрассудство. — К слову, в мои планы не входило брать тебя сегодня. Ни в Церкви, ни здесь, во сне, — вся притворная кокетливость мгновенно испаряется, стоит только Тарталье ощутить накатившую на демона волну равнодушия. — В конце концов, для того, чтобы внедриться в общество, я обязан уважать людские традиции. — Традиции? — дурное предчувствие проносится холодком по коже. — Как я могу возлежать с благовоспитанной девушкой, пока узы наши не скреплены на небесах? — Моракс выставляет руку вперёд, словно сказанное им было само собой разумеющееся. — Добрачная связь будет позором для репутации, а вот свою жену, — Драконий лорд усмехается, ласковый оскал искажает губы, — свою жену я могу любить когда угодно, и где угодно. Так ведь, Чайлд Тарталья? По вискам Чайлда Тартальи течёт ледяной пот, он знает, что сказанное Богом не угроза и не насмешка. То событие, о котором так хлопотала сестра Аннет — венчание. Их бракосочетание как невинной девицы и благородного, славного рыцаря. Белая пустота меркнет, россыпь чёрных пятен путает зрение. Не может, такого не может произойти! «Ты знал об этом с самого начала», — Тарталья встаёт, взъерошенный, он напоминает выгнувшего спину озлобленного кота. — «С того момента, как узнал во мне ведьму… Ты знал, что затащишь меня под венец!» Только сейчас он в силах осознать, что это такое — унижение. Противное, липкое чувство беспомощности, что усугубляется ответственностью за три детские жизни. — Тебе не следует так сильно переживать, — Моракс прикрывает глаза, глубиной монотонного голоса он волей-неволей воздействует на разум Чайлда. — Послушание должно быть в твоих интересах, но знаешь, что? Я могу помочь подчиниться, — аура зверя сжирает воздух, заставляя грудь Тартальи болезненно спазмировать. — Знаешь ведь, что ведьмы так не смердят? Ни в одном низшем демоне не течёт столько крови, сколько есть её в твоих жилах. Тарталья роняет голову, в неверии пялится на бледную кожу запястий. Как близко проходят его вены, яркие голубые и лиловые змейки, несущие в себе кровь победителя. Чайлд знал, его предупреждали об ответственности за жадность, но как мог он, будучи в эпицентре войны, отказаться от возможности стать ещё сильнее? — Демоническая кровь в моём теле — моя, — с вызовом возражает Тарталья. Был ли он готов к тому, что последствия необдуманных решений дадут о себе когда-либо знать? — Ошибаешься, — Моракс не видит смысла вступать с ведьмой в очередной спор. Слишком самоуверен. — Потребуется время, но когда я возьму контроль… Будешь ли ты способен сделать по своей воле хотя бы шаг? «Я прикончу тебя раньше», — но теперь, при полном раскладе всех ранее сокрытых карт, Тарталья не чувствует прежней непобедимости. Он никогда не сомневался в своих боевых способностях, но разве можно ставить физическую силу против демонической хитрости? — Мне жаль, что ты не осознаёшь, насколько красив был в ту ночь, — неожиданные слова Моракса мгновенно привлекают внимание Чайлда. — Когда глаза слились воедино, когда рога утяжелили голову… Чем тогда ты отличался от ненавистных тебе демонов, Чайлд Тарталья? Даже простые воспоминания об ужасающей трансформации тела заставляют лоб, переносицу и челюсти зайтись фантомными болями. Это позорное превращение стало ключом к победе, но Чайлд ни за что и никогда не хотел бы ещё раз испытать метаморфозы на собственной шкуре. Не хотел снова понимать язык грязных тварей, слышать их ликующие приветствия: «Король демонов!» — Впрочем, в замке у тебя будет достаточно времени, чтобы подумать, — очередное напоминание о неминуемом кошмаре стремится сбить Тарталью с ног. — Мне было приятно провести с тобой эту ночь. До скорой, неминуемой встречи. — Подожди! — Чайлд срывается с места, но сколько бы ни бежал он вперёд, дистанция между ними не сокращается и на метр. Молочная грёза вспыхивает ослепительным светом, после чего начинает стремительно гаснуть, погружая ведьму в тёмную тяжесть настоящего сна. Последним, что гаснет среди бескрайнего белого пространства, оказываются янтарные глаза. Даже после пробуждения Тарталья как наяву может видеть змеиные зрачки, горящие в томительном предвкушении торжества.