Ведьмин час

Покои, выделенные Её Величеством для дорогого гостя Столицы и лучшего Охотника на ведьм, поражали воображение своим богатством. Не золотом и рубинами, настоящая ценность помещения заключалась в её особой планировке, где спальня, зал для отдыха и деловой кабинет сменяли друг друга, как равнина холмы, а холмы — горы. В утренний час только единственное окно могло служить источником естественного света, потому какие-то углы и стены никогда не покидали своей уютной полутени. Сейчас же с задачей осветителя сносно справлялся канделябр, высоко подвешенный по середине недосягаемого потолка. Несколько масляных ламп, расставленных по периферии, в ограниченном радиусе грели воздух неярким, оранжевым светом. Господин Чжун Ли недвижимо сидел за столом, не обращая на притихшую супругу совершенно никакого внимания. За аккуратно разложенными рукописями и словарями с толстыми, потёртыми корешками невозможно было определить, из какого дерева была изготовлена гладкая деревянная поверхность. В этом же крыле комнаты, в нескольких шагах от стола располагалась тумба, украшенная резьбой — делом рук старинного, безымянного мастера. Зеркало с человеческий рост шло в комплект, в его сверкающей чистоте находило отражение что окно, что мягкая софа для кратковременного отдыха. «Что не так с этой кроватью?» — и о каких «окровавленных простынях» могли идти речи, когда на этих перинах не поместится и один человек? Только отпустив первичное удивление, Аякс не сразу припоминает: про эту особенность королевской жизни он лично зачитывал детям. Высокий, тёмно-зелёный балдахин над кроватью был украшен ручной вышивкой. Золотые нити служили основой для стеблей и листьев, ветви оливы и мандарина придавали навесу вид ещё более дорогой, чем было то на самом деле. Сама кровать — кровать рыцаря и Охотника! — по своей длине была едва ли с половину мужского тела. Расположенная на высоком пороге, это произведение старинного искусства никак не могло обещать крепкого, здорового сна. Но если порожек объяснялся вечным сквозняком и скоплением тёплого воздуха наверху, если балдахин ещё как-то мог уберечь от ползающей и летающей живности, то чем же… — Отомри, красавица, — неожиданное обращение к себе заставляет Аякса вздрогнуть. — Что тебя так заворожило? — не вставая со стула, господин Чжун Ли опирается предплечьем на стол и подставляет ладонь другой руки под подбородок. — Кровать? Аяксу приходится насильно подавить в себе детскую любопытность — нет нужды лишний раз вступать в разговор с демоном. — Как и любой другой благородный человек, я сплю сидя, — и всё же, господин Чжун Ли любезно решает удовлетворить интерес своей несговорчивой пассии. Он знает, что не получит взамен никакой благодарности. — Придворные лекари предупреждают избегать лишних приливов крови к голове. В этом плане женщинам легче — дурная кровь выходит из них каждую луну. В тот же миг под пристальным взглядом янтарных глаз Аякс сбрасывает косы с фатой и рассеивает иллюзорную магию. Там, где раньше корсет облегал тонкую талию, угрожающе трещит и лопается белая ткань; бугры стальных мышц проступают под бледной кожей — такими мускулистыми, сильными руками мог похвастаться не каждый рыцарь Её Величества. Без какой-либо жалости и уважения к чужим дарам он срывает с шеи колье — все три ряда жемчужин оглушительной дробью падают россыпью на пол, половина из них тут же теряется, закатываясь в глубокие щели. Шея, плечи и руки, большая часть плоской груди оказываются беззащитно оголёнными перед ликом Демонического Бога. Медленно, так, чтобы можно было заприметить каждую вздувшуюся вену, Аякс снимает с головы венок и тут же посылает его в полёт. Его навыки лучника не теряются даже спустя годы: цветы скользят по столу, снося бумаги на своём пути, и останавливаются за несколько сантиметров от руки оскорблённого покровителя. — Я не женщина, — разорванному, сползшему до талии платью никогда больше не предстать перед зрителями в своей первозданной красоте. Голос Аякса подобен всеразрушающему грому. Он напрягает торс, ничем не отличается от сжатой до скрипа пружины. — Да. Ты не женщина, — дыхание господина Чжун Ли урежается, но ничто более не выдаёт его искренних чувств. — Ведьма, а не женщина, — демон усмехается, как если бы озвученное противоречие удивило его по-настоящему. Одним спокойным движением он отодвигает от себя растрёпанный венок. — Потому нам, как мужчинам, для избавления от дурной крови придётся прибегать к кровопусканию. Гнетущая тишина физически давит на плечи Аякса — он знает, что демон подразумевает не лечебную процедуру. — Знаешь ли ты, Чайлд, — господин Чжун Ли впервые за долгое время обращается к нему по этому имени. — Что здешние люди верят в пользу подобного сна? Не только, чтобы уберечь здоровье, — он отрывает от венка цветок и с силой растирает его меж пальцев. Резкий, тошнотворный запах цитруса мгновенно достигает рецепторов Аякса. — Подчинённые мне рыцари уверяют, что сон сидя может обмануть злых духов. И саму смерть, — цветок за цветком находит погибель в руках мужчины, так что в скором времени от венка остаются только корявые, высохшие стебли. — Ведь ровно лежать могут только мёртвые люди, не так ли? Если ты труп, то едва ли сможешь долго просидеть, не наклонившись. — В чём подвох? — Аякс не стыдится наготы, но всё же скрещивает руки на груди в подсознательном стремлении к самозащите. — Чем это вдруг обусловлен ваш рьяный интерес к человеческой жизни? Какая вам разница, чем и как жил, в кого или что верил человек, которого ты и твои ублюдки разорвут на части? — Такого ты мнения? — не завершая диалог, господин Чжун Ли открывает очередной словарь и берётся за новые рукописи. — Неужели не веришь в чистоту помыслов этого господина? В его искреннее желание проникнуться особенностями не подземного бытия? «Бесполезно», — бессмысленность потраченного времени отдаётся в висках Аякса ноющей болью. К великому сожалению, это был далеко не последний разговор в этих стенах. Ночь только вступала в свои права. «На ведьминской границе было легче. Там я хотя бы знал, что именно зависит от меня». Предполагая, что теперь он такой же равноправный владелец этих покоев, Аякс без нужды в разрешении подходит к окну. Не сомневается в слежке, голой кожей шеи и плеч чувствует на себе внимательный, изучающий взгляд. Но даже будучи запертым с врагом в одной клетке, ведьма не страшится повернуться спиной. Её бесстрашное и, быть может, глупое поведение — доказательство внутренней силы. Такой воин как он может позволить противнику преимущество внезапного поведения. Потому что уверен: то не перевесит чашу весов, не лишит его титула победителя. «Огни…» — запястье больше не сковывает браслет со шпинелью, свободными ладонями он упирается на крохотный подоконник, но не спешит высовывать голову из окна — не хватало ещё выпасть и бесславно разбиться. С безумной высоты замка, где располагалось выделенное для господина Чжун Ли крыло, открывается обворожительный вид на Столицу. Даже ночью, благодаря уличным фонарям, Аякс мог без проблем различать отдельные улочки, жилые дома, ремесленные и торговые лавки. С особым величием над городом возвышалась Церковь — её белые стены на фоне ночи будто сияли изнутри божественным светом. — «А с Лысой горы всё равно виднелось больше», — там, где начиналась периферия, едва ли можно было различить избы и посевные поля. Ни один захудалый фонарик не спасал простых людей — для заправки требовалось масло, а даже если и приобретёшь, кто даст обещание, что не украдут?.. — Красиво, не так ли? — из лёгких ведьмы вылетает весь воздух, стоит только некой массивной туше навалиться на неё сзади. Для такого крупного «человека» господин Чжун Ли ходил чересчур бесшумно — не может такого быть, чтобы Аякс так глубоко погряз в своих мысли! — Мне тоже нравится любоваться ночным видом с этого места. «Дышать!» — каменный выступ больно давит на рёбра, но Аякс превозмогает неприятные ощущения и, скривившись, поднимает глаза. — Отсюда открывается вид на сгоревший приют, — монотонный голос господина Чжун Ли, приглушённый и тёплый, как колеблющийся огонёк свечи, льётся прямиком на рыжую макушку. — И на Церковь… — нечеловечески горячие руки накрывают обе ладони Аякса, в переплетении пальцев он не сразу замечает, как лунный блик отражается в серебре и золоте колец — подтверждении их законного брака. — А вот и патруль. И ни минутой позже, — размеренный стук копыт разносится по округе и с первозданной чёткостью достигает ушей. — Кто, как не Охотники знают: самые порочные преступления, поражающие своей бесчеловечностью, ведьмы совершают под покровом темноты. — Хочешь сказать что-то ещё? — в предчувствие неминуемой битвы Аякс исходит колющими мурашками. Ещё никогда, даже перед той самой ночью под землёй, он не ощущал настолько давящей атмосферы. — Хм? — с высоты своего роста и положения господин Чжун Ли лишён возможности увидеть выражение юношеского, не по-девичьи, но всё ещё обворожительного лица. — Да. Вон там, — ладонь с золотым перстнем скользит по шее Аякса, пальцы очерчивают угол нижней челюсти и останавливаются на подбородке, заставляя повернуть голову. — Готов поклясться, ты никогда не видел главную площадь с такого ракурса, — Аякс задирает голову как можно выше, но даже это не спасает его от сухости трогающих его, шелушащихся пальцев. — Но что ты выберешь, — шёпот демона грубеет, и дымовое облачко вырывается из глубины разгорающейся пасти. — Быть со мной или быть там? Со дня публичной казни прошло несколько дней, однако следы былого пепелища до сих пор оставались в центре площади как предупреждение: «Помни о смерти, ведьма!». Мона, бедняжка Мона… Аякс не был знаком с ученицей лично, но знал, что она превосходила его в магических способностях, как и любая другая женщина. Она была, несомненно, намного старше его, и только сейчас… Только сейчас созрела что телом, что душой, чтобы решиться на рождение дочери… Да когда такое бывало, чтобы поднявшаяся на поверхность колдунья не могла завести семью! Прожить первые месяцы беременности в ощущении любви и безопасности, среди «внезапно» урожайных полей да расплодившегося вокруг скота… — Твой охотничий позор, если приговоришь меня к аутодафе, — больное воображение не по своей воле дорисовывает картину случившегося, несуществующий столб чёрного дыма мгновенно достигает оконца, режет слезящиеся глаза и душит смогом глотку. — После венчания с ведьмой, кто будет ценить твой нюх? — Ты забываешься, — в мужском, человеческом голосе всё чаще слышится искажённое, демоническое рычание. — Тебе ли, святая сестра, не знать о человеческих устоях? Жена этого мужа — его законная собственность, — Аякс спиной чувствует, как существо за ним сгибается, и тухлое дыхание растекается вдоль его обнажённых плеч. — Ответь, каково это: на крыльях свободы рассекать вдоль границы в прошлом, теперь же быть зависимым от благодушия покровителя? Без моего позволения ты не сделаешь и шагу, — полученная власть над некогда героем мягким теплом греет драконье сердце. — Никто не осудит этого господина за методы, к которым решит прибегнуть он, чтобы наказать свою строптивую жену, — хватка на шее усиливается, и отчаянный боевой клич оглушает изнутри голову Аякса: «Сейчас!» — Никто не встанет на сторону безродной девушки, если этому господину вдруг вздумается убить, а ли беспричинно сжечь её на костре. Их столкновение, долгожданное и неминуемое, происходит в тот же миг, стоит только завершиться словесной прелюдии. То был своеобразный ритуал, доступный для понятия только тем, кто не раз умывал лицо кровью. Словно кошки, мяукающие и воющие с изогнутыми спинами, Демонический Бог и ведьма набрасываются друг на друга как бешеные звери. Аякс, нет-нет, Чайлд Тарталья намеренно дал врагу преимущество, и даже некогда откусанная рука не научила его быть более бережливым. Не таким отчаянно безрассудным, но без сложностей и риска невозможно наслаждаться неповторимой красотой кровопролития. — Агх… — Тарталья прикладывает все силы, чтобы оттолкнуться от окна, но возросшая грузность демонического тела становится для него откровенной неожиданностью. Его тяжёлое, учащённое дыхание опаляет переплетение их рук. Ладони с серебряным кольцом и золотым перстнем сжимают друг друга до хруста костей, а человеческие ноготки оставляют на коже синюшные следы-полумесяцы. Демонический Бог подобен пауку, в чьи ловчие сети угодила отчаянно трепыхающаяся, так бессмысленно борющаяся букашка. И только ощущение дремлющих в ведьме сил не даёт демону действовать сгоряча. Потому он не отказывает себе в мимолётной ласке, невообразимо чувственной, какой и должна быть любовь господина к своей госпоже. Не обращая внимания на разорванные манжетки и закровившие следы от ногтей, не без усилия Моракс высвобождает ладонь, чтобы обрушить её на взъерошенный рыжий затылок. Под его пальцами натягиваются волосяные луковицы, под аккомпанемент из ругани демон оттягивает голову ведьмы в сторону, чтобы обеспечить себе лучший доступ к её шее и плечам. Не дожидаясь освобождения и той минуты, когда ярость переполнит вздорную черепушку, он льнёт к потной коже всей поверхностью своей горячей щеки. Ластится, нежно потирается кончиком носа, вздыхая нестерпимый аромат гнили и разложения. Что можно увидеть внутри Тартальи, оторви ему сейчас руки и ноги, да вскрой его грудь вдоль рёбер и живот по белой линии? Падёт ли замертво Драконий Лорд, вдохни он внутренние миазмы? И что сытного да вкусного осталось внутри ведьмы после бездумного распития крови в прошлом? Как прирождённый исследователь, как жадный до любых знаний Бог, Моракс испытывает неумолимое желание увидеть красоту внутреннего мира ведьмы своими глазами. — Слой за слоем… — ядовитый шёпот опаляет ухо Тартальи, и тёмное влечение в голосе демона заставляет тело на миг онеметь. — Кожу, клетчатку, фасции… Я раздену тебя постепенно. Ведьмы ведь… — несколько заострённых зубов впиваются в мышцы плеча, в уязвимое место около напряжённой шеи. — Не стыдятся своей наготы? Перед голубыми глазами меркнет свет, и ночное небо заплывает чернильными пятнами, когда обострённый слух улавливает звук лопающейся под клыками кожи. Эта боль — боль от, казалось бы, давно позабытого физического ранения, пробуждает в Чайлде дремлющие инстинкты. С каждым ударом локтей в грудь позади он приближает момент освобождения из тисков. Бьёт по ногам, так что ни в чём неповинные пряжки слетают с перепачканных и отдавленных туфель. Демоническому Богу придётся постараться, чтобы откусить от него хотя бы малейший кусочек: об сухость литых мышц можно обломать что клыки, что резцы. Пряный запах собственной крови кружит Тарталье голову: не щадя волос, он резко дёргает головой, так что добротный клок рыжих локонов навсегда остаётся в ладони с золотым перстнем. И заходится в рычащем вое, едва удаётся отбросить, оттолкнуть набросившегося демона. Их разделяет пара шагов: не теряя ни секунды драгоценного времени, Тарталья поворачивается лицом к Мораксу и тяжело опирается о выступ подоконника. Ледяной осенний ветер дует в спину, но даже этот холод не способен унять пульсирующую боль в прокушенном плече. «Больно», — счастливая улыбка искажает воинственный лик ведьмы. — «Больно», — струйка крови течёт вдоль шеи и ключиц, марает грудь и капает на сбившееся у талии платья. Это ранение — ничто, по сравнению с полученными им в прошлом, эта рана — его личный раздражитель. Ни покалывание, ни пощипывание, и даже открывшееся кровотечение не стоит его внимания. — Какая же уродливая тварь, — не отрывая глаз от лица Моракса, Чайлд наскоро вытирает с уголков губ сбившуюся в пену слюну. Хотя, какое же у демона может быть «лицо»? Звериная морда, и не рот — пасть его запачкана стремительно высыхающей кровью. За расширившимися зрачками не видно янтарных радужек, искры охотничьего азарта в глазах придают безэмоциональному лицу непривычную живость. «До чего же необычный противник», — с незнакомым чувством восхищения думает Моракс, глядя на вот-вот сработающую пружину. Его восторг можно понять: если не считать сна, то была всего лишь вторая их встреча как противников. Под землёй события развивались со стремительной скоростью, и оценить, рассмотреть ведьму вблизи не предоставлялось никаких возможностей. — Так ты приучен терпеть боль? — Моракс вторит Тарталье и облизывается, ссохшиеся кровяные крошки налипают на нечеловечески толстый, длинный язык. Чужой вкус тает во рту, от слизанной крови и пота сходит с ума пустой демонический желудок. Урчит и бесполезно сжимается, он уже изрыгнул в полость пищеварительные соки: «Дай! Дай! Дай мне чего-то большего! Мяса! Мяса!» — Похвальная дрессировка, — он показательно медленно хлопает в ладоши, чтобы ещё несколько кровавых струй успели пропитать собою некогда девственно белое платье. — Быть может, я зря так рано отлучил тебя от наставницы? Чему бы ещё она смогла обучить тебя? Упоминание Скирк из пасти этого существа затмевает Чайлду остатки разума. Он ни за что бы не признался, что Моракс прав в своём предположении. Но только жестокость, с которой его учили превозмогать страдания, помогает ему сейчас оставаться в сознании. Возможно, из-за сильного стресса он не чувствует, как со стороны укушенного плеча лохмотьями висит кожа?.. Вид забрызганного кровью платья пробуждает в уважаемом Охотнике низкие, первобытные демонические инстинкты, где алый цвет и запах металла — это раненый человек, это лёгкая добыча. И еда. Аякс не зря был уведомлен о том, что в крыле, выделенном для иностранного рыцаря, нет ни единой лишней души. Этим знанием без раздумий пользуется Чайлд Тарталья: молниеносный бросок едва не сбивает Моракса с ног, сколько же силы и дурости сконцентрировано в его стройном тельце? Бессмысленно, эта драка первоначально не могла нести для ведьмы счастливого исхода. Всего в одном пролёте от их комнаты располагалась спальня детей — что может взбрести демону в голову, когда происходящее вдруг покажется ему скучным?.. Впервые за всё время Тарталья ставит под сомнение своё обещание вырвать сердце Бога голыми руками. Не испытывая жалости, он вкладывает всего себя в единственное оружие — свои руки. От силы ударов по демонической груди от мундира отлетают пуговицы, но Моракс, кажется, совершенно не чувствует боли — с таким же успехом ведьма могла бить и камень. Пока что правитель всех демонов не воспринимает это нападение всерьёз: его движения замедленны, на десяток принятых ударов он отвечает единым встречным броском. Его поведение объяснялось былой, истинной формой. Громоздкое, змееподобное тело было неповоротливо, однако собственная каменность никогда не смущала Драконьего лорда. Ему достаточно было вовремя разинуть пасть и захлопнуть её как капкан. Тех глупцов, что не верили в гибкость тонкой шеи, уже какой век не существовало на этом свете. Полем сражения для двух пылающих сердец становится всё пространство рыцарских покоев. В какой-то момент звуки тяжёлого дыхания и скрип досок разбавляет треск — ткань галифе трещит по швам, и знакомый ведьме хвост с крупной кисточкой становится ещё одной её законной целью. С семи выросших рогов как во сне засочилась золотая кровь, цокот демонических копытец с минуты на минуты разбудит всех спящих в замке. Тот факт, что Моракс решается принять полуформу, говорит о переоценке потенциала не перестающей атаковать его ведьмы. — Ты не откупишься от меня только этой кровью, — из-за активных физических движений плечо и грудь Чайлда пачкаются багрянцем, и несколько густых капель падают на кровать, предзнаменуя обещанное Эндзё событие. В момент негласного перерыва демон и ведьма сталкиваются глазами, и Чайлд готов отдать на отсечение голову: за всю свою долгую, многовековую жизнь под землёй он никогда не видел настолько прямого, настолько волчьего и голодного взгляда. — Да что даст тебе эта связь? — Тарталья цепляется за край балдахина и одним резким движением срывает тот с верхушки кровати. — Мне плевать, на что способна твоя магия, — не переставая говорить, он наматывает ткань себе на руки. — Ты не получишь от меня ни одного ребёнка. — Ребёнка?.. — по всей видимости, Моракс совсем не ожидал, что Тарталья коснётся этой животрепещущей темы. — Так ты поверил в это? — кисточка его хвоста отбивает по полу барабанную дробь. — В моё искреннее желание объединить нашу кровь воедино? Святая наивность, — янтарные глаза внимательно следят за движением рук Чайлда. — Прошу меня извинить, но даже в качестве шутки я не стал бы заводить ублюдка от ведьмы. От такой ведьмы как ты, Чайлд. Неожиданное напоминание о «генетическом уродстве» из грязной пасти этого существа задевает Тарталью за душу. Попадают с точностью в то незаживающее никогда место, но разве может он избавиться от своей природы, как-либо изменить в себе то, что с душой вложила в его тело мама?.. С неистовой силой, уязвлённый и раненный больнее, чем в плечо, Тарталья вздымает руки и бросает собранный балдахин прямиком на противника. Как ловчая сеть ткань раскрывается в воздухе и обрушивается на голову Моракса, россыпь вышитых олив и мандаринов застревает в обилии демонических рогов. Столь безобидный отвлекающий манёвр выигрывает Чайлду драгоценные секунды: не думая о последствиях, он выставляет вперёд здоровое плечо и обрушивается на врага всей массой тела. Ни сползшее на бёдра платье, мокрое от крови, ни обнажённый, беззащитный торс не мешают ведьме пользоваться полученной под землёй физической силой. Только благодаря хитрой уловке ей удаётся приблизится к демону вплотную и толкнуть — не удержав равновесия, Чайлд падает вслед за Мораксом по инерции. Весь королевский замок содрогается от шумного грохота. Вслед за Мораксом с его стола падают лежащие около угла книги; кропотливо собранные рукописи разлетаются по сторонам, звон укатившейся чернильницы вторит разбившимся тарелкам из керамики. Испорченный декор, обезображенные кляксами бумаги — всё это становится платой за вид, который получает Демонический Бог, едва освободив голову от плена балдахина. Тело Тартальи, несмотря на узость талии и бёдер, тяжёлое. Это было несомненно мужское тело, от мягкости скромной грудки и воздушного живота не остаётся и малейшего напоминания. До чего же широкие плечи, крепкость этих мышц сопоставима с новенькими судовыми канатами. Без должного расслабления такой литой каркас не прокусить ни с первого, ни даже с десятого раза. — Хах… — стальные ладони упираются Мораксу в грудь. Быть может, поневоле упав на торс врага, Тарталья и не предполагал, куда приведёт его этот бездумный толчок. — В одной из библиотечных книг я вычитал одну любопытную фразу: «Держи друзей близко к себе, а врагов ещё ближе». Голова Тартальи звенит после падения, двоящиеся в глазах рога не дают ему сконцентрироваться на изрыгаемых демоном словах. «А?» — он не двигается, но отчего-то слышит громкий шелест своего платья. Вздрагивает, резкий прилив крови к щекам мгновенно приводит в чувства. Чайлд опускает голову и видит, как скрываются из поля зрения изорванные манжетки, и тут же горячие ладони с силой сжимают его бёдра. — Правильно ли я толкую смысл этого человеческого высказывания? — лицо Моракса не трогает и тень самодовольства, а в честных глазах загорается интерес первооткрывателя. — Могу ли я услышать ответ на вопрос? — Тарталья не видит, но прекрасно чувствует, как демонические руки похлопывают его по бёдрам с двух сторон как строптивую кобылку. — Тебе настолько нравится быть сверху, что даже лишился дара речи? Слабая улыбка, расцветшая на до сих пор спокойном лице Моракса, мгновенно выводит Чайлда из состояния шока. Каким образом хорошая драка вдруг оборвалась, дав начало творящемуся недоразумению? Под складками запятнанного платья течёт, тем временем, своя жизнь: от самых колен до выступающих косточек таза Моракс легко оглаживает кожу ведьмы непривычно осторожными движениями. Он не сводит с её оглупевшего лица немигающего взгляда. Знает, что Чайлд Тарталья — достойный воин, но никак не любовник. Уверен в его совершенной невинности: ни одна уважающая себя женщина не стала бы связываться с такой ошибкой, как сын ведьмы. Что члены Шабаша, что простые колдуньи слишком разборчивы в связях, и святыню свою — Лысую горы — стерегут от самозванцев да нечистых как величайшую ценность. А что дело до поверхности — и здесь Демонический Бог не боялся допустить ошибку. Когда на твоих плечах сидит три обузы, и каждый день полон выживания, последнее, о чём мог думать маскирующуюся под девушку Чайлд — это о любви и любовных связях. — На правах первого Лорда я заявляю, что уважаю тебя как соперника, Чайлд, — под ладонями Тартальи вибрирует грудная клетка, когда настоящее урчание начинает волновать драконью глотку. — Потому подчинить тебя — то будет особого рода удовольствие, — руки Моракса скользят выше тазовых костей, под его пальцами проступает рельеф перенапряжённых мышц живота. Даже придавленный к полу, Демонический Бог сохраняет поразительное хладнокровие. — Подчинить тебя — то подтверждение моей безоговорочной власти. Что над демонами, — там, откуда Моракс убирает ладонь, на бледной коже остаётся малиновый след, — что над людьми, — безжизненный вид голубых глаз становится наивысшей наградой, — что над ведьмами. Ладони под юбкой замирают, так и не достигнув внутренних сторон бёдер, когда Тарталья сгибает локти и неожиданно ложится на демоническую грудь. Его обнажённая кожа марает кровью белую рубашку, и только на чёрном мундире не видны уродливые пятна. Моракс чувствует, как дыхание ведьмы опаляет подбородок, теперь не нужно прикладывать усилий, чтобы ощутить сумасшедшее биение её сердца. — Мне жаль, — голос Тартальи низок и тих. Несвойственная тону вкрадчивость с запозданием предупреждает демона о нависшей над ним смертельной опасности. — Жаль, что таким гнилым словам суждено стать последними. Чайлд Тарталья не из тех ведьм, кто разбрасывается угрозами ради мнимого устрашения. Как опытный охотник и воин он обращает своё положение в пользу: не позволяя демону сбросить себя с груди, он напрягает бёдра и обхватывает торс под собой с обеих сторон. Эта точка опоры — одно из звеньев в цепи последовательности. Достаточно доли секунды, чтобы убедиться в удачности хватки, и Тарталья замахивается — от силы сжатия осколка керамической тарелки режется его собственная кожа. Даже будучи разбитой, толстая стенка тарелки сама по себе сохранила удивительную прочность. Не трескается, не крошится в ведьминской руке, что позволяет ей стать неожиданным орудием правосудия. Блеск лакированной поверхности отражается в янтарных глазах, когда Чайлд со всей скопившейся за годы ненавистью вонзает осколок в демоническую шею. Лица родителей, братьев, Скирк, Сурталоги, приютских сирот — удар за ударом знакомые черты переплетаются в единую, неразборчивую массу. Тарталья забывает о дыхании, лающие хрипы вырываются из груди, когда второй рукой он хватается за основание одного из ближайших рогов. Пробита кожа, мышцы, задет первый сосуд — некогда острый осколок затупляется, из-за чего аккуратная рана становится разворошённым месивом. Невообразимые объёмы крови — золотой, неприкосновенной крови Демонического Божества — заливают пол, впитываясь в волосы и одежду поверженного Охотника. В обуявшей душу одержимости Тарталья не перестаёт бить до тех пор, пока не слышит хруст шейный позвонков. Как во сне тело Моракса пробивает неконтролируемая дрожь, и тут же кончик тарелки показывается с противоположной стороны — Чайлд Тарталья пробил шею насквозь. — Ха… Ха… — от кончиков пальцев до запястий ладони Тартальи запачканы проклятым золотом. Он не чувствует, как из-за активного движения снова закровило его едва затянувшееся плечо. Алые капли стекают вдоль руки, в своём стремительном потоке кровь ведьмы смешивается с изобилием демонической крови. Точнее, не смешивается. Как жидкое масло и вода, золотистые капли начинают плавать на поверхности багровой лужицы, и сколько бы не мешай, ни за что не добиться их абсолютного слияния. Тарталья не сразу понимает свою ошибку. Зачем, зачем только он так глупо повёлся на этот открытый, беззащитный участок? Разве шея, пускай и питающая голову, когда-то была его целью?.. Его болезненно открытые глаза горят пламенем, но Чайлд не позволяет себе моргать. В поспешной попытке исправить оплошность он снова садится и, не теряя стремительно ускользающих секунд, срывает оставшиеся пуговицы мундира. Достигнув местами испачканной багрянцем рубашки, Тарталья оказывается в шаге от демонической груди: там, за тонкой белой тканью скрывается его лакомый кусочек. Доказательство его победы, символ искоренения демонического рода. Сердце Бога. — По правде сказать, до сих пор я никогда не был участником столь возбуждающей прелюдии. Едва прикоснувшись к обнажившейся груди Моракса, Тарталья так и замирает в этой нелепой позе. Не верит, не может такого быть — каким образом демон умудряется использовать дар речи? Непозволительно медленно Чайлд поднимает глаза и тут же встречается со взглядом, полным неприкрытого желания. Разве допустимо испытывать к врагу такие сильные чувства? Чувства к потенциальной пище, к ведьме, на чьей совести сотни погубленных жизней твоего народа? Но этим и объяснялась ценность Чайлда Тартальи: герой и защитник, такое гордое существо по собственной воле ни за что не ляжет под демона. Демонический Бог прожил среди людей достаточно, чтобы уяснить: в человеческом мире секс без любви, без взаимного согласия да с применением силы — это нечто страшное, нечто позорное и смертельное для души. И хотя демоническое общество придерживалось противоположного мнения, в рамках изучения людей Моракс принял утверждение на веру. И уже своим умом пришёл к логическому умозаключению: для ведьм, что и для людей, не последнюю важность играют те же банальности. Одна только Лысая гора зиждется на всепоглощающем культе любви. — Желание разделаться с партнёром перед соитием — естественная демоническая потребность, — разорванные мышцы никак не мешают Мораксу говорить, и только речь его иногда прерывается, когда кровь изливается в ротовую полость из-за сильно напряжения глотки. — Только тот, кто переживёт предварительную ласку, может позволить себе дать начало сильному потомству. Ты об этом знал? — бесстрастный тон демона заставляет Чайлда испытывать смешанные чувства. Кипящие янтарём жидкие радужки, однако, не оставляют сомнений в обманчивости этого холода. — Неужели эта ведьма интересовалась демонической культурой, как я — человеческой? «Он так быстро пришёл в себя?!» — ни один демон, которого встречал Чайлд Тарталья на своём боевом пути, не обладал такой неестественной способностью к регенерации. Он не успевает убрать руку с груди Моракса, как выскользнувшая из-под платья ладонь намертво вцепляется в его грязное запястье. — Ты ведь осознаёшь, что подобные раны для меня не смертельны? — болезненное шипение вырывается из плотно сомкнутых губ, когда от давления косточки запястья издают угрожающий хруст. — А что насчёт тебя, Чайлд? Как долго бы ты прожил с перерезанной шеей? — от тяжести озвученной угрозы у Тартальи встаёт дыбом даже пушок на щеках. В поле зрения Моракса вдруг попадают ведьмины руки. Их перепачканная в причудливых узорах кожа, вид несмешивающейся крови становится для Демонического Бога настоящим откровением. Кто бы знал, кто бы предупредил его раньше об этом неслыханном чуде? — Ты всегда стремился прыгнуть выше своей головы, — из глаз демона исчезает прежняя игривость. — Как твой покровитель, я помогу тебе стать сильнее. Но с одним условием. «Сильнее?..» — с чего бы вдруг правителю демонов идти врагу своего народа на уступки? Тарталья не успевает вникнуть в смысл сказанного: что-то тонкое и тяжёлое — хвост! — подло бьёт его по раненому плечу. От неожиданности и боли он теряет равновесие и заваливается в бок, чем тут же пользуется его «пленник». Мораксу даже не нужно прикладывать усилий — он любезно давит юноше на бёдра, только помогая ему скорее слезть с себя. На этом, впрочем, всякая демоническая галантность оканчивается. Не давая ведьме и шанса отползти в сторону и опомниться, с лёгкостью пера Моракс поднимает тяжесть своего тела с пола и садится на колени. Его крупный силуэт заслоняет Тарталье все имеющиеся в комнате источники света. И пускай разорванная глотка не угрожает жизни, нет никакой возможности остановить кровотечение. Даже демону не нравится видеть, как его бесценная кровь бесполезно марает одежду да дерево пола. И как же хорошо, что ей можно найти применение. — Источником твоих новых сил стану я, — «условие», озвученное Мораксом, звучит как гром среди ясного неба, как неоспоримый смертельный приговор. Каким бы непобедимым не был Чайлд Тарталья в прошлом, не стоило забывать, что он — всего лишь жалкая пародия на ведьму. Его магические потоки слабы и недоразвиты, Чайлд Тарталья не относится к тем умелицам, что могут колдовать без помощи котелка и основ. Всё, чего добился Чайлд Тарталья, защищая соратниц и границу — заслуга его ловкости, выносливости, физической силы. И грязной демонической крови, булькающей в переполненном, растянутом до боли желудке. — Отпусти! Я… — Тарталья уже вложил душу в свершённую расправу, без подпитки извне, раненый и измотанный битвой, он не может дать демону полноценного отпора. От жестокости хватки, с которой Моракс удерживает его за волосы, Чайлд испытывает нестерпимое натяжение скальпа. Его треплют как нашкодившего щенка с такой грубостью, что хруст сразу нескольких шейных позвонков отдаётся в покрасневших ушах. — Ты что, Чайлд? — Моракс давит ему коленом на поясницу и тянет за волосы на себя. Янтарным глазам открывается изумительный вид на змейку позвоночника, что отчётливо проступает под кожей обнажённой спины. — Почему же моя жёнушка молчит о том, как сильно она проголодалась? Тарталья обливается холодным потом, в абсолютной беспомощности он елозит руками по полу, но ни оттолкнуться, ни вырваться вперёд не представляется ни единой возможности. Он никогда не забудет того состояния непобедимости, что внушали ему выпитые отвары, испитые до дна на зло ведьмам, которые никогда не видели в нём кого-то равного. Каким бы пылким сердцем не обладал Чайлд, в ту ночь, когда ему пришлось с лихвой хлебнуть горечь последствий, он зарёкся больше никогда не пить кровь своих врагов. Тарталья слишком хорошо знаком с этим звуком. Потому, даже будучи лишённым возможности посмотреть назад, он обречён видеть. Видеть будто наяву, как демон раскрывает широкую пасть и без раздумий прокусывает собственную ладонь. Скрежет лопающейся кожи и громкое чавканье пробирают Тарталью до мозга костей. Горячие капли ручьями бегут вдоль запястья Моракса, падая и орошая собой бледную взопревшую кожу. Вид сверкающего золота на белом полотне спины ласкает взор и удовлетворяет особую, извращённую нужду в эстетике. Как привыкший властвовать что под землёй, что теперь, на поверхности, Драконий лорд не церемонится с ведьмой: тянет рыжую макушку на себя, заставляет поднять лицо и вытянуть шею. Моракс убеждён, что в скором времени ему ещё предоставится возможность полюбоваться пульсацией набухших вен. А пока что ему приходится задрать голову Чайлду ещё сильнее назад. До той неизбежной поры, когда нижняя челюсть, несмотря на все усилия, больше не может чисто анатомически соприкасаться с верхней — по собственной воле Тарталья ни за что бы не раскрыл рот для приготовленного угощения. — Это, должно быть, станет для тебя изысканным деликатесом, — монотонность и сухость демонического голоса никак не соотносится с творящимся безумием. Моракс склоняется над лицом Тартальи, с любопытством и пониманием ловит взгляд округлых, испепеляющих ненавистью голубых глаз. — Цени то, что получаешь от меня по доброте душевной, ведьма. Он усмехается. Грудной, утробный звук сотрясает крупную грудную клетку — ждёт ли сейчас смерть убийцу его народа? Ждал ли Чайлд Тарталья столь бесславного, позорного конца? Он не сможет высвободиться из плена Демонического Бога. Он захлебнётся кровью своего врага, если только не… — Глотай, — ребро прокушенной ладони давит Чайлду на уголки рта, вынуждая его сильнее раскрыть рот. — Давай же, — Тарталья жмурит глаза и задерживает дыхание, когда рука, держащая его за волосы, снова встряхивает его несколько раз. — Глотай. Кажется, что едкий вкус горечи раздражает каждую клетку, каждый рецептор во рту ведьмы. Тарталья прижимает язык как можно ближе к гортани, чтобы не допустить случайного попадания крови в горло, и единственное, что может позволить себе он — это из последних сил сжать раздвинутые челюсти. В своём желании сражаться Чайлд допускает непростительную ошибку: под давлением новая порция крови брызжет на губы и щёки, марает подбородок, шею и даже крылья носа. — Для тебя же это не впервой, — заботливость в речи Моракса ощущается откровенной насмешкой. — Так зачем сопротивляешься? — от неконтролируемого давления Тарталья с паникой чувствует, как на грани трещат уголки губ. — Не тебе протестовать, когда ты уже пахнешь как настоящий демон, — он зажимает Чайлду нос — до чего же подлый, нечестный приём! О, ведьма, ты уже давным-давно пахнешь как я. По щекам Тартальи текут рефлекторные слёзы, слизь из сочащегося носа смешивается с обилием иных жидкостей на его лице. Он не может удержаться от вдоха — стоит только груди расправиться, как первые капли демонической крови стекают по горлу вслед за поступающим воздухом. Тарталья закашливается, но чуткость Моракса не знает границ. Демонический Бог не сводит с корчащегося личика ведьмы горящего взгляда, ревностно следит за тем, чтобы ни одна струйка его угощения не попала мимо рта. — Это должно быть вкусным для тебя, не так ли? — Моракс позволяет себе ослабить хватку на рыжих волосах, когда чувствует, что ведьма под ним успокоилась и неважно, по своей ли воле или по нужде. Острый слух ласкают звуки сглатывания: Тарталья пьёт кровь взахлёб, не контролируя губы, он случайными, редкими движениями обсасывает глубокую рану ладони. И с ужасом чувствует тепло, поразительно знакомое, копящееся в самом центре живота. Его ликующий желудок, урчащий, на потеху Мораксу, неприлично громко, становится его главным предателем. «Нет!» — ощущение странной, маслянистой плёнки на губах и языке напоминает Тарталье о несмешиваемости их крови. — «Она не усвоится! Нужно скорее избавиться от этой мерзкой дряни!» — Ты становишься тяжелее, — от откровенности замечания вспыхивают кончики ушей. — Неужели твоя жадность не знает границ? И разве обжорство — не грех? — Моракс склоняется ниже и касается щекой щеки Чайлда. Острое желание помочь ведьме глотать не утихает в демонической груди, но что же предпринять, если обе руки его уже заняты делом?.. — М-мерзость… — Тарталья чудом не давится кровью, среди бульканья и сопения едва различима его прерывистая речь. Он напрягается до мышечной дрожи, уподобляясь натянутой тетиве, когда нечто мокрое и упругое касается уголка нижней челюсти. Язык. — Мерзость? — длинный мышечный орган заботливо скользит по горлышку вверх-вниз, провоцируя рефлекс глотания. — Знаешь, Чайлд, некоторые слова могут ранить даже демоническое сердце. В тот же миг Моракс ослабляет хватку на волосах и одёргивает кормящую ладонь, отбрасывая от себя Тарталью как надоевшую, наскучившую игрушку. Неторопливо садится и подтягивает хвост, осознавая: в ближайшие минуты его ждёт особое представление. Неожиданность свободы, которую Чайлд получает по доброй воле своего покровителя, заставляет его потеряться в пространстве. Действуя лишь на животных инстинктах, он кое-как отползает в сторону и тут же заваливается на бок. «Дышать. Я не могу, не могу дышать!» — на глазах Моракса ходит ходуном обнажённая грудь, да так, что на каждом прерывистом вдохе под кожей отчётливо проступают рёбра. — «Скорее!» — Тарталья переворачивается на живот и, как учила его когда-то давным-давно Скирк, засовывает пальцы себе поглубже в глотку. «Если поймёшь, что сваренное тобой зелье никуда не годится, избавься без сожалений», — говорила девушка в период краткого курса магического обучения. — «А если понял это слишком поздно, вызови рвоту. А что?» — отвращение в глазах мальчика казалось ей чем-то забавным. — «Думал, что мешочек соли на моём поясе — только от сглаза?» «Не выходит! Не получается!» — дрожащие пальцы скользят по корню языка, но только громкие, омерзительные позывы безрезультатно сковывают его глотку. — «Почему? Почему?» — Ты действительно считаешь, что твой желудок захочет расстаться с ней? — Моракс упирается локтем в колено и подпирает подбородок ладонью. Жалкий, растерянный вид врага вызывает у него приятно ощущение сытости. — Почему не слушаешь? «Что-то не так», — Тарталья поджимает под себя ноги, но даже это поза не спасает его от усиливающейся боли в животе. — «Так не должно быть, во все прошлые разы… Я не чувствовал, не чувствовал ничего подобного!» — А… — накатывающий волнами жар вынуждает Чайлда опустить голову и расслабиться. Его щёку приятно холодят деревянные доски, однако ничто не может помочь ему избавиться от чувства «ватности» в руках и ногах. До такой степени паршиво не бывает даже при лихорадке — Тарталья испускает ещё один мучительный стон, прежде чем спазмы в кишечнике едва не лишают его сознания. Пекущее тепло в центре желудка не даёт забыть, чей кровью досыта накормлена эта ведьма. Тяжёлым и плотным золотом — Тарталья резко вскидывает голову и округляет глаза, с запозданием давит ладонями на живот прямиком через складки платья. — Прекрати! Если хочешь сражаться… — Чайлд задыхается, но под ожидающим взглядом Моракса всё же находит силы завершить речь. — Сражайся честно! — Честно? — от наивности и лицемерия демон разражается лающим, глухим смехом. — По-твоему, использовать тарелочный осколок — это честно? И «прекратить» что? — гневливое рычание со стороны ласкает слух. — Разве сейчас я трогаю тебя хотя бы пальцем?.. — Как ты можешь её контролировать? — столкновение с ранее неизвестной магией становится причиной изумления в голосе Тартальи. — Свою кровь в моём… В моих… В моём желудке и моих кишках?.. — Скорое усвоение даст чувство насыщения, — с такой любовью, с которой Моракс обращается о Тарталье, не воркует ни одна мать над ребёнком. — Неприятно? Куда исчезла твоя стойкость, ведьма? — сокращение и расслабление внутренних органов Чайлда никак не влияет на неумолимое продвижение вглубь демонической крови. Тот факт, что нечто подобное обладает собственным «сознанием», идёт против законов естественности. И страшен тот миг, когда золото поступит в обезумевшее, галопом скачущее сердце. Когда вторая кровь, отныне принадлежащая Чайлду, неизбежно поднимется по крупным сосудам прямиком в голову. — Хорошо? Тебе уже хорошо, Чайлд? — для ведьмы, за плечами который имеется грешок, кровь Демонического Божества обязана стать нечто большим, чем привычное зелье. Моракс не ошибается в своей догадке, а багрянец на щеках да выступившая на лбу испарина становятся её подтверждением. Когда щедрый дар демонического правителя достигает головы, Тарталья чувствует, как тысячи огненных искр взрываются в самом центре мозга. Те химические реакции, недоступные невооружённому взгляду, зажигают тело как спичку. Настоящая гормональная буря окутывает разум, а обострившееся зрение и слух делают Чайлда неотличимым от хищника. Воспоминания из, казалось бы, прошлой жизни проносятся перед глазами: неужели это он, свободный как ветер, рассекал по бескрайним землям и не надеялся ни на что, кроме оружия в руках да за спиной?.. То, что отныне плескается в животе — его дар, и его проклятье. Едва отказавшись от зависимости, он вынужден снова окунуться в этот нескончаемый мрак. — Ха-ха, — Моракс едва успевает выставить руку, прежде чем Тарталья бросается на него с новыми силами. — Видела бы ты себя сейчас со стороны, ведьма, — ни пот, ни морщинки в уголках глаз больше не тревожат ожившее личико Чайлда. Но дорожки от высохших слёз до сих пор блестят на щеках, и подсохшее золото на шее и губах… До чего же обворожительное зрелище. — Быстро же ты свыкся с болью, — новый раунд их рукопашной битвы длится, по меркам этой ночи, чересчур долго. — Или же… Она возбуждает тебя? В ожесточённой борьбе на полу неуловимо быстро для человеческого зрения мелькают руки, ноги, хвост и копытца. Драка с Тартальей напоминает Мораксу возню с охотничьими собаками, коих держат на королевской псарне. Чем его дорогая супруга — не борзая? Чайлд Тарталья — сплошное переплетение сухих мышц и костей. Его убийственная мощь заключается в проступающих под кожей мышцах всякий раз, стоит ему снова потянуться к демонической груди… — Ты возбуждён, Чайлд, — уже не вопрос, а утверждение слетает с искривлённых улыбкой губ Моракса. Звуки тяжёлого дыхания заполняют всё пространство спальни, и жар, источаемый их телами, видимым маревом собирается под потолком. — Поведай-ка мне, как часто, — их тела переплетаются словно пара влюблённых змей, — под дурманом от зелий ты пугал бедных ведьм своим вставшим членом? «Чем? Членом?» — слух Тартальи, до сих пор абстрагировавшегося от всего, что не касается его цели, режут странные для драки слова. Он будто выныривает из глубокого озера, приходит в себя, но не может вспомнить ничего, произошедшего за последние минуты. Только вид крови, её вкус на языке и запах в носу — единственные доказательства совершённого надругательства. Как неприятно ноют содранные, сбитые костяшки рук, но всякую боль из многострадального тела легко вытесняет незнакомое чувство. Ощущение лёгкости и всеобщей эйфории. Янтарный взгляд не сходит с обезумевшего лица, миловидного до щемящей боли под рёбрами. Накачивая ведьму частицей себя, Моракс никак не мог предугадать подобного побочного эффекта. Эту пытку — пытку кровью Драконьего лорда — в далёком прошлом демон зачастую использовал на предателях и пленённых врагах своего народа. Как тряслись и стонали те несчастные, когда их мучитель заставлял золото течь в их телах против естественного направления кровяного потока. Когда Моракс насильно приказывал крови вытечь за пределы сосудов — страшная гибель от внутренних кровотечений являлась актом устрашения. Тем ясным, как день, предупреждением: будьте умнее, не попадайтесь в ловушку лап и когтей Божества. Кто бы мог предугадать, что на такую особу, как Чайлд Тарталья, на прокажённую и мерзкую ведьму кровь демонического правителя подействует не хуже, чем любовный отвар? — С какой стороны мне ещё заполнить тебя? — вид оттопыренного снизу платья, кажется, становится для Тартальи не меньшим откровением. В противовес реакции тела он совершенно не чувствует желания. Да каким только образом он может контролировать выбросы гормонов в отравленной голове? Это не его вина! Не его вина! — Я провёл на поверхности достаточно времени, — грузная кисточка хвоста оглушительно бьёт по полу, выдавая нетерпеливость хозяина. Хрипота в демоническом голосе физически давит на покрывшиеся пятнами спину и плечи. — Потому мне не ново брать мужчину как женщину. «Кому ты рассказываешь сказки?» — едва ли Тарталья поверит в эту помпезную речь! С какими же «мужчинами» этот прославленный рыцарь проводил ночи? И что тогда… Что стало тогда с ними после?.. Из омута глубоких мыслей и жара, прилившего к вискам, Тарталью выводит дробный, совершенно неожиданный стук в дверь. Ледяной пот мгновенно охватывает тело и, кажется, замораживает душу. Ведьма и демон так и замирают — полуобнажённые, умытые результатом взаимного кровопролития. Разве Моракс не утверждал, что это крыло пустует? Какую заблудшую душу могло привести к ним в столь поздний… — Сестрица Аякс? Сестрица Аякс, ты же здесь? «Тоня?!» — Тарталья подрывается с места, и тут же крепкие руки хватают его за плечи, притягивая обратно на пол. — Пусти!.. — кошачье шипение опаляет лицо Моракса, но демон, в противовес просьбе, лишь сильнее впивается пальцами в мокрую кожу. — Что же ты молчишь? Ответь девочке, — под тихую ругань Моракс резко встаёт на копытца и толкает заваливающуюся ведьму в сторону двери. — Ответь, или мне открыть ей? — затравленный взгляд голубых глаз становится для него очевидным ответом. — Нет? — Моракс удерживает Чайлда за плечо, второй рукой хватая за судорожно сокращающееся горло. — Не хочешь узнать, что скажет она, увидев своего братца? — Сестрица?.. — Тоня, я здесь, — великих сил стоит Чайлду усмирить свой голос. Он откашливается, но даже так горло всё ещё остаётся замаранным плёночкой золота. — Тонечка, зачем ты пришла? — Мы услышали громкий звук, — от того, как тоненько и звонко звучит голосок Антона, Тарталья чувствует, как внизу живота стягивается нервный узел. Тоня, Антон… И Тевкр, безусловно, тоже здесь. Его драгоценную родню, последнюю близкую кровь отделяет от смерти несколько сантиметров дубовой двери. — Что-то упало, так что в нашей комнате даже покачнулись картины… — Мы хотели проверить, что это, но боялись заблудиться, — дополняет рассказ Тевкр. — И без света, без провожатого… Как хорошо, что дядюшка Эндзё согласился привести нас сюда! «Я убью его», — выражение лица Тартальи становится ещё одним поводом для глумливой, демонической улыбки. — Что ты?.. — Моракс наклоняет голову, так что несколько его рогов угрожающе царапают поверхность двери. — Ты хочешь?.. — кончик раздвоенного языка мажет Чайлда по губам и прерывает его гневливую речь. — Разве есть повод прерывать наше сражение? — зная, что Тарталья скорее умрёт, чем даст лишний повод для детских вопросов, Демонический Бог продолжает слизывать свою кровь с его губ. — Или, что? Есть желание позвать на помощь? — Ублюдок… — когтистая ладонь ложится на заднюю сторону ведьминой шее, кончики пальцев зарываются в волосы, оттягивая всклоченные волосы. Невыносимый стыд окутывает душу ведьмы — впервые за ночь Тарталья чувствует то, чего всё это время желал для него демон. Унижение. И Моракс, безусловно, остро чувствует изменения в поведении его дражайшей супруги. Вот, что значат для неё семейные узы? Только мнимая вероятность обнаружения может заставить Чайлда Тарталью потерять свой боевой пыл? — Доброй ночи, госпожа Ли, — ехидный, но такой приятный и добродушный голос Эндзё режет по нервам Чайлда. — Маленькие господа были крайне обеспокоены громким звуком, — этим «звуком», очевидно, был грохот от сцепившихся и упавших на пол демона и ведьмы. — К сожалению, я не сразу заприметил открытую дверку в их спальню. А когда услышал просьбу… — голос слуги на мгновение прерывается. — То сразу же пришёл им на помощь. В конце концов, разве эти дети не должны знать, где отныне будет проводить ночь их сестра? Двойной смысл сказанного, на счастье Тартальи, не доходит до чистых умов детей. — Громкий звук? Это… — Тарталья отворачивает голову, чтобы освободиться от лезущего в рот языка. — Это… — внезапная щекотка раздражает шею и горло, неконтролируемое сокращение мышц заставляет его повернуться обратно. Секундное недоумение сменяется осознанием: кровь. Эта демоническая дрянь взяла контроль над ним с помощью собственной крови. Есть ли границы у этой способности? Неужели отныне в любой миг он может обратиться послушной марионеткой Его Величества?.. «Какой мне прок от твоего совершенного послушания? Разве строптивость и злобность нрава — не твоя удивительная, уникальная черта?» — читаются в янтарных глазах ответы на очевидно возникшие в душе Чайлда вопросы. — «И, тем не менее, я не могу оставить свою супругу без присмотра. Кто подскажет неопытной девице, как вести себя рядом с этим мужем?» — Что-то упало в вашей спальне, не так ли? — по ту сторону двери только Эндзё догадывается о той причине, по которой «госпожа Ли» не может завершить свою речь. — Ах, надеюсь, никто не пострадал? — шум и шорохи у двери, мелькание теней сквозь мельчайшие щели будоражит сознание Эндзё. «Мой господин так нетерпелив», — с лёгкой улыбкой на губах думает он, отводя детей в сторону. — «Честность, скромность в поведении… Разве не эти человеческие ценности мы обсуждали с ним на днях?» — Хах… — его громкая усмешка привлекает внимание трёх пар голубых глаз. То, что Эндзё, несмотря на окружающую темноту, пребывает в хорошем расположении духа, развеивает страхи и в детских душах. — Давайте пройдём обратно, вам давно пора спать, — дядюшка Эндзё поочерёдно кладёт руки на маленькие плечи. — Мы же с вами не хотим лишний раз тревожить новобрачных? Тишина, наступившая за дверью, кажется Тарталье чем-то фальшивым. Засадой, ловушкой, этот мерзкий прихвостень Эндзё наверняка ждёт, когда ведьма сорвётся и подаст свой жалобный голосок. Чтобы его родные услышали, чтобы их сердца накрыла тень сомнения: неужели теперь правда есть кто-то, кого сестрица Аякс любит сильнее, чем их?.. — Не смей меня отвергать, — острыми кончиками клыков Моракс намеренно медленно очерчивает закинутый подбородок Чайлда. Не убирая руки с задней стороны шеи, он опускает вторую руку и наощупь проникает ею под складки платья, окончательно сползшего на испачканные бёдра. — Так почему бы тебе не позвать на помощь? — ласковые, невесомые, буквально целомудренные поцелуи в щёки и губы покрывают лицо ведьмы, но тлетворный запах из демонической пасти не позволяет забыть — эта фальшивая «любовь» не стоит и монеты. — Бедную, едва вышедшую из-под венца невесту уже поколачивает муж… Но постой, не ты ли спровоцировала эту супружескую ссору? Та неконтролируемая сила, с которой демон сжимает внутреннюю сторону бедра Тартальи, заставляет того засопеть и плотно сжать челюсти. Запрокинуть голову и закрыть глаза, когда Моракс смыкает зубы на его шее под самым горлом. Что-то омерзительно хрустит под царапающими кожу клыками — только бы не хрящи, только бы трахея… — Какая жалость, что на твой зов сможет откликнуться разве что Эндзё, — от обилия укусов на шее и плечах Тарталья уже не сомневается: его пожирают заживо. — Только вот кому из нас он окажет услугу? — приглушённость и бархатность демонического голоса никак не вяжется с его грубыми движениями между ведьминых ног. — Думается мне, он с радостью подержит для меня раздвинутыми твои ноги, — Моракс переступает с копытца на копытца, массой своего грузного тела он придавливает Тарталью к поверхности двери. — Тогда я разрешу ему присвоить книги из личной библиотеки Её Величества. По моему скромному мнению, то довольно честная сделка. «Он меня раздражает», — увлечённый лаской Демонический Бог не замечает, как холодно и равнодушно лицо «ласкаемого». — «О, нет-нет, сколько это может продолжаться? Моё терпение… Оно определённо иссякло». Усталость от сражения с непобедимым врагом, испытанный стресс при неожиданной встрече с детьми — всё это вдруг делает Чайлда Тарталью невосприимчивым к происходящему. Словно он — не здесь, и вся грязь эта происходит не с ним, однако тошнота и спазмы в животе — его данность, его настоящее. — Так ты собираешься трахать меня, или нет? — Моракс прикусывает язык и впадает в ступор, так что раздвоенный кончик остаётся за пределами клыкастой пасти. — Знаешь, а у тебя отвратительный вкус. Колье, браслет и прочий символический мусор… Ты правда верил, что этим как-то можно задеть меня? В то же мгновение Моракс убирает руки от тела Тартальи и делает показательный шаг назад. Он выпрямляется во весь рост, заводит ладони за спину и слегка наклоняет рогатую голову. Необыкновенного рода интерес отражается на его изумлённом, пожелтевшем от приливов лице. — Повтори, что ты сейчас сказала, ведьма, — Тарталья облокачивается на поверхность двери и легко, практически не морщась, задирает голову, чтобы с охотой принять вызов, горящий в янтарных глазах. От слов Чайлда с Моракса сходит вся спесь, однако он не может усмирить тело: не вольный над инстинктами, бьёт копытцем и размахивает хвостом — не может сокрыть от надменного взгляда своё недоумение. — А я не удивлюсь, если наш «уважаемый» правитель сам является невинным, — демоническая кровь, по-родному теплящаяся в глубине желудка, развязывает Тарталье язык. Знакомая сила постепенно вытесняет чувство «ватности» и возвращает чистоту рассудка. Безусловно, всего лишь «условную» чистоту… — Ни один мужчина и ни одна женщина не вытерпит твоих утомительных монологов. Или это испытание прелюдией? — ни нагота, ни неприятный холодок на облизанной коже не могут заставить Чайлда заткнуться. — О-о, какие же достойные тогда проходят этот «отборочный этап»? Гнетущая тишина опускается на комнату, только звуки дыхания и свист воздуха, разрезаемого хвостом, нарушают её чистоту. Лицо демона угрожающе вытягивается, однако он, несмотря на приоткрытый рот, не пророняет ни звука. Моракс никак не мог знать о том, что, несмотря на жизнь в Церкви, изначально Чайлд Тарталья впитал совершенно иные ценности. Не те человеческие, стереотипные устои, не понятия о стыде, чистоте и морали сформировали его как личность. Что и говорить, но в высокой траве Лысой горы, среди десятков наслаждающихся друг другом женщин, Чайлд Тарталья позабыл наставления и родителей. Кажется, когда-то давным-давно ему, подростку, что-то говорили о важности первой, и единственной на всю жизнь половой связи… — Хах, — Моракс протягивает к Тарталье руку, но так и не решается коснуться издевательски улыбающегося лица. Ожидаемо чувствует, как порочного рода жар в груди и животе стягивает органы в узел. Что за новую тактику избрала его отчаянно трепыхающаяся в паутине ведьмочка? «Ты погряз в отчаянии, не так ли?» — однако крошечный червь сомнения копошится в демонической душе. — «Так смело открываешь рот? Что, неужели теперь тебя не волнует даже безопасность твоих маленьких ублюдков?» — за риск начатой игры Чайлд Тарталья заплатит несоизмеримо высокую цену. — Имеешь наглость брать ответственность за своего мужа? — оглушительная пощёчина опаляет щёку Тартальи, от неконтролируемой силы удара едва не отрывается покачнувшаяся голова. — Так ты, значит, отвечаешь мне на оказанную милость? Багровые «бутоны» — яркие, сочные метки от укусов покрывают шею и плечи Чайлда — та самая «милость», дарованная Богом. — Отпусти, — Тарталья шагает в сторону, и тут же вокруг его запястья сжимаются чужие пальцы. — Я сказал тебе отпустить меня, — он смотрит в глаза Моракса исподлобья, дрожащая губа обнажает испачканный в золоте ряд верхних зубов. И Демонический Бог ослабляет хват. Он остаётся на месте, молча смотрит в спину хромающей, но упрямо идущей в сторону кровати ведьме. Медленно, с усилием моргает — как же так вышло? С чего это вдруг этот побитый судьбой щенок возымел власть над цербером? — Ах, — Тарталья падает на кровать, с головокружительным удовольствием, впервые за ночь он чувствует спиной что-то мягче, чем каменный подоконник или деревянный пол. — Ха-ха, — настороженность в янтарных глазах и то, как напрягаются плечи под мундиром, искренне веселит его. Жалеет ли Чайлд о том, что переступил порог этой комнаты? И был ли у него выбор «не переступать»? — Всё лелеешь мысль унизить моё достоинство? — победоносный, издевательский оскал никак не идёт израненному, неровно дышащему телу. Что за глупая привычка — иди с гордо поднятой головой до самого конца?.. — А, Моракс? — Тарталья привстаёт, опираясь на предплечья, и показательно разводит ноги в стороны. Сбившуюся меж бёдрами ткань, грязную и изодранную, уже никак нельзя обозвать платьем. — Не задумывался о том, что принуждая меня к подобной близости, ты унижаешь тем самым сам себя? Так что давай, — он сводит и разводит колени в стороны, оголтело шурша испорченным тряпьём. — Кровать уже покрыта моей кровью, что же ты стоишь? Не пора ли добавить новую? — Чайлд, — одно слово из уст Бога разом прерывает льющуюся, лающую речь. Низкий, грудной голос звучит бесчувственно и сурово. — У тебя дрожат ноги. Это замечание отрезвляет пылкую рыжую голову. Будто не осознавая, что имеет в виду демон, Тарталья опускает взгляд. И видит, как мелкая мышечная дрожь сотрясает его от бёдер до самых ступней. Стыд и позор — неужели теперь вся бравада его лишилась смысла?.. — Твоё бахвальство, твоё осуждение — для меня это ничего не значит, — Моракс шагает размеренно, цокот копытец вызывает в груди ведьмы инстинктивный, плохо подавляемый страх. — До сих пор дрался с отчаянием, а теперь делаешь вид, что нет ничего зазорного в том, чтобы лечь под врага? — А чем секс — не продолжение сражения? — стоит только Мораксу остановиться меж раздвинутых ног, как взгляд Тартальи тут же падает на его оголённую грудную клетку. Они оба понимают: эта близость — не более, чем ещё одна попытка приблизиться, ещё один шанс вырвать демоническое сердце. — Сколько ещё будешь медлить? Чем раньше закончим, тем скорее я смогу проверить, хорошо ли спят дети. — Ха-ха, — лицо Моракса приобретает снисходительно-покровительственный вид. Он готов признать: Чайлд Тарталья — удивительная личность. За преступления, совершённые против демонического рода, он не заслуживает помилования, и кто, как не Демонический Бог, обязан привести приговор в исполнение? И всё же, до чего изворотлива и хитра эта ведьма. Обаятельна, красноречива — не будь она зависима от младшей родни, смог ли тогда Моракс так просто загнать её в ловчие сети? За все тысячелетия, которые прожил демон во вынужденном сне или в сознании, ни одна смертная тварь не смела разговаривать с ним в подобном тоне. И как только хватает ума, в его-то положении, иронизировать да язвить? Неужели бестолковость — ещё один из побочных эффектов испитой им крови? После всех слов, сказанных Чайлдом Тартальей сгоряча, Моракс с досадой осознаёт, что вид распластанной, беззащитной добычи больше не вызывает у него такого бурного желания. Противное ощущение, словно он упустил из когтей нечто важное, заставляет его неистово размахивать хвостом. Ему не нужно прикладывать усилий, чтобы понять: всё дело в мальчишеском лице. Почему оно до сих пор не искажено мученической, страдальческой гримасой? — Не терпится пролить кровь? Конечно же, ведь теперь у тебя её с запасом, — Моракс царапает лунку подрагивающего живота, с довольством отмечая, как до сих пор упруги стенки переполненного желудка. Не церемонясь, он одним движением срывает с ног тряпьё, что ещё совсем недавно было прекрасным платьем. — Знаешь, что я скажу тебе, Чайлд, — янтарный взгляд задерживается на оголившемся члене, однако ведьма не предпринимает ни единой попытки прикрыться. — Ещё никто не просил меня по своему желанию себя порвать. — Я не… — Тарталья успевает подметить некую склянку, как неожиданный звук лопающегося стекла заставляет его вздрогнуть и рефлекторно прижать руки к груди. Прозрачные, крупные и мелкие осколки осыпают нежную кожу бёдер, а вместе с ними по руке Моракса стекает желтоватое, густое масло. Без лишних церемоний демон небрежно проводит ладонью меж бледных ягодиц, не заботясь о том, попадут ли внутрь крошечные частицы. По всей видимости, даже Демонический Бог не ценитель драть тело под собой на сухую. Он не имел желания растягивать и готовить Тарталью к соитию. Если ведьма сильна духом, если может переврать ситуацию в свою пользу… То пускай, пускай пострадает хотя бы телом — одного кормления ей явно недостаточно. Человеческие тела похожи, нет того разнообразия, которым может похвастаться демонический род. Никогда не бывает крыльев, рогов или хвостов, лишней пары конечностей или мягкой, пушистой шерсти. По правде сказать, «шерсть» у Тартальи всё же имеется: светлая на ногах, едва заметная, и множество забавных рыжих волосков, слипшихся от масла в промежности. — Полегче!.. — разница в росте и порожек, на котором располагается кровать, мешают Мораксу подступиться к желанной цели. Эта проблема, к счастью, исправима: секунду спустя Тарталья обречён лицезреть, как его коленки возвышаются над его же лицом. Демонический Бог вздёргивает ноги ведьмы и подтягивает её ближе к краю кровати. Его ладони с силой давят на внутренние стороны бёдер, оставляя лиловые следы-отпечатки, а его когти, впившиеся в нежную кожу, удобно фиксируют и удерживают на месте вертлявый таз. Весь центр тяжести приходится Тарталье на шею и плечи — ещё немного, и снова захрустят бедные позвонки. — Так и продолжишь лгать, что не чувствуешь стыда? — кончиками пальцев Моракс собирает остатки масла с мошонки и размазывает их по краям сморщенной дырки. Лёгкий румянец украшает щёки Чайлда, он прикрывает рот тыльной стороной ладони, чтобы с достоинством вытерпеть ломящую боль в натянутых мышцах. Эта поза мешает ему ровно дышать, и первый, протяжный стон предательски вырывается из груди, когда Моракс с новой силой давит ему под коленями. «Он, что, пополам меня сложить хочет?!» — ещё немного давления, и Чайлд коснётся своим членом кончика своего же носа. Эта нелепое, неуклюжее положение тела раскрывает его во всей красе, давая Мораксу полюбоваться нежно-розовым цветом. Мышцы ануса мгновенно краснеют, стоит только паре когтей прижаться к самому центру. Демон раскрывает их, насколько хватает упругости девственного отверстия, и обильно сплёвывает внутрь. — Очаровательные внутренности, — рокот драконьего голоса заглушает смысл, вложенный в произносимую речь. — На эту ночь я удовлетворён их видом, — в этой позе нет возможности насладиться мышцами ягодиц, потому Моракс похлопывает Чайлда по выпирающим седалищным косточкам. — Будь благодарен. «Будь благодарен, что я не вскрыл тебя от подбородка до тазовых костей». «Сейчас стошнит», — Тарталья чувствует, как омерзительный холодок скользит вглубь его тела. — «Оно и к лучшему», — с полным животом крайне трудно лежать вверх ногами, когда тяжесть собственного тела давит на многострадальный желудок. Будучи глубоко в своих мыслях, Тарталья не успевает зажмуриться, и несколько капель золотой крови падают ему прямиком в глаза. Демонический Бог склоняется над своей жертвой, его рога, засочившиеся золотом — негласный символ испытываемого возбуждения. Но даже сейчас, получив самого Чайлда Тарталью в своих лапы, Моракс не ощущает триумфа, что должен радовать властную душу. Даже сейчас, с булькающей кровью внутри, с задранной вверх голой задницей, эта проклятая ведьма не испытывает и капли раскаяния. Никакой жалости к демонам, чьи жизни на протяжении веков она отбирала в смехотворном желании защитить вверенную границу. — Хм? — Тарталья промаргивается, но светлее перед глазами от этого не становится. Он не сразу осознаёт, по какой причине вдруг померк свет. И почему среди упавшей тени отчётливо светятся лишь янтарные глаза. Моракс не может объяснить, чем вызвано его желание ещё раз заглянуть вглубь голубых радужек. Быть может, его грудь гложет любопытство: что на этот раз увидит он, спектр каких эмоций отразиться в широкой бездне зрачков? Мертвенное, безжизненное дно. Каким бы вызывающим не был взгляд ведьмы, сколько бы источников света ни находилось в помещение, Моракс так ни разу не увидел блеска в этих глазах. — Грехи, совершённые тобою под землёй… — вся спесь сходит с лица Тартальи, когда нечто плотное и обжигающе горячее трётся между его ягодиц. — Замаливал ли ты их в Церкви? А если нет… — Моракс перехватывает раздвинутые ноги поудобнее, — этот Бог готов с охотой послушать твой голосок. «Ребристое?.. Почему у него…» — нечто неровное на демоническом члене задевает поджавшиеся яйца. Не имея возможности посмотреть, Тарталье остаётся только догадываться, какая гадость скрывалась всё это время между копытцевых ног. Неудобность позы вынуждает перенапрягать мышцы, обильное количество пота скапливается в образовавшихся складках живота. — Какого?.. — Моракс предупреждающие сжимает бёдра Тартальи и наваливается на него всей массой тела, чтобы не дать дёрнуться, не позволить избежать долгожданного проникновения. Чешуйчатая головка крупного, сочащегося влагой члена упирается во влажный анус, в то время как вторая головка бесполезно скользит по пояснице, пачкая кожу обилием предсемени. — Постой, дай мне… — Дать что? — Моракс складывает Тарталью пополам и грубыми, прерывистыми толчками погружается внутрь. — Привыкнуть? Демон скалится и протяжно выдыхает, обдавая задранные ноги обжигающим дымком. Его сытая улыбка, однако, очень скоро сходит с лица. Не всунув ведьме даже наполовину, он вынимает член и снова смотрит на слишком ладно принявшую его дырку. На растянутые мышцы, где между складок не выступило и капельки алого. Едва ли то была заслуга циркулирующей в Чайлде демонической крови. Ещё при первом толчке Моракс почувствовал, как за миг до проникновения Тарталья совершил глубокий вдох. Как после вынудил себя расслабить поясницу и мышцы таза. Ни разу не сжался, не сбился с ровного дыхания, словно… Словно не раз делал это прежде. — Ах-ха-ха, — пробирающий до костей звонкий, чистый ведьминский смех предназначен никому иному, кроме как Демоническому Богу. Тарталья прерывисто икает и трёт глаза до болезненных, белых вспышек. То, что творит с ним демон — всё ещё больно. Однако выступившие в уголках глаз слёзы — то наименьшая плата за возможность увидеть лицо Моракса вблизи. — Видел бы ты, видел бы ты себя сейчас со… А-а! Не успев вкусить сладость божественных эмоций, Тарталья не сдерживает крика и судорожно прогибается в пояснице. Его быстро возвращают на место, притягивая обратно за талию, и с новой силой давят на бёдра, чтобы не дать сомкнуться едва раскрытой дырке. Два пальца безжалостно давят на скользкие края, не втягивая когти, демон проникает внутрь на всю длину фаланг, с раздражением подмечая, как легко расступаются тугие мышцы. Раздвигает пальцы внутри, масло и натёкший за одно проникновение предэякулят смешиваются и возбуждающе чавкают при каждом движении. Вытаскивает их так же бестактно и резко, тут же поднося к лицу и слизывая переплетение жидкостей. Его зрачки увеличиваются, и ноздри раздуваются как при охоте, когда терпкость на языке не даёт искомой информации. Вкус человеческого тела, горечь масла и собственной смазки — ни единого намёка на присутствии кого-либо постороннего. И Моракс бы поверил в безвинность Тартальи, если бы мокрые глаза его не горели первобытной дикостью. — Что же ты там ищешь? — после грубого вторжения Тарталья стойко терпит усилившуюся внутреннюю пульсацию. Он улыбается, когда Моракс вновь вздёргивает его задницей вверх, заставляя упереться икрами в каменные плечи. — Или мне лучше сказать… Кого? Лицо Демонического Бога теряет привычные краски, безжизненность и сухость мимики подчёркивает неумолимая строгость в пылающем взгляде. Чайлд ловит себя на мысли, что ни родители, ни наставница или же Сурталоги, никто и никогда не смотрел на него с таким откровенным осуждением. Когда бесстрастное лицо украшает оскалившийся рот, и громоподобное рычание сотрясает пространство и материю, только тогда Тарталья осознаёт поспешность сказанных слов. Вот только не всё ли равно?.. — И как только наш изумительный Охотник на ведьм, наш уважаемый господин… — Тарталья стукается зубами и прикусывает язык, когда Моракс без трения и других прелюдий вставляет ему целиком за пару толчков. Колкие, неприятные мурашки кусают поясницу, неровная поверхность демонического члена раздражает нежные стенки до судорог в икрах. Чайлд не готов признать, не готов признать вслух, что никогда не ощущал себя настолько раскрытым. Натянутым на нечто настолько толстое и горячее, одно движение, и он обязательно порвётся, если только Моракс не проткнёт его насквозь чуть раньше. — Наш уважаемый… Господин Чжун Ли… — он инстинктивно старается соскользнуть, но ребристость чешуи не позволят ему воплотить задуманное. Второй демонический орган упирается меж ягодиц как напоминание: даже если он сорвётся с первого, в тот же миг эта пытка продолжится. — Неужели он так по-глупому оплошал? — Твои подарки теперь потеряли смысл? — продолжает говорить Чайлд, прерываясь на невольные стоны и глубокие, прерывистые выдохи. Он знает, что Моракс не пощадит его, не выпустит из лап, пока не выместит всю скопившуюся злобу. Но даже в ущерб себе Чайлд Тарталья не затыкается, его словесная месть — единственное, что может позволить он в своём положении. За все те чувства, что испытал он, принаряжаясь в глумливые дары, и после, шагая под пение хора к своему будущему мужу. Его змеиное, хриплое шипение вторит каждому толчку внутрь: — Что скажут твои подчинённые, те служащие рыцари, когда прознают, что ты венчался с порченной девкой? — Заткнись, — Моракс впечатывает голову Тартальи в простыни, ширины его ладони достаточно, чтобы скрыть под собой всё выражение насмешливого лица. Он складывает злую на язык дрянь пополам и начинает двигаться, рваными, неритмичными точками вколачивая ведьму в кровать. Внизу или, если быть точнее, наверху, в месте слияния их тел, тепло и неприлично влажно. Внутри мягко, узко, но вскоре разогретые стеночки расходятся, словно вспоминая, каково это — быть растянутыми. Трахать Чайлда Тарталью омерзительно. Моракс вжимает в него бёдра, вставляя член под самый корень, с оттяжкой вынимает, чтобы тут же, с громким шлепком яиц о розовые ягодицы, погрузиться внутрь. Только теперь он осознаёт, почему ведьма никогда не стыдилась упоминания своей непорочности. Почему так легко согласилась раздвинуть ноги, она не страшилась боли и неизвестности, потому что знала, каково это: принимать в себя другого человека. — Мой милый супруг чувствует себя преданным? — глухие звуки вперемешку со стонами раздаются из-под ладони Моракса. — Но постой, разве это моя вина, что ты считал эту супругу девственницей? Тарталье всё-таки приходится окончательно закрыть рот, когда демон для собственного удобства заставляет его так сильно развести ноги, что становятся слышны мучительные стоны перенапряжённых мышц и сухожилий. Будь Чайлд демонической самкой, он бы смог принять своего правителя без травмирующих последствий. Отчётливый бугорок, проступающий под кожей живота на каждом глубоком толчке, не внушает никакого доверия. Сможет ли демон проткнуть его насквозь? Сможет ли вставить ещё один член в новообразовавшуюся дырку? — В тебе не держится сок, — напускное равнодушие в голосе Бога вызывает в душе Чайлда предчувствие чего-то страшного. Моракс размазывает по его лицу слюни и хлёстко одаряет щёку ударом, лишая зрения и награждая оглушительным звоном в висках. От скорости толчков саднят покрасневшие ягодицы, его несчастное отверстие припухает и ноет всякий раз, стоит ребристой поверхности члена потереться о мышцы. Этот «сок», стекающий вдоль вздёрнутых бёдер, ничто иное, как доказательство божественного возбуждения. И досадно то, что обилие смазки не задерживается внутри: до чего же жаль, что порок не обошёл стороной эту желанную, невыносимую ведьму. — Я разорву тебя, — угроза Моракса становится реальностью, стоит ему войти целиком, и ещё на несколько лишних, совершенно ненужных миллиметров. — Зачем мне жена, которая не могла уберечь себя для этого мужа? Тарталья обливается потом, холодные простыни неприятно липнут к его спине и плечам. Задыхаясь, принимая дар Божества на пределе возможностей, он отчаянно дёргает ногой, так удачно задевая пяткой угол нависшего над ним лица. Эта нелепая атака никак не отвлекает Моракса от разрушения его измученного тела. Демон трётся головкой о внутренности, в погоне за наслаждением он наваливается на дрожащие бёдра снова и снова. Но голове никак не избавиться от навязчивых мыслей: кто? Кто и когда доставлял этой суке удовольствие? Не на поверхности, значит, что под землёй? Демонический Бог знал, какое значение ведьмы придают соблюдению внутренних кодексов. Только на землях святыни, только на территории Лысой горы женщинам было дозволено придаваться этаким утехам. И какая из них, падшая, привела туда Чайлда? «Нет», — Моракс натягивает на себя Тарталью до того момента, пока не слышит вымученный стон. Он воспринимает его никак иначе, кроме как кусок плоти для своих нужд. — «Я ошибаюсь. Определённо, его развращали на горе, а вход туда доступен лишь ведьмам. Значит ли это…» Догадка, пронзившая голову, заставляет рога засочиться новой порцией крови. Не прерывая толчки, кисточкой хвоста демон больно хлещет ведьму по бедру, привлекая её внимание. Кусающая боль волей-неволей принуждает Тарталью поднять замыленный взгляд. — Так ты у нас — не единственный, не так ли? — под жадным взглядом янтаря Тарталья не понимает, или только делает вид, что не понимает сути сказанного. — Правильно ли я понял, что есть ещё одна, как минимум, подобная тебе дрянь? Как минимум одна ведьма, от рождения не являющаяся женщиной? — О-о, так я прав? — ни одна морщинка не трогает стоическое лицо Тартальи, только вот Моракс отчётливо чувствует, как резко сжимается от испуга его растянутая дырка. — Такие связи легко не рвутся, — он покачивает бёдрами, не позволяя ведьме забыть, под кем она находится. — Даю своё божественное слово, — на его члене набухает каждая чешуйка, растягивая и дразня истерзанные стенки. — Спущу всех псов, но ведьму поймаю. И она — он — будет гореть на костре, а ты, — от силы толчков Тарталью протаскивает вперёд по кровати. — Ты будешь стоять рядом со мной и смотреть. Тарталья чувствует, как нестерпимое чувство тошноты охватывает голову, и глотка заходится в жутких спазмах, когда Демонический Бог бездумно заканчивает внутрь. Ему остаётся только гадать, чем обусловлено такое изобилие семени, густого, вязкого, оно, кажется, течёт до самого желудка. Неужели нутро демониц так глубоко, что заполнить его не предоставляется иных возможностей? Угроза, озвученная Мораксом, укореняется на сердце ведьмы тяжким грузом. Не остаётся сомнений — охота будет вестись на живца, и приманкой этой выступит сам Чайлд Тарталья. Но с чего вдруг демон решил, что Кэйя в городе? Рождённый от ведьмы, в первую очередь он — принц подземного королевства. Только вот… С того момента, как Аякс поселился в Столице, он никогда не спрашивал Кэйю о том, что же вынудило его покинуть Каэнри’ах?.. Какими бы отвратительными не были ощущения внутри, Тарталья не имеет права упускать момент уязвимости. Он чувствует, как Моракс выходит, как его сочащаяся головка продолжает снаружи пятнать не смыкающиеся, пульсирующие мышцы. На пике оргазма демон расслабляет плечи и ослабляет хват на бёдрах, чем, в свою очередь, и пользуется Чайлд: не поддаваясь боли в затёкших мышцах, невзирая на треск и хруст костей, он снова, на этот раз намеренно бьёт стопой по расслабленному лицу. На месте удара мгновенно желтеет кожа, но Моракс предугадывает этот обманный манёвр. — На что ты надеешься? — он перехватывает руку Чайлда в тот миг, когда его пальцы уже впились в центр оголённой демонической груди. В тот миг, когда под ногтями уже успела засочиться золотая кровь. Всего несколько слоёв мышц и грудина отделяют ведьму от недосягаемой цели. — Разве сегодня я уже не отдал тебе своё сердце? В лоне Церкви, под взглядами богов? — Моракс легко отбрасывает от себя до сих пор лезущее на рожон существо. — И как ты отплатила мне за мою верность, ведьма? Нестерпимый запах — запах подсохшей крови, вспотевшей животной шерсти, желчи и спермы — густым, стойким полотном нависает над треснувшей кроватью. То дерево, из которого был выполнен порожек и каркас, едва ли могло выдержать звериную страсть Драконьего лорда. — Куда ты прячешь от меня свою дырку? — под аккомпанемент из чёрной ругани Моракс притягивает к себе Тарталью за голень. — Сам ведь требовал себя трахать, так с чего вдруг решил, что мы закончили? Разозлившись, демон легко ставит ведьму на колени и толкает в спину, заставляя прогнуть покрасневшую поясницу. Несколько отчётливых следов — следов-отпечатков от пальцев — кольцом украшают талию, только вот царапин и укусов на полотне спины явно недостаточно. — Давай же, — Моракс нависает сверху, одной рукой он заводит обе руки Чайлда за спину, второй же ладонью давит ему на побагровевшую шею. — Попроси меня этого не делать. Умоляй, — болезненно пульсирующая головка второго члена утыкается в промежность и елозит по раздражённым мышцам. — Признай, что тебя накормили досыта, — рука с шеи перетекает на затылок, Моракс вздёргивает голову Чайлда на себя, чтобы столкнуться с обезумевшими глазами лицом к лицу. — Разве то, что сейчас широко раскрыто у тебя между ног, вытерпит больше? Демонический Бог подмечает слабое, едва заметное шевеление губ. Он наклоняется ниже, чтобы вслушаться в вымученное бормотание, как вдруг нечто горячее и мокрое пачкает его щеку и губы. Плевок. Даже чувствуя, как демонический член снова растягивает его натёртые мышцы, Тарталья не прячет от демона нахальные глаза: — Тебя настолько задело, что первым меня взял не ты? Его дальнейшие попытки сопротивления уже ничего не значили. В этой позиции не так ломит в груди, и тяжесть собственного веса не давит на живот, однако положительные стороны на этом заканчиваются. Моракс подбивает колени Тартальи, заставляя того шире развести ноги, и толкается внутрь, продавливая поясницу. Хруст древесины ломающейся кровати не отвлекает его от сведённых лопаток, от проступающих под кожей позвонков. Демонические клыки пронзают солёную кожу, и Моракс млеет от нестерпимого желания обглодать дразнящие нюх кости. На каждом толчке чувствительные чешуйки трутся о края не сжимающегося отверстия, мокрого, хлюпающего, и как жаль, что Тарталья не может в полной мере насладиться этой порочной песнью. Его бестолковое личико больше не видит света: Моракс вдавливает голову в простыни, совершенно не заботясь о чужой потребности в дыхании. Ни стоны, ни задыхающиеся хрипы не трогают ожесточённое сердце. С таким остервенением ни один кобель не покрывает течную суку. — Быть может, твоя жадная до членов дырка примет меня всего? — Моракс легко удерживает трепыхающуюся ведьму в своих смертельных объятиях. Языком мажет широко вдоль шеи, облизывает раскрасневшиеся уши. Низость громоподобного голоса физически давит на искусанные плечи. — Какие только грехи этот лорд успел совершить, чтобы Боги послали ему такую распутную жену? Бесконечность изматывающей ночи кружит Тарталье голову. От запаха зверя чешется глотка, несдержанное дыхание у самого уха вызывает у него новые рвотные позывы. Каким бы ни был исход, он не жалеет ни об одном сорвавшемся с языка слове. Ведь тело ничего не значит, тело — всего лишь будущий прах… Своей речью он заставил Демонического правителя испытать не самые приятные чувства. Разве только это не делает его победителем? По всей видимости, несломленность Чайлда Тартальи озадачивает и самого Моракса. Вогнав член до самых яиц, он снова заканчивает внутрь и наскоро вынимает, не ощущая должного удовлетворения. Вид сочащегося, наполненного под завязку отверстия, раздвинутых ног да натёртых коленей никак не трогают его сердце. Почему, даже вытрахав из ублюдка всю душу, этот Драконий лорд не считает демонический род отомщённым? — Ты ещё здесь? — не давая Чайлду прийти в себя, Моракс хватает его за волосы и с силой вздёргивает на ноги. Невольно замечает, до чего же пунцовой стала головка до сих пор напряжённого члена. Только вот кого интересует ведьмино удовольствие? — Я пробью тебе череп, если не скроешься с моих глаз. Тарталья не чувствует онемевших ног, острая боль пронизывает истерзанную поясницу, когда его, словно надоевшую игрушку, вышвыривают за пределы кровати. Разгорячённое, мокрое тело дрожит от холода, подсохшая кровь неприятно стягивает кожу, ещё больше сковывая неуклюжие движения. — Прикрой своё непотребство, — Тарталья упускает момент, когда Моракс сокращает расстояние между ними. Ворох испачканных, белых тряпок ударяется о его грудь, а демон, будто решая не испытывать своё терпение, толкает ведьму в сторону входной двери. Луч света озаряет темноту коридора, когда господин Чжун Ли выталкивает свою обесчещенную супругу за пределы комнаты. С грохотом затворяет дверь — что же такого должна была натворить девушка, чтобы лишиться права провести ночь в одной кровати с супругом? «Почему он отпустил меня?» — холодный воздух обдаёт Тарталью со спины, вынуждая прижать к обнажённому телу хоть что-то, напоминающее одежду. Ответ на свой же вопрос приходит в тот же миг: Чтобы продолжить удерживать в бездне. Было бы слишком милосердно для Бога так легко лишить эту ведьму жизни. Неожиданная вспышка огонька заставляет Тарталью прищуриться. Он прикрывает лицо ладонью, однако всё же успевает заприметить своё отражение в гладкой поверхности очков. — Госпожа Ли, до чего же приятная, хотя и внезапная встреча, — Эндзё наклоняет голову вбок и с достоинством, какое только имеется в его утончённом теле, выдерживает ненавистный взгляд исподлобья. Создаётся стойкое впечатление, что «встреча» эта отнюдь не случайна. — Мой господин великодушен и терпелив. Чем же так сильно могла огорчить его молодая госпожа? Тарталья чувствует, как ручьи спермы стекают вдоль внутренних сторон его бёдер и скапливаются под босыми ступнями. Он опускает всученное платье ниже, прикрывая наготу, и продолжает молчать, никак не отвечая на очевидную провокацию. — Хм, — вид потрёпанной, взъерошенной ведьмы, ведьмы с подранным плечом и измазанной кровью шеей ласкает взор. И всё же, Эндзё не так глуп и примитивен, чтобы тайком утаскивать непредназначенный ему судьбой кусочек. Потому он всего-навсего дарит Тарталье лёгкую, милейшую улыбку. — Могу ли я тогда проводить вас в ваши личные покои? Или вы сперва хотите проверить детей? — Отведи меня к ним, — голос Чайлда срывается на лающий кашель. — Немедленно. — Вы не верите моему честному слову, госпожа? — Эндзё задевает недоверие, неприкрытое и тенью дружелюбия. — Не верите, что я уложил их спать? — У тебя в запасе есть ещё одни очки? «Вот дрянь», — Эндзё фырчит, но больше не вступает с ведьмой в словесную дуэль. Спустя минуту свет от масляной лампы исчезает за поворотом.