Шампунь для ресниц

Дима и сам не знал, зачем оставил визитку на барной стойке; впоследствии он объяснял это себе как «было любопытно». Наверное, то было правдой: очень многое в своей жизни он делал из чистого интереса — это доказывали все его предыдущие, такие непохожие друг на друга, места работы, — так что это «объяснение» было вполне себе в его стиле. Непохоже на него было то, что никогда, никогда он не действовал так скрытно. Его самого от таких намеков, обычно имеющих место быть, разве что, в голливудских фильмах, ну или по крайней мере у ванильных парочек, претило; Дима же, если его что-то (или кто-то) интересовало, имел привычку идти напролом и с головой окунаться в объект этого самого интереса. По крайней мере, знакомиться, особенно в клубе, где он точно знал, что его предпочтения никто не осудит, Дима никогда не стеснялся, а тут вообще все звезды сошлись — начальник/подчиненный, какой замечательный троп… ну, это если бы тот оказался Верхним. Если нижним — что ж, все равно можно было бы пообщаться; если просто случайным захожим (хотя, судя по тому, как легко и непринужденно Валентин Львович общался с барменом и другими посетителями, Дима в этом особенно сомневался) — опять же, что ж. И во всех трех случаях (и уж тем более, если бы начальник оказался гомофобом), на крайняк можно было уволиться и найти другую работу — не привыкать. Все равно он мало чем рисковал. Вот только почему-то с Валентином Львовичем действовать напролом не получалось. Дима заметил его, еще когда тот только появился у барной стойки — Дима уже был в зале, за столиком немного в глубине (экшен, начавшийся совсем незадолго до его прихода, его совсем не зацепил), общался с парой приятелей по Теме. Правда, глаза тут же переметнулись с собеседников на начальника и прилипли к нему — вернее, к его спине; поначалу Дима все всматривался и пытался разобраться, точно ли контактные линзы и приглушенное освещение его не обманывали. Но когда тот повернулся в профиль, заговаривая с какой-то женщиной, Дима убедился: это действительно был Валентин Львович. Чудно. Обычно в подобной ситуации Дима бы подошел и сам завязал диалог — не был он из того типа людей, которые при виде давних знакомых на улице переходил дорогу на противоположную сторону, лишь бы не заговаривать с ними. Тут же он, почему-то, пусть все-таки и переместился за барную стойку, но остался от него довольно далеко и стал просто наблюдать. Потом — совсем потихонечку и убедившись, что Валентин Львович на него не смотрит — место за местом стал перемещаться поближе, но в итоге так и остался в паре стульев от него, пока люди постепенно не начали уходить из зала; тогда Дима расплатился, вынул визитку из кармана, положил на стойку и покинул клуб, обдумывая увиденное. Наблюдения показали: А: во-первых, в течение всего времени не переставал сигналить его очень четкий, никогда ранее не подводивший гей-радар — также известный личностям, в его существование как такового не верящим, и Диме в том числе, как «природная наблюдательность» и «умение читать людей». Дима бы все равно не стал полагаться на него на все сто процентов, все-таки требовалось дальнейшее подтверждение теории, но то, как Валентин Львович общался с женщинами, и то, как он общался с мужчинами, и, конечно, то, как он смотрел на представителей обоих полов — а вернее, разница во всем этом, — говорило о многом. Особенно, если сложить с наблюдениями предыдущими и полученной от главных источников сплетен в офисе (aka хихикающих коллег-подружек, вечно ошивающихся у кофемашины) информацией: Валентин не был женат, ни на кого из сотрудниц не засматривался, о его личной жизни ничего не было известно даже старожилам отдела. Конспирология, конечно, опять же, требующая подтверждения на практике, но не радовать, пусть даже преждевременно, такие выводы не могли. Ну и Б, во-вторых и в самых главных: очевиднейшим образом он все же не был случайным захожим, пусть Дима его в клубе раньше и не замечал. А значит, специфика места ему была известна, значит, он мог появиться там еще, но даже если нет, вероятно, Валентин Львович был в Теме, а значит… Лед мог тронуться. Вернее, он уже тронулся. И если бы не тронулся лед, вероятно, тронулся бы сам Дима — рассудком, потому что искать себе хоть мало-мальски подходящего Верхнего, даже когда проблем с общением не было от слова совсем, да и места для всего этого, вроде, имелись, он уже задолбался. А в том, что Валентин Львович был все-таки Верхним, и в том, что интересы в Теме у них сходились не просто мало-мальски, а очень даже (а также в том, что гей-радар не ошибся: Валентин Львович отдавал предпочтение представителям своего же пола), Дима очень быстро убедился сразу после того, как прочитал его анкету на самом популярном сайте знакомств для тематиков. Говоря начистоту, Дима такими сайтами не пользовался — предпочитал знакомиться в реале, благо город у них был достаточно большой для такой цели. А если уж совсем честно, такими сайтами он брезговал: обжегся по молодости (совсем-совсем молодости) на населяющих такие ресурсы извращенцах (совсем-совсем извращенцах), как бы странно это ни звучало для рядового человека в контексте сайта про БДСМ, и больше сидеть на них не пытался — от греха подальше. Но получить хоть какую-то информацию о Валентине Львовиче хотелось ужасно, и, уж конечно, он не смог бы получить такую информацию из его страницы в линкедине или вконтакте. Пришлось пожертвовать принципами и зарегистрироваться. Зато сорвал целое бинго. Анкета Валентина Львовича, составленная, надо сказать, достаточно подробно, была многообещающей. В том, что это была именно его анкета, сомневаться не приходилось: если по имени, возрасту и городу сложить между собой два и два могло еще не получиться, то прикрепленная фотография недвусмысленно подсказывала — два плюс два равнялось четырем, а Диме крупно повезло, что его начальник подходил к использованию сайтов знакомств с максимальной серьезностью; его-то собственная анкета осталась почти пустой — ну, он, в целом, пользоваться ей особо и не собирался, так что, выяснив всю нужную ему информацию и проигнорировав набежавших уже в личку «Господинов» и «Хозяек», Дима с чистой совестью, бабочками в животе и довольной улыбкой на лице закрыл вкладку и больше на этот сайт никогда не заходил. Итак, анкета была многообещающей. Любимой практикой Валентина Львовича была порка, как в воспитательном, так и в игровом контексте — идеально; ему также нравились игры с температурой, в частности, ваксплей — тоже неплохо; он не был фанатом игл, крови и всей туалетной темы — действительно, боже упаси. Ничего не было сказано про бондаж, но Дима посчитал, что легкая (в разной степени) фиксация нравилась почти всем, а что касалось, например, шибари — бог с ним. Ну и самое главное: в анкете Валентина Львовича фигурировал прелюбопытнейший термин, благодаря которому Дима окончательно убедился — итс э мэтч. Валентин Львович открыто писал о том, что он брэт-теймер. Да уж, крайне удачно ему пару недель назад попалась эта вакансия… «Ну, — думал Дима, когда, по истечении этих продуктивных выходных, он ложился спать в ночь на понедельник. — Теперь-то уже можно напролом». Но напролом в понедельник опять не получилось. Как и во вторник. И в среду… Причем Дима продолжал то и дело ловить на себе его изучающие взгляды, которых раньше явно не было. Ну, или были, он все-таки был новеньким и в наблюдении не было ничего странного, но на прошлой неделе они были не такими интенсивными. Это наталкивало на мысль, что визитка в клубе замечена все же была, но даже если нет, значения это уже не имело: можно, наконец, было подойти к нему после работы, спокойно объяснить ситуацию и предложить выпить по чашечке кофе, а если ответят отказом — ну, не судьба, хотя и было бы крайне жаль. Можно было поступить так; но вместо этого Дима понял, что эта его обычная прямая стратегия вдруг превратилась в совершенно невыполнимую задачу. С Валентином Львовичем почему-то не хотелось действовать открыто — по крайней мере, до тех пор, пока его самого бы не приперли к стенке. С ним хотелось продолжать играть в гляделки, наблюдать и понимать, что и он при этом является объектом его наблюдений. Диме, словно молодой неопытной влюбленной девушке, хотелось, чтобы первым действовать открыто начал сам Валентин Львович. Ну что за нонсенс. Ну, ничего. Действовать-то можно было не только открыто. До конца недели, а следовательно и до пятничного разбора полетов, оставалось не так много времени, так что начинать следовало сразу же. Не воспользоваться этой интересной офисной традицией было бы уж совсем кощунством: это же была идеальная возможность, если хотелось нарваться на дисциплинарное взыскание, а Дима все больше убеждался в том, что нарваться ему хотелось, ведь от этого… от этого уже можно было отталкиваться. В прошлый раз Валентин Львович практически ничего ему не сказал и просто отпустил домой, но коллеги продолжали наперебой твердить, что обсуждение недели с начальством порой превращалось в настоящую пытку: он придирался к каждому косяку, разжевывал каждую ошибку, отчитывал, ругал, короче, занудствовал не по-детски, хотя и хвалил, если было за что. Никаких же взысканий в классическом понимании термина обычно не предусматривалось — такое происходило только за очень крупные ошибки, — но часто особенно старательным сотрудникам в конце месяца начислялась дополнительная премия. Дима же рассчитывал на премию совершенно иного характера, и для ее получения нужно было как раз таки косячить. Оставалась всего половина недели, и Дима хотел выжать из этого времени максимум. Тут ошибку допустить, там графики перепутать, здесь сдачу документации на пару часов задержать — а потом переделывать, когда Валентин Львович с плохо скрываемым раздражением в голосе указал ему на то, что расчеты не сходились. Он, честно говоря, и сам не осознавал, насколько много успел накосячить за два дня — ну, а в целом, какая разница, если в итоге он все равно все исправлял? Не осознавал до тех пор, пока в пятницу Валентин Львович не попросил его задержаться и вместо того, чтобы идти на обсуждение первым из сотрудников, как это было неделей ранее и как это было принято для новичков в отделе, зайти к нему самым последним, а лишние пару часов ожидания потратить на то, чтобы поработать еще немного. Вот тогда Дима понял — сработало. Причем сработало настолько хорошо, что спустя два часа, когда все коллеги уже отстрелялись и разошлись по домам, а он сидел в кресле для посетителей в кабинете начальника (а точнее, всеми силами пытался в него вжаться) и выслушивал его гневную тираду о каждой, каждой допущенной им ошибке, о некоторых из которых он до этого момента даже не подозревал, и в которую и слова вставить не получалось — в общем, тираду ровно такую, какой ему ее описывали другие сотрудники, — он в очередной раз убедился в том, что прямой подход был все-таки несравненно лучше всякого рода намеков и переглядок. Злящийся Валентин Львович не был устрашающим — по крайней мере, его бы не сочли таковым большинство людей. Он не кричал, не разбрасывал вещи, не размахивал руками со всей возможной экспрессивностью, как это делали некоторые бывшие Димины начальники и на что он уже научился не обращать внимание. Валентин Львович говорил спокойно, пусть и достаточно тяжело; но все-таки что-то жутковатое — или, скорее, напрягающее — во всем этом было, иначе как объяснить, почему Дима вдруг действительно почувствовал себя неловко, перестал быть способным поднять на него взгляд и ощутил внутри зачатки стыда? Но при этом ему хотелось, чтобы Валентин Львович ругал его. И продолжения хотелось. С первой частью желаний, по крайней мере, проблем никаких не возникло: стоило Диме войти в кабинет и опуститься в кресло, так начальника словно прорвало, и говорил он, не останавливаясь и, кажется, даже не задумываясь, как заранее подготовленную и выученную назубок речь, добрую четверть часа. Припомнил ему и ошибки первой недели, которые в прошлый раз, видимо, решил оставить без внимания. К концу тирады сдерживать свое возмущение ему стало уже сложнее, и он даже поднялся с места, все-таки сделал пару экспрессивных движений руками, небрежно ударяя пальцами по распечатанным таблицам, составленным Димой не далее чем этим утром и полными многими ярко-красными пометками и зачеркиваниями. Но сразу после этого он то ли взял себя в руки, то ли выдохся, сел обратно в свое кресло и положил таблицы на стол. Дима все-таки поднял на него глаза: Валентин Львович подпер подбородок кулаком и хмуро смотрел куда-то вдаль. — Вы так хорошо справлялись на прошлой неделе, я не понимаю, почему вдруг на этой такие плохие результаты и такие откровенно тупые ошибки, — сказал он спустя несколько секунд молчания; потом перевел взгляд обратно на Диму и устало проворчал: — Выдрать бы вас. — Так выдерите. Вы же умеете, — ляпнул Дима, прежде чем успел подумать, и по стремительно меняющемуся выражению лица Валентина Львовича понял, что с этим он, кажется, поспешил.