Перестройка.

То, что его в очередной раз вытаскивает Зима, Турбо не удивляет ни капли. Так сложилось испокон веков, это было заложено в Землю наравне с магнитным полем и гравитацией. В тюрьме Турбо не то чтобы плохо: статья у него хорошая, отпираться он больше не видит смысла, набивает понемногу авторитет, первый год идет легко, но сидевшие говорят, что потом с ума сходить начинаешь. Турбо не верит. По ночам — дрочит в кулак, прикусив подушку и вспоминая Зиму с его привычным прищуром и хитрой лыбой. Петухов он не опускает сам, позволяет другим пацанам развлечься, кроме привычного обеда делит с сокамерником его передачки, быстро набирает вес и тягает импровизированное железо, пиздится так же сильно и безбашенно, едва не вцепляясь зубами в яйца. Тюрьма напоминает ему улицу со своими порядками и устоями, привычной грызнёй ни за что, приколами и эпизодическими обшмонами. А Зима в воспоминаниях всё такой же красивый, Валере кажется что он руку себе сдрачивает до кости, до того ему невмоготу не то что не видеть, — не знать. Он надеется, что Вахит вовремя дал дёру и сейчас сидит в относительной норме где-то на дне, скоро пришлёт ему письмо и Турбо наконец сдохнет, выполнив свою цель: узнать, всё ли нормально с Зимой. Валера забивает хуй на бритву, отпускает совсем дурную бороду и напоминает Адидаса в худшие афганские времена. О Вове Турбо старается думать поменьше, как о кумире, в котором разочаровываешься с возрастом, — Вова оказался простым: со своими заскоками, косяками и зихерами, просто Валера сначала этого не разглядел сквозь лучистый образ, который пускал пыль в глаза. Гораздо чаще думает о Косте как о неудавшемся примере человека, который скучал, но так и не добился своего в силу скудоумия. Кащей бухал как не в себя, в такие моменты пиздел охотнее, хоть и осторожно, что по хорошему другу не грех тосковать, но Валера тогда приподнимал бровь недоверчиво и цыкал языком. Его так Зима научил делать: он правда ещё глаза закатывал, но Турбо решил оставить эту изюминку на его попечение, выбрав себе этот изгиб брови. Вахит часто говорил, что не понимает как Турбо в одно и то же движение может вложить огромнейший диапазон эмоций: от презрения до удивления. Зима вообще много говорил, когда они оставались наедине, — несмотря на образ быдлана, он был эрудирован и эмпатичен. Если заскоки Турбо было легко распознать по дёрганым движениям и мату сквозь зубы, то Андрея и Марата он ощущал подсознательно, едва взглянув на них. У Турбо тогда не по-детски горела жопа, потому что Зима становился чутким и внимательным, говорил по душам, прогоняя Валеру, и возвращаясь домой, заваливался усталый спать, а не заваривал чай и не выслушивал долгие монологи. Турбо тогда приходил к нему ночью, заползал под одеяло и отогревал ледяные руки и ступни, — спать без Зимы рядом было тоскливо и неприятно, как будто что-то вот-вот случится, а он не будет в состоянии это остановить. Зима был: рядом в промозглый день, за спиной, наваливая пизды хадишевским, на крыше хрущёвки, хлещущий вино. Зима просто был, и этого было достаточно.

***

Когда он заходит в камеру в дорогой шубе, тёмно-малиновой рубашке с жилеткой, брюках со стрелками, которые он никогда не умел выглаживать, Турбо кажется что это его предсмертная галлюцинация, — сокамерник, пидор, наверняка тюкнул сзади чугунной кружкой, и теперь Валера отправится прямиком в ад. Он промаргивается, но Вахит всё ещё стоит перед ним, подбоченясь на манер русской бабы. — Живой, — говорит Турбо. — Живой, — пожав плечами отвечает Зима, — хули мне будет. Турбо кидается ему в ноги, падает на колени и обнимает заметно похудевшие голени: коленная чашечка острым углом едва не распарывает брюки. Зима опешивает, пока Валера жмется щекой к его бедру, но гладит по голове и машет рукой куда-то назад, чтобы оставили их одних и не смотрели. Это — личное, это — только для них двоих. Охранник уходит, тупя взгляд, ведомый пушками каких-то верзил, — Турбо мало беспокоит что там происходит, пока Зима перед ним, пахнущий духами и затхлой осенью. Вахит садится перед ним на корточки: по грязной плитке волочится дорогой мех, Турбо становится обидно, что он пачкает одежду, поэтому он старается подобрать пóлы. — Да оставь эти тряпки, — Зима ловит его руку, смотрит ласково, — похуй на них. — Вернулся, Зимушка, — бормочет Турбо, — вернулся, хороший, живой. — Самый бурный живой из всех живых, — воркует Вахит, голос у него грубее чем Валера помнит, и картавая «р» больше не звучит раскатами и переливами, становится чётче и строже, — вставай, давай, не пристало правой руке «Универсама» на коленях стоять. Турбо тащат наверх под локоть: в совсем маленькой тушке Зимы оказывается достаточно силы, чтобы поднять его и повести к выходу. Валера ничего не понимает, но идёт следом, как всегда шёл: по коридору гулким эхом стучат небольшие каблуки на вычурных туфлях Вахита, чеканят шаг на манер армейского. Он останавливается перед выходом, оборачивается, смотрит на Зиму недоуменно. Ему ещё семь лет мотать тут, куда же он его уводит? — Пошли, Валер, — тянет вперёд, — свободен ты. Всё, дело пересмотрели. Турбо делает неровный шаг на улицу прямо в робе, зябко ежится от пронизывающего ветра, — Вахит скидывает шубу и накидывает ему на плечи, звенит ключами от «Волги», прыгает за руль резво, ждёт, пока Валера, огорошенный, усядется тоже. А он просто стоит: дышит размеренно чистым воздухом, смотрит на осенне-тусклое солнце и жмурится, козырьком приставляя ладонь ко лбу. Вахит его не торопит, заводится неспешно и через распахнутую дверь на пассажирском рассматривает его. Если Вахиту бы сказали когда-то, что он окажется в такой ситуации, он бы не поверил: это скорее его должны были вытаскивать из тюрьмы, с его бесконечными приводами за холоднее оружие и разбой, но получилось совсем наоборот. Когда Валеру посадили, Зима сначала не внял, отмалчивался на вопросах, обмозговывал без конца ситуацию, крутил со всех сторон старательно. Когда отпустили, пошёл к хадишевским, которые теперь тоже как крысы жались по углам, — как так, распался «Универсам», который одно время Казань держал в страхе. Вахиту было страшно, но Костя, с которым он перетер перед этим, внушил в него столько вдохновения, сколько, блять, никто не внушал. И похуй, что он по вене долбит, и знал бы Вова — наверняка не одобрил бы, но Вова в неизвестном направлении съебывает, сверкая пятками. Хади-такташ слушает Зиму, неохотно идёт за ним, — за ним, блять, идёт самая большая группировка, и Вахит в моменте ахуевает от взвалившейся на спину ответственности. Они грабят один завод, второй, вещи разлетаются как пирожки, когда всей стране приходит тотальный пиздец, и Вахит вовремя чувствует эту золотую жилу. Зима лично не гнушается обворовывать ларьки, приставлять пистолет к вискам и смотреть, чтобы документы правильно подписывали, переписывая на совершенно левых людей, которых никогда и не существовало в принципе, своё имущество. Он помнит Фантика, отшитого по необъективной причине, находит его и на свой страх и риск зовёт вернуться, предполагая, что от обиды, ещё совсем не зажившей, он может крысануть. Но Кирилл становится совсем тихим и каким-то зашуганным, долго исподлобья смотрит на Вахита, когда он появляется на пороге его покосившегося дома. — У меня мама болеет. Сильно, — говорит он тихо, — рак. — Вылечим. Зима сажает Фантика за документы, потому что он внимательный и дотошный, старается выгнать из Кащея всю дурь, потому что башка у него варит, но не в ту сторону под всякими спидами и даже хуже. Зима чувствует себя совершенно голым, когда за спиной не остаётся никого из привычного и старого состава, родного, который хочется поскорее собрать назад, поэтому первым делом он говорит с Маратом, долго и муторно вытягивает из него слова, отлавливая после шараги, пока он наконец не выдаёт заветное. — Я без Андрея не вернусь. Вот так получается, что сначала Андрей за Маратом скользил тенью, а теперь он тянется к нему, тоже, видимо, чувствуя себя неполноценным. Вахит хочет к Турбо, но не находит в себе сил чтобы хотя бы наведаться к нему и через решётку увидеть блеск уставших глаз. Он пашет как проклятый, спит на диване у Кости, чтобы не так тоскливо, и заламывает ему руки ночами, когда он хочет кольнуться снова. Потому что Зима знает, как губит наркота, потому что Вова звонил сам и Зима ему ответил, рыча, чтобы возвращался сам и мадам свою возвращал. Пальто он вытаскивает без проблем, давая на лапу ментам две или три тысячи, — точно не помнит — всего подписать документы, что это ошибка следствия, а настоящий ОПГшник мёртв, оставяляет эту бедовую музыкальную голову на полное попечение Марата, едва тот выходит за пределы колючей проволоки. — Завтра жду вас обоих к двум, на завод придёте, скажете, что к Зиме, что сами с «Универсама» и дальше по ситуации. И год летит мимо него, как коршун в небе мчит, заприметив мышь: мучительно долго тянется зима, слякотная и удушливая. В Новый Год они набухиваются и Костя лезет к нему сосаться, но Зима ловит его за щёки и долго смотрит в глаза, оглашая громко и чётко, несмотря на водку в крови в невероятных пропорциях. — Вова вернётся скоро. Не дури. Кащей больше не употребляет. А потом денег становится так много, что Зима складывает их в мешки и они заполняют квартиру, которую ему «подарил» мужичок, крутящийся во взрослом бизнесе. Костя не ебланит больше, крепко держится за Вахита и порой явно юлит, но Зима ему это позволяет — пусть играет, пока может, да и деньги умножаются благодаря ему по большей части, и светлой голове Андрея, который в уме прокладывает цепочки, почти такие же хитровыебанные, что и Зима. А потом дождливым октябрьским вечером Вахиту снится Турбо, — жмущийся к нему со спины, прокладывающий дорожку из поцелуев по плечам и ниже, кусающий игриво за бок. Его Турбо. И Вахиту больше нечего терять. Он просыпается с засохшей спермой на трусах и гонит по трассе под сотку, не надеясь на удачный исход. Но он наступает — Вахит прямо сейчас видит, как Турбо идёт к нему, здоровенный кабан с этой тупой бородой, которую Зима заставит непременно сбрить, и на душе бухает что-то слишком похожее на облегчение. В квартире у Зимы, которая пустовала с момента покупки, пахнет пылью и новой мебелью, — деревянные шкафы высятся в просторной прихожей, и Турбо чувствует себя неуютно в этой атмосфере, как бездомный кот в дорогущей переноске. Валера всё ещё не понимает до конца, что случилось, как события складываются неожиданно приятно, почему Зима стягивает с него шубу и вешает на крючок, толкая к ванной. — Воняешь, как ссаный пёс. Иди хоть, помойся, шмотки там лежат, сложенные. Турбо долго трёт себя мылом, нераспечатанным станком, услужливо положенным на полочку, наконец приводит лицо в порядок, долго пялится в зеркало, не узнавая себя и думая, что его отражение вот-вот покажет ебучий фак, но оно в ответ косится недоуменным взглядом. Турбо натягивает треники, на дорогом паркете оставляет мокрые отпечатки ступней и стоя в дверном проёме смотрит на доверчиво подставленную спину Зимы с рубашкой, болтающейся на локтях. Турбо не может больше держаться, он достаточно долго терпел, он скучал, он жаждал наконец оставить поцелуй между пятым и шестым шейным позвонком, чтобы Вахит прогнулся в спине, как кошка, напрашивающаяся на ласку, и его выпершие лопатки отпечатались на сетчатке. Турбо кладёт голову ему на плечо, вдыхает терпкий запах одеколона, губами прислоняется к шее, чувствуя бешеный пульс. Вахит даже не дёргается, привычно отклоняется назад, как и сто раз до этого, спиной жмётся к груди и расслабляется, подхватываемый на руки. — Зимушка, — мурлычет Турбо, — мой хороший, мой родной, как же я скучал по тебе. Я чуть с ума там не сошёл, Вах, у меня чердак подтекал конкретно, я всё думал, как ты тут… — Меньше думай о ерунде всякой. — Ты — не ерунда, — кладёт на кровать, ожидая скрипа, но она стойко держится, не издавая не звука. На его старой кровати, где они с Вахитом валялись, уминая сухарики, скрип был привычным делом, — ты — мой. Турбо не хочет сейчас секса, не хочет опошлять этот момент, хотя яйца зудят что пиздец, хочется прижаться к Зиме, а проснуться в моталке, чтобы Вова опять надевал им подзатыльников за то, что дрыхнут и было как раньше. Турбо трудно адаптироваться, но Вахит дышит размеренно и тычется слепо губами ему в кучерявую макушку.

***

Зима сначала не говорит никому, что Турбо с параши вытащил, опасаясь бурной реакции. Когда вскрывается правда, которую Костя рубит с плеча, Марат бесится, будто ему сейчас отрежут его причинное место. Костя не влезает, недавно приехавший Вова тоже, — Вова, кстати, становится болезненно худым и нервным, — они только молча смотрят на этот цирк, который Андрей устаканивает одним своим появлением. — Мы уходим, — плюётся Марат, хватая его под руку, но Пальто стопорится. — Ты уходишь, если ты так решил. Я остаюсь. Марат едва не задыхается от возмущения, хлопает дверью и уходит, не прощаясь, по—английски. В кабинете повисает тишина: Андрей сползает по стене вниз, обнимает себя за плечи и тяжело вздыхает. Костя с Вовой стоят в стороне, и когда на Кащея ожидаемо поворачиваются, мол, че ты наворотил, он отстраненно жмёт плечами. Зима садится на корточки, мягко треплет Андрея по плечу, думая, что невозможно быть настолько терпеливым ко всем заскокам (потом, он конечно узнает, что можно даже похлеще). — Че вы пялите? А зачем от него шухериться? Он побесится да перестанет, а Турбо нам нужен, хотя бы чтобы показать, что за своих мы стоим и достанем откуда угодно, — он закатывает рукава чёрной атласной рубашки, — Марат не уйдёт, пока тут Андрей, а Андрей в свою очередь слишком умный, чтобы из-за чьих-то психов лишиться денег. — Нужно было подготовить почву, — ворчит Пальто, — он теперь будет визжать всю неделю, если не больше. — Не нужно, — лаконично вставляет Вова, — ему это бы не помогло, все равно бы злиться начал. Оно и понятно почему. Зиме понятно, но он тоже бесится: приходит домой взвинченный и ругается с Валерой по хуйне, впервые срываясь на кого-то близкого. Он смотрит как нашкодивший щенок, слушает упрёки и льющиеся рекой маты, а потом просто крепко обнимает оторопевшего Зиму и проводит носом по щеке, успокаивая. Ноябрь выдаётся морозным, инеем покрывает траву по утрам и оставляет на машине белый налёт, а Турбо всё так же ночью жмется к нему, перетягивая одеяло на себя. — Ладно. Извини, я не хотел ругаться, просто накипело, — Зима поправляет сползшие на кончик носа очки, к которым никак не привыкнет. Не солидно это, да и бесит постоянно их поправлять, — завтра можешь выйти на работу. Турбо вечером готовит что-то на кухне, хоть и ненавидит это дело, но кушать хочется и накормить Вахита надо, а то он совсем оголодал в своей кабинетной норе, оттого и злой, что ещё жрать хочет вдобавок ко всему. Они мажутся в варенье, разливают на пол сок и масло, зато Зима сидит на тумбочке, в которой звякают друг об друга вилки, ложки и ножи, прижимает ладонь к лицу и широко раздвигает ноги, пока Валера держит оба члена в широкой ладони и без конца мелет ерунду, что Вахит самый красивый сейчас на всей планете, когда весь румяный и вспотевший от огня на плите, в тусклом свете подсветки, вмонтированной в ящики. Вахит говорит, что он повёрнутый, и Турбо подтверждает это. — На тебе повернутый, что пиздец.

***

Валера трижды нарывается на каких-то алабаев в кожанках, пока Зима старается всё устаканить словами. Турбо новые уличные порядки чужды, потому что их каждый вертит как ему вздумается, извращая до неузнаваемости. Валера привык, что все стоят на одной идеологии как на улице, так и в тюрьме, но свобода пугает неизвестностью и разительными изменениями, которые он не готов принять. Вахит отстраняет его от любых переговоров, оставляет без конца в машине и игнорирует любые извинения и клятвы, что таких резких слов больше не будет и вообще у Валеры рот на замке. Турбо думает, что его ни во что не ставят, раз так совершенно наплевательски относится к нему и его просьбам. — Я с тобой поеду, — рыпается Турбо, — одного не пущу. — Валер, сиди дома, — устало выдыхает Зима. С самого утра тоскливо от пасмурного ноября за окном, тучи нависают над городом и свинцовыми пулями лупят ему в карниз, который Валера мудро называет отливом, — и прекрати кричать. — Ты меня ни во что не ставишь! Блять, так и скажи, что тебе глубоко похуй на каждое моё слово и обещание, что тебе на меня поебать! Ведёшь себя как мудак! Зима меняется в лице моментально: на секунду промелькивают поджатые губы и беззащитно распахнутые глаза, но Валера промаргивается и Вахит так же бесстрастен, как и всегда, только чуть чётче обычного пролегает складка меж бровей. Турбо было тянет руку вперёд, чтобы словить рукав его дублёнки, но касается лишь воздуха, сжимая его в кулак, — Вахит поворачивается к нему спиной, щёлкает замком в двери и хлопает по карману, где приветливо звенят ключи от машины. Валера хочет сказать, что не имел это ввиду, что не хотел задеть неровным словом и грубым тоном, но слова в горле застревают комом, не давая вздохнуть. Турбо боится, что теперь Зима точно его, еблана, киданёт, и придётся мириться с монохромной реальностью без охрипшего по утрам голоса, точёной линии бедра и соусированных сигарет, от которых потом губы сладкие и целоваться одно удовольствие. Зима он весь угловатый, как строгая линия от учителя в дневнике, подчёркивающая двойку, но его углы входят внутрь, когда Валера оказывается рядом, и колют в межреберье. Турбо мог бы его легко догнать, зажать в подъезде и никуда не пустить: не было бы глупых деловых встреч, чемоданчиков с деньгами и Лампы, сидящего на заднем со скучающим видом и лопающим жвачку, зажатым между здоровенным Костей и его личными цепными псами. К Лампе Турбо испытывает смесь восторга и неоправданной злости, потому что Зима откровенничает и говорит, что в своё время именно он вытянул его из ебучей пучины деградации и зачатков алкоголизма. В нём было огромное душевное равновесие, которым он охотно делился, а ещё он был лёгким на подъем и шутливым, хотя Вахит чаще говорил «дурашливый». Потому что младший, потому что ещё не помотало конкретно, не побило в ебло смертями и трудностями, а только ласково укорило пару раз, как подзатыльником заботливой отцовской рукой. Зима тогда понял, что Лампу ему надо на горбу тащить вперёд, что непременно окупится каждая секунда, а потом осознал внезапно, что похуй, отплатит ли он в будущем уважением и верностью. Просто было весело гонять вместе в приставку, стрелять в уток с этого дурного ружья, пачками уминать мармелад и запивать лимонадом. Зима был идейным, ему часто говорили об этом, а Лампа любил долго думать и постепенно вживаться, каждую мелочь рассматривать, чтобы в моменте осознать всю картину целиком и быть готовым отразить удар с любой из возможных сторон. Турбо бесило, что пиздюк так близок с Вахитом, не потому что ревновал, что было бы несуразным и тупым даже для него, а потому что у них были тёплые отношения брат-брат или отец-сын, и эта тонкая ниточка, которую он так и не смог выстроить ни с родным батей, ни с Вовой, к которому так тянулся, всё дребезжала и дергала ему нервы. Валера вообще заметил, что всеобщая напряжённость незаметно сковала и его плечи, что чаще злится и не может себя сдержать, что внезапно в полной мере ощущает свободу в самом грязном её смысле. Он хватает ключи от «шахи», которую Вахит ему подогнал за просто так, потому что утро пробилось ярким лучом в глаза, греющим щёку, денег хватало на такую прелесть, и помнил, сука, что Турбо вместо «дукати» захотел себе новую шестёрку, которая была мощной и комфортной. Только Турбо выходит из подъезда, а ему по темечку мягко бьют прикладом и в глазах предательски темнеет. Он наугад машет рукой, промахивается и разрезает кулаком в ответ холодный ветер, сползая по металлической двери. Когда Зиме на телефон приходит сообщение, он сразу понимает, что вертится совсем пакостная вещь, потому что дорого не то чтобы купить телефон, а содержать его с заоблачными ценами, оттого каждое сообщение непременно важное. На маленьком экране сидит Валера, повесив голову в каком-то замызганном заводе, и к виску у него приставлен новый кольт. Вахит впервые не знает что ему делать, потому что в сообщении ничего кроме этой фотки нет, нет предложений и угроз, просто скупая данность. Лампа через плечо заглядывает в телефон, меняется в лице, вырывает его из рук и пихает к себе в карман кофты, долго молчит, а потом выходит из кабинета, собирая всех коротким «Зима звал». Зима никого не звал: просто сидел, тёр кольцо на пальце, золотое и дорогущее, пялил в дубовый стол и не до конца понимал, что ему делать и как думать. Думалось обо всём: что Валерин хладный труп уже может в ковре лежать посреди лесополосы, что в речке плавать может его тело, что прямо сейчас, в это момент, пока он просиживает штаны, Валера мог лишиться пальца или того похуже. К счастью, он не лишался: Турбо едва очнулся, как тут же с дуру пнул дурака, который к нему подошёл, пошевелил затёкшими руками, дёрнулся было, но верёвки держали крепко. Стало немного страшно, потому что за поясом у мужика торчала рукоятка пистолета и вид у него был не самый дружелюбный. — Чё, поболтаем? — А хуй тебе не отсосать? — рыкнул Турбо.        В нос прилетело чётким ударом, мозг помутнел и в горло полилась кровь: пришлось повесить голову и сплюнуть её на новые штаны. Стало жалко варёнки, которые Вахит ему подогнал, но Турбо пообещал себе, что сам их постирает, чтобы Зима не беспокоился. Оставалось только щёлкнуть по еблу этому косорылому, который отряхивал брюки с чётким отпечатком подошвы на колене, потом выудить из заднего кармана совсем малюсенький ножик, которым удобно было замки вскрывать на шахе, когда примерзали, и устроить тут тотальный разнос. — Ебло схлопни, — сказали Валере сзади: он было повернул голову на звук скрипнувшей двери, но не увидел ничего, — и пизди поменьше, а то твой Зимушка не успеет увидеть, как ты будешь захлебываться в крови. — Мудила, — Турбо дёргается, — сука, я тебя с того света достану. Ты у меня, мразь, собственное говно жрать будешь, только руки развяжи. Я тебе твой глок в жопу затолкаю, уебок, только рискни че-нить Вахиту сделать. Снова тюкают по башке, а она, и без того гудящая, отказывается сдаваться, только сильнее начинает тошнить и плыть перед глазами. Турбо думает, что они не вкурсе что бить надо по темечку или виску и ебашат ему в череп, едва не пробивая, поэтому он мудро закрывает глаза и опускает голову, подыгрывая этим придуркам. Если поверят — оставят одного, а он дальше сам справится, уже наученный. — …Так это ж пивзавод, — сходу тянет Кащей, едва взглянув на фотку, — который как на Кузметьево ехать, он там слева стоит. Старый, пиздец, мы там бухали раньше. Зима сидит, уткнувшись в согнутые руки носом и из-под хмурых бровей глядя на всех собравшихся. Марат развалился на диване, вжался в спинку и стучит по подлокотнику: этот звук раздражает бесконечно, но он хотя бы как обычно не корчит противную ебучку, будто его цельный лимон заставили сожрать, а переживает. Андрей руку держит за его спиной, сцепляя доверительно мизинчики. — Да че вы потухли, — ворчит Костя, — Турбо мальчик учёный, и из говна похуже выбирался. Просто дайте ему время, он сам разберётся. — Не дури, — Вова отвешивает ему профилактического подзатыльника; Костя вжимает голову в плечи и коротко фыркает, — через часа два поедем туда и заберём его. Узнаем, чё они вообще хотели этим добиться, порешаем. Лампа, стоящий у Зимы за спиной, барабанит ему по плечу задумчиво: — Тогда через два часа здесь соберёмся все? Кащей, своих этих зови, — Лампа неопределенно машет рукой, мол, сам поймёшь, — Пальто, нарой кто там вообще кучкуется. Всё, пошли. Ни у кого не возникает вопросов, почему пиздюк тут раздает направо и налево приказы; Зима молчит, не возражает, а сам для себя уже решил, что будет делать. — Я домой смотаюсь. Встретимся, — коротко бросает он, подрываясь с места.

Лампа проницательно смотрит ему в спину.

       — Мужики, попить хоть дайте, — сипит Турбо. — Могу в стакан нассать, если хочешь. Во рту противно металлом отдаёт кровь, приходится дышать ртом, потому что нос забит наглухо, ещё и вся глотка пересохла от пыльного воздуха. Турбо натёрло запястья, затекли ноги: сказали, что если ещё будет лягаться, как конь, его на колбасу пустят, а Валера рисковать не хочет. Смотрит на пол с выбоинами, думает, что зря вспылил с утра так сильно и задел Вахита: он же как лучше хотел, знал, что язык его вперёд мозга действует, но всё равно препирался. Турбо надеется, что всё закончится хорошо, потому что не хочет умереть в каком-то вшивом складе, ещё больше не хочет, чтобы его труп нашёл именно Зима, поэтому заталкивает гордость в задницу и молчит. Зима не паркует машину: просто бросает в посадках, выпрыгивает из неё, перезаряжает свою родную «беретту» на ходу и идёт вперёд. Зима либо выйдет отсюда с Турбо, либо не выйдет вообще, — у него нет ни денег, ни документов с собой, только патроны и ебучий гнев. Турбо — это его, и забирать чужое нельзя, даже если на время или просто шугануть, потому что у Зимы внутри клубится злость от одной мысли, что с Валерой что-то случится. Даже не только с Валерой, со всеми его пацанами, — а они его, — потому что он их выходил, выстрадал за них столько, но с Турбо конечно особенно, потому что он со сноской «люблю», и это осознание бьёт внезапно. В голове выстраивается простая цепочка: вернуть-люблю, и Зима аж останавливается перед входом, взвешивая наконец все за и против. Кладет на них хуй, потому что агрессия внутри только растёт от понимания себя и своих чувств, и эта агрессия — холодная и колючая, заставляющая напрячь каждую мышцу в немом ожидании. Вахит редко злится вообще, предпочитает рассмотреть ситуацию со всех сторон, но тут не получается никак, в лоб долбит только «забрать» и хочется перешмалять всех мудаков, которые рискнули покуситься на что-то столь важное. Он стреляет сходу, поправляя очки. Целится в колени, хотя хочется повыше, чтобы отстрелить каждому яйца, но это ему ни к чему: даже глушитель на накручивает, потому что плевать он хотел на скрытность, сейчас поскорее бы найти Валеру. Мужик на полу орёт и Зима давит ему сверху на колено ботинком, спрашивает холодно, хотя внутри сердце идёт на мировой рекорд ударов в секунду. — Где? — Выкуси, — хрипит он, — ходи и сам ищи. Зима стреляет во второе колено и уходит: ему насрать на эти понты и грубости, попытки казаться верными, хотя на самом деле тут каждый крыса. Он по очереди простреливает замки в двери, выпинывает деревяшки, пока наконец не заходит в комнату, где сидит Валера — это скорее напоминает сюрреалистичное кино, артхаус, потому что кроме ебаного стула здесь нет ничего, только голые бетонные стены и коробки у стен. Турбо поднимает на него взгляд, тут же широко распахивает глаза и орёт так, что у Зимы чуть закладывает уши: — Назад, Зём! — Не, «Зём», стой, — меж лопаток тычется холодное дуло, — что ж ты дурак такой, один приехал. Зима смотрит на Турбо, он смотрит на него: ебучее безумие, не хватает только закадрового смеха для пущей комедии. Зима не делает лишних движений, Турбо дёргается на стуле, как на электрическом, едва не падает вперёд, прочёсывая носом бетон. — Пусти Турбо, — говорит Вахит спокойно, — он же тебе не нужен. Я к тебе пришёл. — Пустить Турбо? — задумчиво тянет пацан, — Ну, пусть идёт. Турбо отрицательно машет башкой, одними губами шепчет маты и под шумок пилит верёвку. Когда суматоха с выстрелами началась он сразу просёк что к чему, только думал, что Вахит поумнее будет и один к чёрту на куличики не попрётся. А он попёрся, ну что за дурак, и теперь Турбо страшно, что на курок нажмут и пуля пройдёт навылет, раздрабливая рёбра. — Видишь, не хочет, — ласково приговаривают за спиной, — а ведь.. С глухим звуком тело падает на пол: Зима оборачивается, видя, как Костя отряхивает руки, скидывая металлическую балку на пол. Спиной к спине стоит Вова и рука у него слегка дрожит, хотя револьвер даже не шелохнется. Зима чувствует внезапное облегчение: Турбо, развязав верёвки, теряет равновесие, ибо затёкшие ноги не держат, и падает на пол, счёсывая ладони. — Ну ты и ебло, Вахит, — ворчит Костя, — совсем конченный. Договорились же два часа подождать. — Я бы и сам справился, — Зима садится на корточки перед Валерой, осматривает на наличие ран, но он отмахивается. — Спасибо, мужики, — Турбо сам подскакивает на ноги, отряхивается, — но я бы сам справился. — Нашлись два самостоятельных, — выдаёт удивительно твёрдо Вова, — это чё, половым путём передаётся? Турбо прыскает то ли от нервов, то ли потому что правда смешно, когда Вова внезапно паясничает после долгих отмалчиваний. Зима косится на Валеру и ничего не понятно по его каменной мине, только глаза подозрительно блестят; Турбо, проходя мимо тела на полу, пинает его пару раз по рёбрам, искренне наслаждаясь каждым столкновением кроссовок с этой тушей. На заднем «волги» Лампа рубится в тамагочи и привычно лопает жвачку, поднимая на них взгляд, а-ля «я же говорил». — Оставь эти взгляды для мамы, — Зима хлопает дверью, вставляет ключ и заводится, — мы уже поняли, что ты невъебись крутой. — Вахит, — Турбо тянется на пассажирском, морщится, когда ребро ноет противной тянущей болью, — а че им от тебя надо было? — У Кащея потом узнаем, — Зима зыркает в зеркало, подсекая как Лампа переводит взгляд с одного на другого, — он перетрет с ним. Они высаживают пацана возле завода, отправляют к Марату и Андрею, а Лампа подозрительно спокойно соглашается и сдёргивает. Вахит говорит ему «спасибо» и даже жмёт сердечно ладонь через окно, а после сжимает руки на руле и восстанавливает дыхание. Турбо на соседнем сдувается, трёт устало лицо и тоже молчит. В машине пахнет ёлочкой, которую Валера ненавидит всей душой, но сейчас ассоциирует только со спокойствием и Вахитом рядом. — Извини. Вахит его игнорирует, лавирует меж дворов, собирая все лужи и окатывая водой пешеходов, руль выкручивает так, что даже Турбо маленько дрищет, поднимается в квартиру, и только когда дверь за ними закрывается, бьёт Валере в ебло. Твёрдо, уверенно, так, что у Турбо скула сразу ноет, а после тянет за грудки и целует. Вахит кусается, очки упираются каждому в переносицу, но они оба терпят: Зима отрывается от него, только чтобы замахнуться ещё раз, но останавливает руку в последний момент, лупя в стену и счёсывая костяшки. — Ты, блять, куда полез, скажи мне? — Никуда. — Ты вообще представляешь, что тут со мной было? Я чуть ебу не дал. — Не дал же. Вахит не знает, как им стоит начать разговор: ждёт, пока Турбо созреет окончательно и волнами накатывает злость за собственную дурную безалаберность. — Прости, что я с утра тебе такое сказал. Само вырвалось, — выдаёт наконец Турбо. — Валер, я хоть один повод давал понять, что мне на тебя похуй? — вымученно тянет Зима, — Я же всегда за тобой и в огонь, и в воду. — Знаю, — почти виновато говорит Валера, — ну прости, прости, слышишь? Я не хотел тебя задеть, — Турбо ластится к нему, поднимает очки на лоб, осыпает лицо поцелуями, — и не хотел, чтобы ты ещё сильнее нервничал. Так получилось. Вахит скидывает дублёнку, отпинывает в сторону, сдергивает с Турбо ветровку, тянет на диван в гостиной прямо в уличной и грязной одежде, потому что за эти несколько часов чуть не поседел, старается быстро расстегнуть рубашку, но руки трясутся и Валера сам вынимает пуговицы из петелек, проводит руками по бокам, собирая мурашки в ладонь. — Ты мудила, — выдыхает Вахит, — я беспокоился. Это «я беспокоился» очень редкое признание, тонкая грань за которую оба боялись шагнуть. Они, конечно, друг ради друга и коня на скаку, и из окна следом, но никогда не вслух. Зима наклоняется к его уху, жмется голой грудью к окровавленной рубашке и укладывает голову на плече. Вахит непривычно ласковый и мягкий, будто устал держаться, притворяться, будто вымотался от необходимости постоянно быть сильным и хочется хоть немного побыть слабаком. Хотя бы в один вечер. — Я тебя люблю, Валер. У Турбо сердце бухает куда-то внутрь живота, ебашит сальтухи; его всё ещё тошнит, но это такой пустяк. Валере приходится учиться держать каждый удар судьбы, но к этому он оказывается не готов. — Утю-тю-тю, — воркует он, прижимая голову Вахита к себе и оглаживая отросший ёжик, — и я тебя, конечно. Сводит в шутку, отнекивается, ёрничает, но знает, что ладонь Зимы на груди чувствует каждый неровный отстук сердца, каждую кривую линию пульса, и что Вахит всё прекрасно понимает. Потому что Турбо не привык признаваться, открыто говорить о том, что на душе, что тяжело, что по-детски хочется порой спрятаться за спиной Вахита, а не стоять там каменной опорой, но Вахит ощущает его на подсознательном уровне и вовремя ловит. Потому что так сложилось испокон веков, что Зима постоянно вытаскивает Турбо и их обоих это мало удивляет.

чертовски значимый октябрь,

попытка выжить.

найти, чтоб снова потерять -

я не обижусь.

пьяняще-острый аромат

воспоминаний -

сырые травы и мускат;

чем ты желанней,

тем сокровенней эта связь,

что нас спасала.

целуй, целуй меня сейчас -

мне слишком мало.