Перестройка.

«в мире нет ничего случайного,

никогда не было и не будет.

не существует слова «нечаянно»,

есть лишь «переплетение судеб».

человек — это кадр из фильма магии судеб,

тот, кто захочет понять — тот поймёт.

если поезд должен прибыть — он прибудет,

тот кто должен уйти — тот уйдёт.»

Вахит впервые показывает ему море. Солёное, кусающее тёплыми волнами за пятки, искрящееся в ярких лучах летнего солнца. Валера сначала ерепенится: мол, что интересного может быть в огромной луже воды. Ну, солёная, ну, глубокая, но ему всё равно воду оттуда не пить, на глубину не нырять, так хули там делать? Но Вахит сказал, что не выдержит ни минуты больше в монохромной и тусклой Казани, порекомендовал расширить свой кругозор и побыстрее собрать вещи. Валера собрал: три пары трусов, две футболки, плавки в неуточнённом количестве (потому что каждый день ходил в новых) и сандалии. Обычные, советские, безвкусные сандалии. Зима думал, что это шутка, пока Турбо не натянул на себя носки, не надел сверху это плетёное безумие и не заявил о полной боевой готовности. — Ты типо в этом поедешь? — Ну, да, — Валера пожал плечами, смотря на себя в зеркало, — очки сломал, жалко, а так вроде неплохо. — Нужно смотреть, куда садишься, — беззлобно укорил Зима, — ты одет, как пугало. Кофту захвати. — У меня нет. — В смысле, блять, нет? Оказалось, что правда нет: непривередливый Турбо не беспокоился о холоде, спокойно гонял в одной единственной кожанке и в пир, и в мир. Вахит как-то и не подмечал, что Турбо совсем себе не покупает вещей, думал, что они просто складируются и ждут своего лучшего часа, но нет: Валера покупал сладости, цацки, на которые был падок, подгонял Вахиту такие подарки, от предполагаемых сумм которых даже у него слегка сносило башку. А кофту себе не смог купить. Зима прёт его в импортные подпольные магазины и покупает яркую до ужаса ветровку, от которой Валера чурается и говорит, что ни за какие шиши её не наденет, а продавец, который под Зимой сидит, всё норовит полебезить, чтобы подмазаться, но Вахиту похуй на этого дурачка, ему бы Валеру уговорить на это кислотное безумие. Потому что модно, потому что статусно, потому что юность убегает вперёд и скоро носить такие шмотки будет совсем зашкварно, но пока они живут, пышут здоровьем и молодостью, вне работы у Вахита разглаживается острая морщинка меж бровей и лицо, наконец, светлеет, вот пока ещё можно. Вахит пихает ему новые кроссовки, и Турбо сдаётся под его натиском, потому что может попривередничать, но никогда не может отказать Зиме даже в такой ерунде.

***

Дорогущий бумер из-за бугра Валере не нравится совсем. Родная, советская классика в виде волги или шестёрки кажется своей, с бесконечно дребезжащим движком и переодическими заглохами, но Вахиту так приглядывается эта статусная машинка, что Турбо выбирать не приходится: Вахит хочет на ней, значит поедут на ней. Сумки в багажник помещаются с трудом, валяются на полу заднего, обитого темной, строгой кожей, салона. Валера на переднем вальяжно курит вслушиваясь в размеренный стук двигателя. Рука у Вахита крепко лежит на руле, сжимает периодически баранку, кольцом отражает лучи. Валере всё думается о том, как его жизнь внезапно решила подарить ему что-то хорошее, что-то такое, что будет только его безвозвратно. Солнце слепит глаза, ветер продувает салон, пахнущий новой «вонючкой», — ароматизатором эту ебанину над зеркалом Турбо даже мысленно назвать не мог, — Валера жмурится тепло и внутри него тоже образовывается небольшое солнышко, ласково кучкующееся меж рёбер. Вахит переодически косится на него, окатывая нежностью одним лишь взглядом. Зима беззастенчиво скинул всё на Кащея, чтобы не расслаблял булки и не забывал своё вороватое прошлое, а то купил себе джип и сидит, «хорошему вору всё впору», лясы точит на переговорах и чётками без конца щёлкает. Вахиту хотелось иногда быть таким же, юрким и скользким, как змеюка, но выходило не так ловко, как у Кости. Он просто молча слушал, а потом резко рубил с плеча, взвешивая за и против, но никогда не шёл в дипломатию, скорее бодался, если не соглашался. Именно на такие случаи у него за спиной стоял Валера в старых адидасах и несменных холщовых брюках, которые удобно висели на бедрах и скрывали пистолет. — А у тебя волына с собой? — Конечно, — Вахит включает фары, — я без неё даже в магазин боюсь выйти. Не думаю, конечно, что кто-то в мокруху влезет, но мало ли. Валера заинтересованно косится в его сторону: дорога окном бесконечно длинная, прямая, как палка, ни одного поворота. Трассы Валера не любит, зато любит Зиму: сидящего за рулём, ведущего одной рукой, держащего во второй сигарету, щурящего слегка глаза даже сквозь очки. Когда он не в вычурных шмотках, а в темно-синих джинсах с биркой Левис, которые болтаются на тазобедренных косточках, в свитере с каким-то узором, который рассмотреть лень, тогда Валере кажется, что его любви слишком много и она разорвёт его на куски. Он тянется к нему через коробку передач и звонко чмокает в щёку, проходясь небритой щекой по коже, на которой светятся последние солнечные блики. Зима хмурится, хотя видно, что пытается подавить улыбку, норовящую выдать его с потрохами. — Прекрати буйствовать. — Я не могу так долго держать себя в руках. Туманом расползается по асфальту свет фар, мечатся впереди задние жигуля, а Валера уже начинает скучать по Вахиту и постоянному ощущению его присутствия. Зима без конца ворчал, что с такой тактильностью невозможно существовать в современном мире, но Валера всегда парировал это ловким: «я тебя три года не видел», и тогда под бормотание Вахита, клянущего зеков и их замашки, но непременно тянущего к себе, он устраивался рядом. Турбо до сих пор думал, что если Вахита нет рядом, значит его нет вообще, и его больная фантазия больше не способна генерировать рядом что-то похожее на реальность. Валера всегда молчал, о том, что боится: остаться одному, остаться в дураках без шанса на спасение, но каждый новый день старался убедить его в обратном. Конечно, они ругались, конечно, часто и много, потому что Валеру каждый раз убивал факт нахождения Зимы без него в другом районе, городе, доме. Потому что он был обязан посещать всякие блядушники, контролировать каждый, и всегда, сука, всегда, какая-то баба неминуемо к нему клеилась, на шесте вертела жопой в два раза старательнее и норовила подлезть под щедрую руку, которая всегда зелененькие купюры пихала под лямку лифчика. Нет, Валера ни в коем случае не думал, что Вахит, встающий спозаранку и делающий ему завтрак, прежде чем свинтить из дома, мог ему изменить, — хотя если честно, думал, что мог, и ничего не мог с этим поделать. Валера тянется рукой в карман, снова выуживает полупустую пачку: они паркуются на остановке и Турбо только сейчас замечает, насколько у него затекло всё тело и болят ноги от полусогнутого состояния. Он выпрыгивает из машины, потягивается, и торопится на заправку. Кидает деньги за бензин, берет себе несменный чай, кофе Вахиту, прихватывает пару сэндвичей, потому что жрать хочется до безумия и торопится к машине. Вахит поводит носом на ароматный запах, в моменте морщится от шума остальных людей, но молчит. Отгоняет на парковку подальше машину, закрывает окна и ставит стаканчики в подстаканники, а после притягивает к себе Турбо, перелезая через коробку передач и цепляясь джинсами за ручник. Валера опешивает, на заднее скидывает ебучие бутерброды в плёночке, прижимает к себе податливого Зиму и едва не стонет от одного его присутствия рядом. Вахит пролезает руками под футболку, отогревает замерзшие руки; по телу против воли полком ползут мурашки. — Сменимся? — бормочет Валера сдавленно, спокойно принимая этот внезапный наплыв страсти, — не устал? — Нет, — Вахит елозит задницей как специально, — пока нормально. — Нас через лобовуху видно. — Пусть смотрят, — прикусывает губу, по-блядушному трётся о жёсткую ткань, — если нравится, могут присоединиться. Валере нравится, когда у Зимы рвёт башку в моменте, и он как животное набрасывается на него, вот прямо как сейчас, когда дрочит резко, сжимая руку, будто блядскую корову за вымя дёргает. Турбо нравится пожестче, нравится помягче, вобщем-то, нравится когда Вахит неважно как: быстро, медленно, молча, неловко, развратно. Кожа скрипит, потому что Турбо норовит подкинуть бёдра повыше, усилить трение, почувствовать на себе; тянется за поцелуем, но Вахит уворачивается, сидит весь сгорбленный, свободной рукой открывает окно, запуская прохладный ветерок внутрь. — Давай, Валер, не тяни. — Да не могу, — Валера наклоняется вперёд, — ну поцелуй, а. Не могу я так, как шлюха себя чувствую. Интересно, а ебал ли Зима женщин, пока Валеры не было? А после того, как Валера появился? Возможно, — разумно думает он, — может, дрочил им этой же рукой, а может и брезговал. Валера двумя руками давит Зиме на затылок, натурально вгрызается в рот, кусается-кусается-кусается, мстит за то, что возможно никогда не было совершено. Судный день настал, Валера в нём — Бог карающий; не милостливый, а озлобенный и отправляющий всех в ад, чтобы черти лопатой в жопу долбили. Валера бы тоже не отказался однажды Зиму, в коленно-локтевой, чтобы надавить на спину и она прогнулась под давлением тяжёлой руки, чтобы нежно, плавно, а потом до крови и глухих всхлипов. Валера не понимает, откуда в нем берётся что-то настолько страшное и грязное, но не отторгает его, а впускает в себя, принимая и думая, что с этим вообще делать. Он кончает неожиданно для себя, отпускает Зиму и вдыхает воздух, чувствуя как голова тут же кружится от недостатка кислорода. Вахит даже не отворачиваясь наощупь находит бардачок, выуживает салфетки, стирает с рук следы их маленького преступления против власти и законов, выкидывает за окно. Воровато оглядывается, а после приникает с поцелуем, ленивым и тянущимся, как ириска на зубах. Валера было тянется к ширинке Зимы, но Вахит отрицательно машет головой. Охуеть. — Заткнись. — Ты че, в трусы спустил? — интересуется Турбо. — Иди нахуй. Валере льстит, и смурное чувство наконец сдаётся, глядя, как у Вахита предательски розовеют уши и румянец ползёт по шее. — Да ты ж мой хороший, — Валера прижимает к себе слабо отпихивающегося Зиму, щекочет рёбра, — родной, мне приятно. — Заткнись, — раздраженно выдает Вахит, — да, я тоже скучал эти четыре часа, доволен? — Доволен. Они дважды меняются, спят на неудобных сидениях, перебиваются на заправках всякой хренью и пьют прямо за рулем, не беспокоясь о том, что могут влететь в аварию или ещё похуже: выезжают к морю на рассвете, город пустой и почти безжизненный, лишь изредка мимо проносятся груженые фуры. Домик маленький, но уютный, с террасой и окружённый витым забором: рядом растут кустовые розы и сквозь дорожку, вымощенную булыжником, пробивается мох. Они даже не разбирают вещи: идут в душ, натягивают чистые трусы и разваливаются на двуспалке.

***

Валере нравится в приморье. Он признается в этом неохотно, но это как будто отдельный мир, который хочется постичь. Тут всегда пахнет жареной бараниной, сладостями, шумят дети и ярко светит солнце. Турбо вообще детей не любит, но здесь не может удержаться от нежности в сторону искреннего восторга малышни, которая носится по пляжу или стоит рядом с ними в зоопарке. Вахит смотрит на них сторого, а Турбо опускается на корточки и подсаживает на плечо, чтобы лучше было видно мартышек, скачущих в вольере. В море он заходит неохотно, бесстрашный запллывает за буйки и отхватывает два штрафа за это. Игнорирует их упорно. Вахит не выпускает из рук новый полароид, щёлкает Турбо везде где можно и нельзя: заваленного песком, трескающего раков, в номере, на белых простынях с бутылкой белого брюта, на базаре в цветастой панаме. Они будто оставляют за спиной своё прошлое, забывают о том, что когда-то было страшно и плохо, что по возвращению в Казань снова будет монохромно никак. Но здесь есть мир, в котором их не знают, где плевать на их неуместную дурашливость и веселье, на улыбки во весь рот, здесь не осудят случайные прохожие, — хотя неминуемо осудят в этой стране, подверженной моральной глупости, — но это мало беспокоит их сейчас. Хотя их и ловят здоровенные мужики после ресторана, загоняют в подворотню и закатывают рукава, намереваясь начистить им ебла. Валера аж подпрыгивает на месте, становясь в стойку, но Зима спокойно приваливается к стене, достаёт ствол и вздыхает расстроено, что даже в отпуске вынужден вести себя таким образом. — Слушайте, мужики, нам ни к чему мордобой, да? Давайте разойдёмся по-мирному. — По-мирному ты хуй будешь глотать у меня на коленях, — рыкает бородатый амбал, — по самые гланды. Валера бьёт ему в челюсть, не скрывая отвращения, наслаждаясь коротким хрустом, и тут же отпрыгивает назад, и не роняет ни слова. Ждёт, пока Вахит коротко кивнёт «фас», чтобы Турбо перегрыз этим долбаебам глотки и оставил полудохлых на асфальте, за то что угрожают моральному и физическому здоровью Вахита. Но Зима слабо морщит нос, перехватывает поудобнее оружие и палец держит на курке. — Пять тысяч хватит? И расход, — предлагает он, — подумайте тщательно, он КМС по боксу. — Боксирует тебе в кроватке? — Сука, ебало закрой, — выдаёт Валера коротко, стискивая зубы, — мамашу я твою в постели боксирую, тупиздень. — Не по понятиям так говорить, петух. Валера дёргается вперёд, но Зима ловит его за руку и наставляет револьвер на яйца мужика напротив, игнорируя любые звуки и слова, кроме заветных трех. — Извинись. — Ещё че? Вахит стреляет: пуля идёт вбок, пролетает между широко расставленных ног точным выстрелом, звенит об асфальт. Шаг назад, испуганный, дрогнувший, скомканное: — Извините, пацаны. От души. — Кутак баш, блять! Анан согим, сука, рискни ещё раз хотя бы мне на глаза появиться, — Валера орёт вслед отборным татарским матом, не скрывая злобы, — Кутакка бар әле, пидор. Это «пидор» хлесткое и бьёт внезапно по Вахиту тоже. Валера ловит его в объятия и мурлычет что-то про дом, бутылку Шардоне и трусы, полные песка после пляжа. Валера, конечно, очень Вахита любит, но слово пидор, применимое к ним обоим, никак не может отпустить. Это только у них двоих любовь, а остальные — голубые, глиномесы и далее по списку. Зима чувствует нарастающее разочарование, но молчит по дороге домой, а внутри уже отпускает: ласковый Валера разваливается на диване в одних боксерах, потягивается, хвастаясь под тёплым светом люстры загаром, блестящим от воды. Вахит ложится рядом, не глядя на экран видака, прикладывает их руки вместе: он всё такой же бледный, как смерть, и будто вот-вот двинет кони. Картинка мельтешит перед глазами; он в гробу в новом костюме, на ногах белые тапочки и Валера рядом, плачет и цепляется за него. Смерть становится кошмаром, но скорее для Валеры: Зима не боится умереть, потому что кончина естественна и дольше положенного один хуй не проживешь, как бы не юлил и не ныкался, а вот за Валеру вдруг боязно. Как же он без него? Почему-то прочно укореняется мысль, что Вахит должен умереть первым, это какая-то извращенная аксиома. — А ты знал, что на самом деле, до Евы была ещё Лилит? — Чего? — полусонно бормочет Турбо, прижимая Зиму к груди. — Лилит — первая жена Адама, которая отказалась подчиняться ему, ссылаясь на то, что они были созданы равными, — Вахит не знает, зачем это говорит: просто вспомнил слова матери-иудейки, — тогда Бог создал Еву из рёбра Адама, которая была его послушным идеалом. Лилит разгневалась, превратилась в змею и искусила их обоих, превратилась в призрака и теперь соблазняет молодых людей на близость, чтобы у них родились полудемоны-полулюди. — В Коране такого нет, — отмахивается лениво Валера, — враки. — Ну, туше. На телике крутят боевик, Вахит хлещет вино с горла, запивая экзистенциальный кризис и прилив меланхолии. Интересно, а Бог его однажды простит? Ему кажется, что нет, но он будет молиться, чтобы Валера попал в лучший уголок Рая, пел с ангелами «Сектор Газа» и играл на арфе, обрывая струны. Вахит знает, что Валера не будет читать по нему дуа, потому что малодушно отпустил ислам, с которым рос, ради того, чтобы не грызть себя ночами греховностью каждого своего действия. А Вахит не может. Но море всё такое же солёное, за окном шумит вдалеке волнами, шуршит, набегая на песчаный берег; грудь Валеры ритмично вздымается, отстукивает ритм сердце, ждущее, жаждущее, вдалеке орут печально чайки. Какая к чёрту религия, — думает Вахит, сидя на кухне и жуя виноград, — мне уже не поможет. Достаёт из кармана револьвер, глядит на переливающийся тёмный металл, на который искринками насыпаны звезды, крутит барабан и нажимает на курок. Щелчок. Холостой. Вахит кладёт его на стол, берёт с собой тарелку с фруктами и возвращается в спальню: лупить южные вкусности, заедать шашлык чурчхеллой и хлестать винище, как в старые добрые. Потому что может себе позволить. — Мин сине яратам, — он ласково гладит Валеру по щеке, залипая на Брюса Ли, — спи.