Control you(rself)

Мог ли когда-то Чонгук подумать, что его утро будет начинаться не с попытки оторвать свою голову от подушки, а с криков, ругани и крепких, достаточно обидных слов? Определённо нет. Но он, стараясь не издать ни одного лишнего звука, выходит из ванной комнаты, промакивая полотенцем подсохшие волосы, и встаёт в дверном проёме просторной кухни, упираясь плечом в косяк. Жмурится, когда слышит слишком грозное, требовательное и режущее ушные перепонки: — А теперь послушай-ка меня ты, Усок: я три месяца подлизывал задницу этому тупорылому Пак Ли Ёну, чтобы заключить сделку на своих условиях и остаться в плюсе! Я изворачивался и шёл на уступки, пытаясь его не разодрать на куски не для того, чтобы сегодня утром узнать о том, что он собирается разорвать только подписанный контракт! — на долю секунды повисает молчание, видимо, чтобы выслушать оправдания на том конце, а затем по-прежнему озлобленный голос вновь бьёт по ушам: — Я сказал, что мне похуй! Ты – мой юрист, поэтому будь добр, вызвони этого кретина и вынуди его приехать ко мне в офис! У тебя час! Если к моему приезду его там не будет, сначала в клочья я разорву тебя, а потом его! Уяснил?! Очередная кружка летит на пол, а осколки мозаикой разлетаются возле окна. Благо, что хоть кофе в ней уже не было. Чонгук смотрит на это с нисхождением, сочувствием и искренними переживаниями за чужую нервную систему. И за свою, однако, тоже. Он иногда жутко не высыпается. — Опять утро добрым не бывает? — своё присутствие он обозначает именно так, наблюдая за сгорбленной над кухонным столом спиной его мужчины, с которым он живёт уже больше полугода под одной крышей. И все эти полгода он ежедневно просыпается из-за того, что кто-то треплет Тэхёну нервы, когда тот ещё находится дома не в статусе генерального директора крупной строительной компании. — Заебали эти придурки! — злобно шипит себе под нос Тэхён, мерно постукивая пальцами по дорогому итальянскому мрамору. — Господи, они ничего не могут без меня сделать! Ни-че-го! — Так уволь их, — легко отзывается Чонгук. Он отходит от дверного косяка, направляясь точно к Тэхёну, и становится за его спиной, укладывая ладони на талию, скрытую под плотной, кипенно белой рубашкой из последней коллекции французского модельера. И это ничто иное, как шутка. Чонгук прекрасно осознавал тот факт, что где бы Тэхён ни находился, для своих сотрудников, партнёров и коллег он навсегда останется именно боссом, и только для него одного Ким Тэхён был… слишком многогранной личностью. Перед тем как съехаться по инициативе самого Тэхёна, они встречались около четырёх месяцев, и каждый раз Чонгук узнавал об этом человеке что-то новое, что никогда не вязалось у него с тем, что он привык видеть, зная Ким Тэхёна исключительно с двух сторон: персональный цербер-начальник, готовый разорвать глотку за какие-то недочёты в работе, и прекрасный Хозяин, от голоса которого у Чонгука вставали дыбом не только волосы на руках, но и член. И поначалу он готов был признаться не только себе, но и Тэхёну, что между ними толком ничего и не выйдет. Чонгуку было крайне хорошо с ним, как с доминантом, потому что после той ночи в офисе все их сессии проводились лично, с острыми ощущениями и взаимными касаниями, ласками, изредка – поцелуями, опять же, по инициативе самого Тэхёна. Но что-то всё равно было для него не тем. Что-то вызывало тревогу, внутренние разногласия, и Чонгук прекрасно понимал, что за противоречия душат его, стоит только подумать об отношениях: он боялся, что не сможет так гармонично сочетать в себе три роли так, как это делал Тэхён. Об этом они разговаривали спустя месяц зародившихся отношений, и пусть Чонгук и питал слишком сильную симпатию к человеку, с которым регулярно занимался сексом, но каждый раз переключаться было для него немного сложновато. Тэхён в тот вечер сразу отмёл все возможные тревоги. Сказал: — В этом нет ничего сложного, Чонгук. Я могу пойти на крохотную уступку для тебя: в офисе, когда мы наедине, ты можешь разговаривать со мной так же, как и всегда. Как сейчас. Это ни в коем случае не будет относиться к нашей работе, потому что ты всё ещё мой подчинённый, и за любой промах я буду обходиться с тобой точно так же, как и со всеми остальными. Но наших личных отношений это касаться не будет. Не переживай. И пусть после этих слов стало совсем чуточку легче, но всё равно, когда окружали рабочие стены, Чонгук видел в мужчине напротив исключительно господина Кима и даже наедине обращался к нему официально. Это стало будто привычкой до тех пор, пока Чонгук вдруг не осознал, что Ким Тэхён для него не просто босс и доминант, а нечто большее. О любви он говорить ещё не спешил – теперь его симпатия стала искренней влюблённостью, – но изменилось отчего-то многое. Даже секс (они никогда не обозначали интим привычными фразами вроде «Сессия начинается» или «Сессия окончена», просто… это происходило по наитию. Они прекрасно понимали друг друга в этом плане с полуслова. Знали, когда стоит вовремя переключиться и начать вести себя по-другому) стал чуть мягче и нежнее. В нём всё ещё присутствовали роли, обращения, приказы и наказания за их невыполнение, но с наличием в половых актах чувств дыхание открывалось по-новому. А потом Тэхён предложил переехать к нему, потому что «не представляю своё утро без тебя, да и в принципе себя без тебя». Был ли Чонгук этому рад? Даже больше, чем предполагалось. Он понимал, что особо много и не потеряет, если в случае его переезда со временем что-то пойдёт не так и они расстанутся, потому что не слишком сильно и был привязан, пусть и был влюблён. Но что-то глубоко внутри него трепетало от мысли, что это слишком серьёзный шаг и отношения развиваются стремительно, как и его чувства. После двух месяцев совместной жизни он тоже осознал, что не представляет свою жизнь без Тэхёна. Без босса, который всё ещё в пределах офиса гонял его, как драную козу за каждую мелкую ошибку, и дважды печатал заявление на увольнение, потом всё же отменяя свой приказ, потому что: «Исправил, Чон, молодец. Пока работай». Без доминанта, над которым Чонгук судорожно шептал: «Да, Хозяин. Всё, что пожелаете»; каждый раз умирая от голоса и рук, что ублажали его, пока она ублажал Тэхёна. И без Ким Тэхёна, который именно для Чон Чонгука и только для него одного, был никем иным, как: — Котёнок, — зовёт он его ласково, утыкаясь носом в идеальную укладку на затылке. Впервые Чонгук назвал его так спросонья около семи месяцев назад. Просто ляпнул, еле соображая, что его, полусонного и помятого, хотят. И как же быстро он тогда проснулся, когда Тэхён начал натурально мурчать ему на ухо и притираться полувставшим членом о бедро. И это просто привязалось, закрепилось, стало чем-то более интимным, чем прозвища во время сессий. Потому что после того, как Тэхён сказал, что ему это обращение слишком сильно нравится, Чонгук вдруг открыл в этом мужчине ещё одну, ранее невиданную грань: Ким Тэхён для своих партнёров – ласковый и нежный, и в повседневной жизни ему крайне необходима поддержка и забота. Или просто тот, кто оставит лёгкий поцелуй за ухом и скажет: — Не надо так переживать. И если бы Тэхён действительно мог не переживать, он бы этого не делал. Но именно над этим проектом с уже выкупленной под строительство территорией он работал слишком долго и усердно. Чонгук помнит все его бессонные ночи, вечные разъезды и усталое: «Сделай мне массаж, пожалуйста. Так ломит поясницу из-за того, что целый день на ногах». И отказаться от того, к чему так сильно рвалась его душа последние месяцы, он просто не сможет. Чужая безответственность и кретинизм всегда его бесили до одури. Сейчас – будто апогей. — Ненавижу всех этих кретинов! — снова рычит Тэхён. Для уверенности даже бьёт кулаком по столу, тяжело выдыхая, пока руки Чонгука ласково гладят его талию, а губы гуляют по затылку, успокаивая. — Будь моя воля, убил бы к чёртовой матери! Почему так сложно выполнять свою работу так, как того требуют?! — Котёнок, — вновь пробует Чонгук. Тэхён замолкает, хотя готов был продолжить свою гневную тираду. — Повернись-ка, — просит мягким голосом. — Чонгук, послушай, мне сейчас не до этого. Если я не разберусь с Ли Ёном, то… — Повернись. Звучит уже строго. Если в постели приказывал и всегда всё контролировал Тэхён, что заводило обоих, а особенно Чонгука, то за её пределами главным был всегда именно Чон. Тэхён его слушал во многом. Всегда делал то, что Чонгук просил. А потому он лишь со вздохом разворачивается к Чонгуку лицом и смотрит в чёрные глаза напротив, ища в них ответы на свои вопросы. — Чонгук, — мотает головой он, — не сейч… Договорить ему мешают губы, что накрывают его собственные вместе с руками, массирующими затылок, как будто антистресс. Тэхён спорить не сильно собирается, приоткрывает губы, позволяя языку проникнуть в его рот. Громко охает, когда Чонгук перемещает руки вновь на его талию и приподнимает вверх, чтобы усадить его на стол, а потому и ноги Тэхёна оказываются оплетёнными вокруг талии Чона. И уже почти стонет, когда Чонгук отстраняется, ласково касаясь пальцами его напряжённой скулы. — Легче стало? — Если я через пятьдесят минут не появлюсь в офисе, виноват будешь ты. И моя рубашка теперь мятая, — полушёпотом произносит Тэхён, спрыгивая со стола, когда Чонгук чуть отходит в сторону. — Ты и в мятой рубашке выглядишь устрашающе, — посмеивается Чон, поправляя на бёдрах чуть сползшее полотенце. И видит направленный туда взгляд Тэхёна. Спало бы оно сейчас, Ким бы точно опоздал. — Это не комплимент. — Поверь, для тебя – ещё какой. — Буду думать именно так, — Тэхён хмыкает и хватает со стола свой телефон. — Ладно, я уехал. Опоздаешь на работу – ты следующий в списке на расстрел. Он легко проводит кончиками пальцев по груди Чонгука, вызывая мурашки по всему телу, оставляет на гладковыбритой щеке невесомый поцелуй и бросает Чонгука одного на кухне. Собирать осколки. И сделать пометку, что необходимо заехать после работы в маркет и прикупить пару новых кружек в их теперь общую обитель.

***

В офис Чонгук приезжает за десять минут до начала рабочего дня. У автомата с кофе его уже поджидает Чимин, о чём-то оживлённо болтающий с Намджуном, и тут же выхватывает его за локоть, опасно округляя глаза. — Мы, походу, сегодня все уволены, — шепчет он, осматриваясь по сторонам. — Да не походу, — добавляет Намджун. Чонгук глядит на них по очереди и непонимающе вскидывает бровь. — Что случилось? — Господин Ким сегодня приехал в отвратительном настроении, — снова шепчет он, бегая глазами из стороны в сторону. Будто боится, что их персональный цербер стоит где-то совсем рядом и только и ждёт, чтобы подловить каждого и лично вручить распоряжение об увольнении. Чонгук понимает одно: его ласка с утра совершенно не помогла сбросить градус напряжения и попустить злость. — Он уже наорал на Усока, на Уджин, на Юнги, под руку попал даже ни в чём неповинный Дохан из бухгалтерии. И мы, видимо, следующие. Господи, как же я не хочу идти на планёрку… — страдальчески стонет он. Намджун поддерживающе хлопает его по плечу, салютуя Чонгуку стаканчиком с кофе. Чонгук теперь этот кофе из автомата считает отвратительным пойлом. Тот, что делает Тэхён по утрам из колумбийского помола, ему нравится гораздо больше. — Это всё Пак Ли Ён, — просто отвечает Чонгук, а потом поджимает губы. Потому что вообще-то об этом мало кто знает. Чонгук бы сказал, что об этом вообще никто не знает из персонала, которого данная информация и данный проект не касается. А его, Намджуна и Чимина этот проект и не касается. Чимин будто нарочно прищуривается, чуть склоняясь к Чонгуку: — А ты откуда знаешь? — Услышал вчера случайно, как господин Ким орал на кого-то по телефону и упоминал его имя, — приходится соврать. Вероятно, только отчасти. Он ведь и правда слышал, как Тэхён орал на Усока и упоминал Ли Ёна. И совершенно никого не волнует, что это было сегодня утром, в их общей квартире, и Чонгук часто слышит то, что его не касается просто потому, что Тэхён решает вопрос с бесящими его сотрудниками только криком и выговорами. В любое время суток, в любой позе и при Чонгуке, каждый раз делающим вид, будто он совершенно не заинтересован в том, кто и что натворил за пределами его специальности. Прищур с лица Чимина, благо, исчезает сразу же. Он лишь вновь косится в сторону главного прохода и качает головой, устало вздыхая: — Я правда так боюсь идти на планёрку. Я вчера хоть и сдал ему смету по предстоящим затратам на реконструкцию торгового центра, но, похоже, накосячил в последних двух страницах. А мне увольняться нельзя! — мученически стонет он. — У меня почти закончен ремонт в моей халупе. А сбережений не осталось. Нет, нет, нет. Если господин Ким меня уволит, я… — Успокойся, Чимин, — улыбается уголком губ Чонгук. — Никого он не уволит. Тогда просто никого не останется. — Ну, у него тут ещё полштата останется, — кивает Намджун. Да, с этим Чонгук согласен. Если увольнять будут выборочно, то в запасе компании Ким Тэхёна и останется полштата сотрудников, но, несмотря на все грозные речи их персонального цербера-босса, ещё никто так и не ушёл из компании. Ни по собственному, ни по принудительному желанию. Потому что если раньше Чонгук сам был уверен каждую планёрку, что его выкинут, как только надоест исправлять за ним все его недочёты, то теперь, слушая по утрам как Тэхён материт всё, на чём свет стоит, и каждый раз причитает, что лучше бы он вообще работал один, уверен в том, что этого он не сделает. Своих работников он знает. И знает их потенциал. И это то самое, что успокаивает Чонгука, невзирая на их личные отношения. — Не уволит он никого. У него и так нервы ни к чёрту, и если с нами он хоть как-то и справляется, сначала, конечно, устроив нехилую такую взбучку, то без нас вся компания пойдёт крахом. Мы тут не первый год работаем. — Говоришь так, как будто знаешь больше нас, — теперь уже щурится Намджун. — Я знаю столько же, сколько и вы, — упорно доказывает он. — Это очевидные вещи. Он искренне хочет в это верить, потому что когда всё же основной персонал собирается в переговорной, где уже смердит злостью, раздражением, угнетающей атмосферой и любимым чонгуковым ароматом Тэхёна становится не по себе. Тэхён полощет каждого присутствующего острым уничижительным взглядом, не акцентируя ни на ком внимания; мерно стучит пальцами по прозрачному стеклу стола; дышит тяжело и часто, будто бежал стометровку, а не вёл переговоры с Пак Ли Ёном, которые, кажется, слышал весь офис; и строгим, низким, властным голосом говорит, вынуждая Чонгука невольно сглотнуть по привычке: — Пак, начнём с тебя. Смета. Чонгук бросает на побледневшего Чимина взгляд, так и ощущая, как аура господина Кима давит на всех сотрудников, прижавших хвост в ожидании сурового приговора (Чонгук внутри почти трепещет от ожидания того, когда он снова под этим взглядом падёт на колени), и невольно вытягивается по струнке, чтобы соответствовать всем остальным и не выделяться тем, что его вид в эту секунду выдаёт низменное желание подчиниться своему Хозяину. Чимин в ответ тихо блеет: — Да, господин Ким. — Неплохо, — а по голосу так и не скажешь. Чимин даже почти расслабляется, но вдруг вздрагивает, когда раздаётся: — Но какого, блять, чёрта я должен за тебя, идиота, переделывать последние две страницы, когда это твоя работа, а не моя?! Ты не умеешь пользоваться своими мозгами?! Или не знаешь, как правильно выполнять свою работу?! Может, мне наконец-таки стоит уволить тебя и нанять более квалифицированного специалиста?! И если бы от вида человека можно было бы впасть в кому или сразу отправиться на тот свет, Чимин бы непременно уже да. Одно из двух его бы настигло непременно. Горящие алым от гнева глаза, острые скулы, которыми вот-вот начальство перережет горло, белые зубы обнажаются при каждом слове, и кажется, будто мелькают клыки… Чонгук от этого вида заводится, сжимая под столом ноги, чтобы ненароком не думать о том, о чём сейчас не время, а вот Чимин вжимает голову в плечи и поджимает губы. Он удовольствия Чонгука не разделяет. Да никто в принципе его не разделяет, кроме самого Чонгука. Он сам встряхивает головой и произносит громче, чем положено: — Господин Ким, зачем вы так? И то ли он встаёт на защиту потерявшего от страха дар речи Чимина, то ли спасает себя от преждевременного оргазма только от одного вида своего мужчины в амплуа строгого босса, хотя раньше от этого амплуа он точно так же вжимал голову в плечи и мечтал слиться со стеной, лишь бы пропасть из поля зрения. Тэхён обращает на него свой взор сразу же. В нём по-прежнему злость, подпитанная ещё больше, а сейчас, увы, не успокоить, не сказать ласковое: «Котёнок». А потому всё, что слышит Чонгук: — Рот закрой, Чон, я разговариваю не с тобой! — громкий рявк заставляет зажмуриться Усока, рассевшегося рядом с самим Тэхёном. — Хотя речь как раз о тебе, — и если бы сейчас последовала соблазнительная усмешка, Чонгук бы окончательно потерял голову, но: — Ты доделал свод, который я просил закончить ещё три дня назад? Если не… — Да, господин Ким, — кивает он сразу же. Ошибок, как с ежемесячным отчётом, он больше после того раза не допускает, и даже ночные уговоры именно Тэхёна, который просил его вернуться в кровать пораньше, потому что без него он не может уснуть, не помогли. Чонгук прекрасно знал своего босса. И был невероятно удивлён, когда Тэхён сел с ним рядом и помогал. Лишь бы только затащить Чонгука в спальню. Чонгук передаёт свод в огромной папке-скоросшивателе через Намджуна, не решаясь встать с места из-за всё же полувставшего члена, что уже заметно оттягивает ширинку, и смотрит точно Тэхёну в глаза, поджав губы. — Я хоть надеюсь, здесь мне не придётся за тобой, криворуким, исправлять каждое слово? Вопрос, естественно, был задан исключительно для проформы. Здесь ошибок нет. И в этом уверены оба. Поэтому Чонгук лишь мотает головой и отвечает глухо: — Нет. Я всё перепроверил несколько раз. Можете быть уверены, что тут всё идеально. — Учитесь, бездари, как надо работать! — вдруг с лёгкой полуулыбкой отвечает Тэхён и присаживается на своё место во главе стола. — Молодец, Чон. Впервые в жизни тебя хвалю. И если для Тэхёна это всего лишь формальность, «рабочий момент», как он сам любит говорить, то Чонгук невольно ощущает, как кровь приливает щекам, а где-то в районе солнечного сплетения разливается тягучий жар. Это две крайности. От домашнего Ким Тэхёна у Чонгука истинно трепещет сердце: мягкость, ласка и нежность, что распространяется в те моменты единения на него одного, вызывает самые чистые и тёплые чувства. Это что-то интимное. Куда больше, чем секс, потому что когда к нему ластится его котёнок, меняются пространство, обстоятельства и замирает время: Чонгук принимает позицию доминанта, игнорируя тот факт, что выше по статусу из них именно Тэхён, отличающийся от себя в двух других аспектах своей жизни кардинально. Но стоит только сменить обстановку, и крайне послушным становится именно Чонгук, расплываясь под острым тяжёлым чёрным взглядом, и жаждущий похвалы низким голосом, от которого спирает дыхание. И порой контролировать себя, особенно на работе, выходит чертовски плохо. — Спасибо, господин Ким, — почти шепчет Чонгук, сглатывая скопившуюся во рту слюну. Тэхён только хмыкает себе под нос, будто издеваясь не только над всеми остальными, но и над Чонгуком – над ним особенно, – и продолжает собрание, разбираясь с каждым по порядку. И то ли к счастью, то ли к сожалению, оно заканчивается через два часа. Выходят из переговорной все по очереди: кто-то особенно расстроенный, поникший, кто-то вылетает почти бегом, лишь бы ещё по какой-нибудь глупости не нарваться на гнев начальства, и когда с места встаёт Чонгук, за долгое время пришедший в себя и наконец-то без отголосков возбуждения, что давило на него всю планёрку, то Тэхён разворачивается на своём массивном кресле и приказным тоном озвучивает: — Чон Чонгук, останься. Сердце в груди делает опасный кульбит. Он так и замирает, не успев отойти от стола слишком далеко, смотрит вслед уходящему Чимину, что бросает на него сочувствующий взгляд, будто действительно сейчас может произойти что-то страшное, и смотрит на сосредоточенное лицо то ли своего мужчины, то ли босса-цербера, то ли Хозяина, и впервые не понимает, как стоит обращаться к нему сейчас. Вроде в переговорной никого и не осталось. А вроде и воздух по-прежнему давит напряжением и раздражением. Чонгук снова смотрит исподлобья, не решаясь произнести и слова, и первым повисшую тишину нарушает Тэхён: — Дверь закрой, — голос звучит всё так же строго. Пугающе. Глубоко и низко. Чонгук снова гулко сглатывает, на негнущихся ногах подходит к двери, запирая её на два оборота, а стоит обернуться назад, видит Тэхёна, что, поднявшись на ноги, стягивает с себя пиджак, который откидывает на спинку своего кресла, и расслабляет галстук. Вновь указывает: — Подойди и сядь на моё место. Руки сложены у груди. Серьёзный взгляд щекочет нервы хлеще, чем мелькающий вчерашней ночью перед глазами стек. Выжидает. Чонгук прекрасно знает это выражение лица. В данный момент лучше не пререкаться и не спорить. Он молча проходит к месту, где до этого восседал Тэхён, под его внимательным наблюдением садится в кресло, боясь на нём лишний раз двинуться, отчего уже заранее в приятной судороге сводит низ живота, и складывает руки на коленях. Ждёт. А ожидание томительно. Особенно, когда к нему подкрадываются, словно самый опасный хищник к своей жертве. Чонгук следит за ним внимательно. От нетерпения всё же начинает ёрзать, ощущая, как скрипит под задницей дорогая кожа и как, кажется, трещит по швам то ли его выдержка, то ли ткань костюма, то ли он сам весь, когда Тэхён всё же останавливается рядом с ним. Слишком близко. Смотрит сверху вниз, изнуряя молчанием, каждым своим даже самым мелким движением, а потом садится к нему на колени. Слишком по-собственнически, будто они не находятся в многолюдном офисе, где их отношения – секрет, а время и место совершенно не подходящие. Руки обвивают шею. Чонгук судорожно думает, что стоит сказать. Пробует: — Господин Ким… — тишина. Лишь всё тот же острый взгляд, но теперь на одном уровне, глаза в глаза. Неверно. Ещё одна попытка: — Тэхён? — звать ласково сейчас нет смысла. У его котёнка совсем не невинный вид. Только в ответ снова тишина. Чонгук перебирает ещё варианты, пока в голову не бьёт последний, кажется, самый верный, от которого вновь во рту скапливается слюна, в груди начинает полыхать удушливый жар, а пальцы на руках начинают подрагивать. — Хозяин? — спрашивает он напоследок, вздёрнув брови. Тэхён… Хозяин удовлетворительно кивает. Наконец-то. — Что такое, зайка? — интересуется он, легко касаясь кончиками пальцев щеки Чонгука. У Чонгука начинает кружиться голова. За всё время это первый раз, когда он вовремя не распознал эмоции своего мужчины. Не понял, кто сейчас перед ним. Теперь сводит желудок. — Вы… Вы уверены? — блеет он, бросая осторожный взгляд на пусть и закрытую, но дверь, за которой находится весь персонал, который знать ни о чём совершенно не должен. Тэхён соблазнительно усмехается. Облизывает губы, нарочно медленно, словно дразнясь и издеваясь. Чонгук, прикрыв глаза, следит за тем, как розовый язык обводит каждую губу по очереди, слишком соблазнительно, сексуально. Сам дышит тяжело. Вновь вспыхнувшее возбуждение обжигает изнутри. Член в брюках предательски дёргается и твердеет, как, впрочем, и всегда в присутствии Хозяина. — Боишься? — боится ли Чонгук? Вероятно, раз Тэхён смеет вытворять подобное на рабочем месте, то и бояться нечего, но сердце в груди уже грохочет. В ушах пульс звенит почти оглушающе. — Очаровательно, — низкий баритон ласкает слух. — Но ты ведь помнишь, что ты уже посмел как-то удовлетворять нас обоих на работе? — о да, он прекрасно помнит тот вечер. Как горели от стыда его щёки, как он себя ощущал невероятно грязным и развязным, когда в блядских стрингах посреди ночи дрочил в своём кабинете… — Сегодня мы вновь поразвлекаемся здесь вдвоём, — снова шёпот до мурашек. Чонгук почти готов застонать. — У меня выдалось отвратительное утро. Ты ведь знаешь, зайка. Это не вопрос. Конечно, знает. Но Чонгук зачем-то кивает и судорожно выдыхает: — Да, Хозяин. — Хороший зайка, — от похвалы удержать стон всё же не получается. Чонгук закатывает глаза, когда Тэхён на его коленях немного ёрзает, чтобы склониться к небольшой тумбе под столом, но так приятно задевает бедром его полувставший член. — Но сегодня я тебя использую, — говорит как факт Ким. Шуршит чем-то в ящике – Чонгуку, к сожалению, вовсе не видно, – а потом являет его взору пару наручников и кожаный ошейник с шипами. Чонгук стонет вновь. Он знает, кому это предназначено. И мысль о том, что все эти два часа, а то и больше, эти игрушки находились здесь, почти на всеобщем обозрении, очередная волна возбуждения бьёт по члену, заставляя его полностью затвердеть и неприятно тереться о бельё. — А теперь дай мне свои руки и слушай внимательно: у тебя не будет права меня касаться. Попытаешься, я остановлюсь, — предупреждение выходит очередным приказом. Чонгук послушно выставляет обе руки перед собой, насколько позволяет расстояние, и лишь смотрит на то, как ловко длинные аккуратные пальцы, что вчера растягивали себя перед его глазами, ловко управляются с наручниками, застёгивая их на его запястьях. — А ошейник – приятным бонусом, — очередная усмешка. Чонгук всё так же молчит, подставляя шею. Тэхён расстёгивает пару верхних пуговиц его серой рубашки, оголяя кожу, а после так же ловко оплетает её кожей «украшения», просовывая пару пальцев, чтобы проверить, не сильно ли он затянут и сможет ли Чонгук в нём дышать. — Ты меня понял? Я не слышу ответа. И теперь пальцы смыкаются на его челюсти, заставляя обратить на себя внимание. Чонгук уже видит, как тяжело дышит его Хозяин, как топорщится ширинка его классических брюк, что говорит лишь о том, что Тэхён возбуждён не меньше, чем он, и вновь судорожно кивает. Сглатывает очередную порцию слюны, которую хочется просто выпустить изо рта и позволить ей грязно стекать по подбородку, и вновь шепчет: — Да, Хозяин. Я вас понял. Очередная усмешка. Бархатный голос хвалит: — Хороший зайка. Чонгук обездвижен. К его шее плотно прилегает кожаный ошейник, просто давая осознание, что его действительно сейчас будут использовать как свою игрушку, ручного питомца, отчего румянец заливает лицо ещё больше, а от чувства стыда свербит в груди. Но это ощущение слишком приятное, от которого с головки выделяет крупная капля смазки, оставляя влажное пятно на белье и вызывая лёгкий дискомфорт. А Тэхён поднимается с его колен и принимается расстёгивать свои брюки. — Я был готов к этому ещё дома, — говорит он с придыханием, и, чёрт возьми, как Чонгук любит этот звук. — Догадайся как? Догадайся?... Чонгук мало способен сейчас соображать. Он с восторгом наблюдает за тем, как оголяется сначала живот под задранной рубашкой, затем взору является стоящий крупный член, скрытый тканью белья, на котором точно так же, как и на его собственном, красуется влажное пятно от смазки, на мясистые гладкие бёдра, которые часто обхватывают его лицо во время минета, а потому он старается мыслить быстро, потому что ответа от него всё же ждут. Он почти блеет из-за острой волны возбуждения: — Вы… Вы растягивали себя для меня, Хозяин? А вот он ответа не получает. Потому что ему отвечать сейчас и не обязаны. Его ведь используют. Как свою личную живую секс-куклу. Всё, что он видит и что его приводит в восторг, замешательство и почти что к оргазму – это плавные движения, когда Хозяин поворачивается к нему спиной, обнажая ровные крепкие ягодицы, а после раздвигает их руками в сторону, открывая вид на слишком вычурный блядский кристалл анальной пробки. Чонгук не сдерживается. Стонет громко и слишком потерянно: — Блять… Тэхён сидел всё это время с пробкой внутри себя и совершенно с невозмутимым лицом готов был уволить каждого сотрудника, что не справился со своей работой. — Нравится видеть то, что я готовился для тебя, зайка? Очередная усмешка, облизанные губы и вид, от которого Чонгук готов кончить уже сейчас. Тэхён соблазнительно выгибается в пояснице, демонстрируя себя во всей красе. Заводит руку за спину, надавливая на кристалл и вгоняя пробку глубже, что вызывает у его Хозяина хриплый низкий стон, что патокой разливается в чонгуковой душе и остаётся отголоском в болезненно стоящем члене, что жаждет хотя бы свободы, а потом уже пленительной узости, что доведёт его до крайности; а потом всё же разворачивается к нему лицом и подходит вновь к Чонгуку вплотную. Чтобы сжать его член сквозь несколько слоёв одежды и сорвать с губ надорванное, рваное: — Да, Хозяин. Нравится. Вы… Вы так прекрасны… Уже слишком много эмоций. С ними не справиться, как ни пытайся. И так каждый раз. Каждый, когда он остаётся с Тэхёном наедине, и совершенно не важно, кто перед ним: его босс, Хозяин или просто Ким Тэхён. Как он мог когда-то допустить мысль, что между ними ничего не может быть? Глупый. — Ты хочешь же, чтобы я оседлал сейчас тебя, так? Рука снова смыкается на члене, мягко поглаживает, доставляя лёгкую боль на грани с удовольствием. Совершенно отвратительно трётся о член бельё, но с тем же до одури головокружительно. Чонгук неосознанно дёргает руками, из-за чего металл наручников впивается в кожу, он шипит и елозит на кресле. Мысленно умоляет наконец-то осводить член, чтобы хоть немного успокоить возбуждающий донельзя зуд, но вместо этого послушно кивает, отвечая: — Да, Хозяин. Очень хочу. — Тяжело не трогать меня, не так ли? Очередной вопрос-провокация. Тэхён и так прекрасно знает, что скажет на это Чонгук. У него нет других вариантов. Он обожает его касаться. Обожает мягкость и жар чужой кожи. Обожает мять ягодицы, когда того просит сам Хозяин, или когда они не примеряют на себя никакие роли. — Я справлюсь, — шепчет он хрипло. — Вы… Вы ведь запретили, Хозяин. — Боже, какой послушный зайка, — снова усмехается Ким. — Тогда, если ты ни разу не попытаешься ко мне прикоснуться, — и наконец-то слышится звон пряжки ремня. — Я позволю тебе кончить внутрь, и прохожу с твоей спермой в себе до конца дня. Как тебе идея? Как идея Чонгуку? Он сейчас, вероятно, потеряет сознание. — Блять… — снова срывается с его губ. — Да, Хозяин. Умоляю… — Молодец. Этого достаточно. Тэхён расстёгивает ширинку, Чонгук чуть приподнимает бёдра, позволяя спустить с себя брюки до колен, и с волнением, обожанием и восторгом лишь смотрит на то, как мужчина вновь седлает его, нарочно проезжаясь своим членом по его, почти багровому от ужасного возбуждения и влажному, срывая с губ надорванный стон; обхватывает его член рукой, мерно надрачивая и размазывая по стволу предэякулят, а второй вынимает из себя пробку. Покручивает её в пальцах, рассматривая, как по горячему металлу стекает смазка с запахом приторной ванили, которая так же и скатывается крупными, чуть мутными каплями по ягодицам Тэхёна, на бёдра Чонгуку; а после снова приказывает, играя опасными пламенем в чёрных из-за возбуждения глазах: — Рот открой. Чонгук послушно размыкает губы, совершенно не понимая, чего от него точно хотят, но когда пробку подносят к его рту, он поражённо охает и добровольно позволяет использовать её в качестве кляпа. — Продержи её до конца. Мне же надо будет потом вставить её обратно. Чонгук согласно мычит. Смыкает на металле, что был ещё минуту назад внутри его Хозяина, зубы, растворяя на языке приторный вкус ванили, и вновь громко стонет, когда Тэхён ещё пару раз рвано проводит по его члену ладонью, а затем второй, на которую собрал вытекшую из себя смазку, и медленно насаживается на его член, закусывая нижнюю губу и закатывая глаза. Тэхён стонет от чувства наполненности, что охватило его с головой, совершенно игнорируя, что они всё ещё в офисе посреди бела дня, и, вероятно, их слышал уже каждый, кто проходил мимо переговорной. А Чонгук – из-за умопомрачительной узости, потому что как бы Хозяин себя для него ни растягивал, даже пробкой, было мало, и сейчас перед глазами плыло. В переговорной стало слишком жарко. Тэхён насаживается медленно. Первые минуты две движения на его члене слишком плавные, он нарочно выводит бёдрами восьмёрку, проезжаясь задницей по бёдрам Чонгука, вводит в ступор, запрокидывая голову и открывая шею, которую сейчас очень хочется покрыть поцелуями, понаоставлять на ней засосов. Но нельзя, ему запретили касаться, любыми путями. Руки чешутся и зубы тоже. Мерные стоны сливаются в унисон. Чонгука в самом начале уже ведёт слишком сильно, слюна скапливается во рту, из-за пробки проглотить её сложно, она всё же стекает по подбородку; наручники на руках слишком давят на запястья. Чонгук снова дёргает руками, лишь бы куда-то их деть, потому что они всё ещё прижаты к груди, слишком тесно и неудобно, но когда Тэхён начинает насаживаться активнее, быстрее, до шлепков кожи о кожу, точно попадая головкой по своей простате, что срывает с его губ одни только надорванные, слишком шумные стоны, Чонгук уже мало о чём думает. Даже не пытается. Он неосознанно начинает подмахивать бёдрами, ощущая, как с каждой секундой дышать становится всё тяжелее и тяжелее, будто с накаляющимся градусом и приближающимся оргазмом из-за слишком сильного возбуждения, и ошейник затягивается ещё сильнее. Как приятно слуху хлюпает взбитая смазка, которой, видимо, Хозяин для него влил в себя слишком много, и теперь она оседает каплями по его яйцам и ногам; по виску стекает капля пота, падая на щёку и ниже, к губам, что и так слишком мокрые из-за слюны, а Тэхён лишь гонится за своим удовольствием, желая доставить оргазм лишь себе. Вцепившись в его плечи, он просто насаживается слишком быстро, водит ладонью по своей шее, будто имитируя удушье, которое испытывает сейчас Чонгук... И это могло бы продлиться дольше, будь они дома, там, где никто не будет мешать, но Чонгук, еле выговаривая слова из-за преграды во рту, сбито шепчет, двигая ногами под собой: — Я сейчас… — Кончай, зайка. Я тоже близко. Сдержаться можно было бы, но у Чонгука сегодня с выдержкой плохо. Он отпускает себя, тугой струёй спермы кончая в Тэхёна с приглушённым вскриком. Хозяин на нём смотрится прекрасно. Кончает сразу же следом, марая спермой и свою рубашку, и рубашку Чонгука, совершенно игнорируя тот факт, что впереди ещё половина рабочего дня, и роняет голову ему на плечо. Дышит пару минут загнанно, тяжело, стараясь перевести дыхание, а потом тянется к кристаллику пробки и вынимает её изо рта Чонгука. Шепчет в мокрые от слюны губы: — Я люблю тебя, зайка. Ты молодец. Чонгук давится воздухом. Он хотел глубоко вдохнуть. Не получилось. От Тэхёна он эти слова слышит впервые. И когда спустя секунду всё замешательство от услышанного спадает, он приходит в себя, понимая тоже одну простую вещь, о которой почему-то никогда не говорил. — И я тебя, котёнок. — Сессия не заканчивалась, — будто между делом напоминает Тэхён, но сам тянется к наручникам на руках Чона, чтобы расстегнуть их и позволить свободно шевелить руками. Чонгук, размяв кисти, тут же прижимает Тэхёна к себе за талию. — Заткнись, — шепчет он в искусанные губы, припадая к ним поцелуем. Тэхён тихо посмеивается и зарывается пальцами во взмокшие волосы на затылке. — Интересно, как много человек нас слышало? — Чёрт, — шипит Чонгук. Настолько потерялся в моменте и чувствах, что вовсе забыл об этом. — Надеюсь, не весь офис. — Помоги мне вставить в себя пробку обратно, зайдём ко мне в кабинет, я дам тебе одну из своих рубашек. Только нужно привести себя в порядок сначала. — Надо было думать об этом с самого начала! — Не злись, зайчонок, — ласково шепчет Тэхён, вновь целуя в уголок губ. — Зато теперь я не готов убить половину своих тупых подчинённых. — Выпиши мне премию тогда. Я стараюсь тут на благо всего коллектива! — смеётся в ответ Чонгук. — Могу приготовить вечером пасту с грибами и морепродуктами, — и совершенно плевать, что ещё недавно они были Хозяином и его зайкой. Сейчас только Чон Чонгук и Ким Тэхён. Посреди офиса. Затраханные и уставшие. И ужасно счастливые. — Тогда заедем за вином, — хмыкает Чонгук, поглаживая его по спине. — И тогда я, может быть, сделаю тебе ещё массаж. — Договорились.