Удивительные приключения Рафаила, падшего ангела, на земле и на небе

Микеланджело к тому времени успел уже завершить плафон Сикстинской капеллы и вернуться во Флоренцию. Здесь у него тоже было много работы – в своем дорогом роскошном доме он появлялся только к вечеру. Об этом Рафаилу поведал юноша, кудрявый и гибкий, как тростник, представившийся именем Томмазо. Прелесть его больших черных глаз и нежных губ, подобных розовым лепесткам, не оставляла сомнений в том, что этот юный купидон – не случайный гость в доме художника. Об этом же свидетельствовала и та раскованная небрежность, с которой он пригласил Рафаила войти и подождать хозяина внутри, скрывшись в галерее от полуденного зноя. - А ведь я знаю тебя! – воскликнул юноша, когда они оба расположились на подушках в компании кувшина вина и легких закусок. - Ты ангел с фрески «Отделение света от тьмы»! - Что? - удивился Рафаил. - Я видел твой портрет* в церкви! – объяснил Томмазо, словоохотливо, как и все прежние любимчики Микеланджело. – Мике сказал, что написал этого ангела со своего старого друга. Он всё сокрушался, что ты так внезапно исчез…  Он ведь был привязан к тебе, ты знаешь? Что ж, похоже, ты и возвращаешься внезапно? Но отчего ты так удивлен? Неужели до сих пор не был в капелле? На нее съезжаются взглянуть со всего света! - Я был занят, - неопределенно ответил Рафаил, внутри себя весьма заинтригованный. – Так Микеланджело, стало быть, насовсем вернулся в родной город?  - Он еще собирается посетить Рим, - ответил Томмазо с мечтательностью во взоре. – Его там ждет большой заказ… «Страшный суд», - пояснил он. Рафаил поспешно опрокинул в себя кубок, чтобы скрыть судорогу, пробежавшую по лицу. Он не любил сюжет Страшного суда, поскольку тот вызывал в нем мучительное и болезненное воспоминание о его собственном Падении. Конечно, правильнее было бы сказать, что это было уже воспоминание о последствиях. Он очнулся на камнях, совсем окоченевший. У него были вывихнуты и обожжены оба крыла… и он не помнил ничего, абсолютно ничего из того, что было с ним прежде. С того момента и начался отсчет его новой жизни – в качестве Змея (так он долгое время звал сам себя), или демона (так его называли на перекличке в Аду), или Падшего (так его звали при редких столкновениях бывшие собратья). Рафаилом его называл только один ангел, - и постепенно это имя как-то само собой к нему приклеилось здесь, на Земле. Так стали звать его люди, среди которых он жил. Может, немного слишком ангельское, это имя все же нравилось ему, потому что благодаря этому как будто сохранялась и не угасала его призрачная связь с Зефиром…  С Зефиром, - одно это слово было для Рафаила и мучением, и сладчайшей музыкой. При одной мысли о нем снова хлынули в душу и прежние сомнения, и вопросы, и упреки, на которые мог бы ответить один только ангел – но тот как сквозь землю провалился. Рафаил искал его в Риме несколько дней, но его и след простыл. И, несмотря на то, что Зефир сбежал, оставив его в довольно беспомощном и жалком положении мраморной статуи, Рафаил не мог вполне винить его или злиться, не желал отомстить или отыграться, что было бы естественно для демона. Напротив, все, чего ему хотелось – увидеть белокурого ангела вновь. Убедиться, что Рай не наказал его за дружбу с демоном. Взглянуть в его прекрасные глаза, выражение которых не смог бы передать ни один, даже самый талантливый, художник. Взять его за руку. Снова ощутить его дыхание на своих губах. Снова услышать, как он произносит: «Мой дорогой». Снова сбросить перед ним тунику и смотреть, как его щеки заливает румянец… - …ещё вина? – ворвался в его сознание голос Томмазо, и Рафаил с трудом переключился от своих мыслей на хрупкого юношу, нового любовника старины Микеланджело. - Нет-нет, - поспешным жестом поблагодарил Рафаил. – Я не большой любитель земной пищи и пью только за компанию и из уважения к хозяину дома. - А вот и он сам! – звонко воскликнул Томмазо и пружинно поднялся с подушек.  Рафаил обернулся, по галерее к ним шел Микеланджело – сильно изменившийся, постаревший лет на двадцать… Что ж ведь именно столько времени Рафаил и пролежал в песке в облике безголовой статуи… Художник узнал его не сразу, а узнав, был очень удивлен. - Неужели это ты, Рафаил? – спросил он, опускаясь на подушки возле Томмазо и собственнически положив руку на бедро юноши. – Время не властно над тобой? Или ты продал душу Дьяволу, чтобы сохранить вечную молодость? - Неплохой сюжет! – одобрил Рафаил, улыбаясь. – Кто бы взялся воплотить его? - Побойся бога, - с притворной строгостью пожурил Микеланджело. – Распорядись подать нам еще вина, - ласково велел он Томмазо, и, когда юноша послушно ушел, склонился ниже над столиком. – Так что на самом деле с тобой стало, Рафаил? – спросил он. – Как вышло, что ты исчез, не простившись, – и возвратился через много лет все таким же свежим и беззаботным? - Ты тоже почти не изменился! – сказал Рафаил, и художник нахмурился: - Не лги мне. Я видел твой взгляд, когда только вошел сюда. Ты подумал, как беспощадно время. Но тебя оно щадит, не так ли? Так что с тобой стало в действительности?  - Я погрузился… в изучение искусства, - уклончиво сказал Рафаил. Микеланджело вздохнул, давая понять, что не верит ни слову, но не желает настаивать на откровенности. - Твой приятель тоже увлечен сейчас искусством, - сказал он, рассеянно поднимая и возвращая на стол опустевший кувшин. - Он был здесь совсем недавно… буквально за два дня перед тобой… - О, вот как. И чего он хотел? - Рафаил не смог скрыть изумления, так что пришел черед Микеланджело торжествовать. - Он услышал, что мы живем теперь здесь, и заехал засвидетельствовать почтение. Он, вообрази, нисколько не изменился, как и ты. Разве что немного раздобрел. - И чем он… сейчас занят? – не вполне справившись с дыханием, с запинкой произнес Рафаил. - Он весь в делах. Путешествует по миру. Я слышал, он собирался на Родос или еще куда-то после того, как объедет всю Италию. Ты ведь давно с ним знаком и знаешь о его увлечении... - Увлечении? - повторил Рафаил. - Боюсь, я не вполне понимаю, о чем речь. Микеланджело снисходительно усмехнулся.  - Он собирает коллекцию статуй. Я показал ему свои, он проявил интерес только к тем, которые я сделал еще тогда, в Риме. Но он так ничего и не приобрел у меня.  - Заделался коллекционером статуй? – невольно хмыкнул Рафаил. - И давно ли? - Да уже лет двадцать, и он весьма разборчивый коллекционер, если хочешь знать. Собирает только статуи мужчин, отдавая предпочтение нео-классике... Странно, что ты не знал. Мне показалось тогда, что вы довольно близки... Куда же запропастился Томмазо с вином? - Ты ведь знаешь, я не пью, - сказал Рафаил. - А твой Томмазо - умный мальчик и дает нам с тобой время побеседовать наедине. Микеланджело вздохнул. - Да, я много ему о тебе рассказывал. Он осведомлен, как ты был мне дорог. Был - и остался по-прежнему, несмотря на твое вероломное исчезновение. Все эти годы я твердил себе, что у тебя были причины покинуть Рим, не простившись со мной... Что жестокость с красотою несовместна... Рафаил невольно хмыкнул. - А ты сделался поэтом, мой друг! - Да, - не стал отпираться Микеланджело. - Любовь всех делает поэтами, - он отвел взгляд и спросил не без некоторого усилия: - Что же? Чем ты думаешь заняться теперь? Рафаил пожал плечами: - Я бы тоже не прочь прокатиться по Италии и посетить Родос. Микеланджело вздохнул и сказал: - Ты выбрал жаркое время для путешествия. - Я не выбираю время, - возразил Рафаил. - Оно само дает мне понять, когда пора в путь. Художник некоторое время пристально смотрел на него. В его глазах светилась теперь уже совсем старческая мудрость. - Ты ведь не вернешься сюда больше, правда? - сказал он проницательно. - Мы больше не увидимся. Рафаил утвердительно склонил голову. - Могу я что-то сделать для тебя на прощание? - спросил он. - Небольшое демоническое чудо? Художник на миг задумался. - Томмазо, - сказал он наконец. - Цветок моего сердца. Он так молод… - Хочешь, чтобы я позаботился о нём, когда тебя не станет? - предположил Рафаил, но Микеланджело отказался: - Я сам позабочусь об этом. Я не беден и сделаю все, чтобы мальчик тоже не знал нужды. Я лишь хочу, чтобы до конца моих дней он был рядом. - До смертного одра, - кивнул Рафаил и щелкнул пальцами. В воздухе замерзали золотые искры, как бывает всегда после совершения чудес. - Можешь быть спокоен об этом. А теперь… - А теперь ты уйдешь, - быстро договорил за него Микеланджело и отвернулся. - Иди. Я не пойду тебя провожать. Это... слишком тяжело. - Я буду вспоминать наши вечерние беседы за кувшином вина. Попрощайся за меня с Томмазо, - сказал Рафаил, тоже ощущая внезапную горечь расставания. Как ни крути, он успевал привязываться к некоторым из смертных, но их жизненный путь был слишком недолговечен - они исчезали со страниц его летописи куда раньше, чем заканчивалась очередная глава его пути. Лишь один сюжет был таким же долгим, как и его собственная жизнь... К этому сюжету он и намеревался вернуться, чтобы понять, что в действительности происходит между ним и ангелом - ведь ответ на эту загадку он не нашел даже за два минувших десятилетия, которые провел в своем самом совершенном обличии - в теле мраморной статуи.