Меж серых панелек

Нехотя плетусь по выложенной выцветшей плиткой дорожке, слушая отнюдь не веселые песни в стареньких наушниках и зажимая пальцами провод под правильным углом. Рядом куда-то спешат несносные людишки, а на мне капюшон — собственная защита от окружающего мира. Глупо. Знаю. Плевать. Оказываюсь у нужного подъезда слишком быстро, что не вызывает никаких положительных эмоций. Хочется разве что утопиться, но вместо этого сажусь на скрипучую, прогнившую лавочку, изначально сконструированную из четырех досок, но с течением времени лишившуюся половины. По ставшему рутиной обыкновению предпочитаю находиться на улице, на ломаной лавке и под моросящим дождем, чем дома с матерью и ее хахалем. Выходит соседка — проворная бабка шестидесяти лет, являющаяся кормилицей всех котов этого и соседних дворов. Она привычно зовет их рандомными именами, но котам плевать: сбегаются в один скоп, нетерпеливо вгрызаясь в любезно предоставленные им яства. — Как жизнь? — как всегда, интересуется она, глядя на меня своими прищуренными мутными глазами, будто пытается выпытать какую-то страшную тайну. Это забавно. Немного. Привычно игнорирую, на что бабка бурчит, что нынче молодежь невоспитанная пошла, и уходит во мрак подъезда, оставляя свою ненаглядную толпу облизывающихся, сытых котов, взирающих на меня во все глазища. Смотрю на них в ответ. Дождь усиливается, и коты ловко разбегаются по подвалам. Приходится идти и мне. Дверь открываю тихо, дабы не привлекать к себе лишнего внимания, но, видимо, сегодня не мой день: пьяный мамкин муженек стоит в коридоре, подпирая плечом стену. Работал в ночную, теперь день у него отсыпной. Но зачем нужен этот ваш сон, когда есть водка? Тяжело вздыхаю. М-да, умеет же выбирать мать муженьков: что один спился, что второй. Ну, отец-то точно до ручки дошел, а у этого пока есть шансы сменить курс, однако вряд ли он ими воспользуется. Прошлые синяки еще не до конца сошли. Но кого ебет чужое горе? Егорку? Мать? Меня? Очевидно, никого. Неспеша разуваюсь, задумываясь о своем: пятки в кроссовках протерлись настолько, что стыдно снять в гостях будет. Впрочем, какие еще гости? Школа-дом — мой единственный маршрут. Так же неторопливо двигаюсь в сторону комнаты. Не слишком успешно: меня грубо хватают крепкие руки за плечи и с силой впечатывают спиной в стену. Надо мной возвышается двухметровый мудак, невзлюбивший меня из-за моего ебланского характера и детских заебов с первого дня. Опускаю взгляд и сжимаю руки в кулаки, считая до пяти снова и снова, потому как это единственное, что позволяет мне сосредоточиться на реальном мире и не провалиться в бессознательное, когда до меня дотрагиваются всякие выблядки. Внутренние органы сжимаются в мерзкий комок. Один. — Че, сложно проявить каплю уважения и поздороваться с человеком, за чей счет живешь? — грубо интересуется Егорушка. Мудак Егорушка… Мудагорушка. Два. — Ничему жизнь не научила, да? Душно. К чему все эти пустые распинания? Разве что, чтоб эго свое потешить, мол, наставляет на путь истинный неразумное поколение. Три. — Че в школе получил? А вот и коронный вброс. Знает ведь, что пошлю, поэтому и спрашивает, дабы найти повод вмазать и остаться с чистой совестью, сверкающей смятой жестянкой на вершине свалки. Он не хотел так-то, его довели, вынудили. Как удобно: в никчемной, бесполезной жизни есть человек, которого можно отпиздить без каких-либо последствий. Ну, с богом, которого нет. — Тебя ебет? — едко интересуюсь, поднимая голову и встречаясь взглядом с коньячного цвета глазами. Четыре. — Ах ты мелкий!.. — рычит он, занося руку для удара, но почему-то сдерживаясь. Я ебаный мазохист. Скатился, блять. Пять. — Да давай уже, — произношу с колючей усмешкой, выбивающей последние крохи самообладания из Егора. Непроизвольно сгибаюсь от резкой вспышки боли в животе, появляющейся после удара. За ним следуют еще один. И еще. Бьет со всей силы, со всего размаха, вымещая скопившийся жизнью неудачника гнев и рассчитывая на чистосердечные мольбы о прощении, чтобы хоть на кого-то в своем ничтожном существовании смотреть сверху вниз. А я позволяю, терпеливо ожидая день, когда он поймет, что его жалкие удары ничто по сравнению с тем, как хуячил меня отец. Это ощутимо, ладно. Саднит и разрастается острыми всполохами внутри. Но я привык. Мысли хаотично сталкиваются друг с другом, смешиваются в общий ком. Давят. Общение? Поговорить с Кириллом? Быть с ним, и быть на равных? Да я ебаный клоун, и все, что происходит сейчас, — это все то, что я заслуживаю в этой гребаной жизни. Ни больше ни меньше. В самый раз. И мне это надо. Единственный доступный расчет за каждое неправильное слово. И за каждое непроизнесенное. За то, кем являюсь. И за то, кем не могу быть. Егор бросается неразборчивыми, но наверняка омерзительными словами, впечатывая кулак под ребра в последний раз. И я медленно сползаю вниз по стене, отрывисто вдыхая забивающийся в горле воздух и пытаясь сосредоточиться на затемненном помещении, что размазывается нечеткими полосами. Я ведь мог бы. Мог бы парировать. Дать сдачи. Не быть тупой грушей для битья. Вероятно, даже завалить этого конченого, но… В чем смысл? Что вообще такое этот ваш смысл? Отец был шире меня раза в два, сильнее и мощнее, с армейской подготовкой и стальными кулаками. Когда-то он был крепким и жилистым, но под воздействием алкоголя и сомнительного качества еды заплыл, однако сил его это не поубавило. Тогда я всегда отвечал, уклонялся, но неизменно получал пизды. Он ненавидел, когда я поднимался. А поднимался я всегда. Чаще всего, чтобы унести ноги, пока еще жив. Под алкашкой белок он ловил знатных. Хмыкаю. Теперь его нет, а жизнь моя оттого лучше не стала. Вопреки всем разумным доводам, наоборот скатилась. Бормоча невнятные ругательства себе под нос, Егор уходит на кухню, а я только через несколько долгих минут нахожу в себе силы, чтобы подняться, дойти до выделенной мне комнаты и завалиться на кровать. Потолок белым полотном застилает глаза. Полежу немного и встану. Непременно встану.