Меж серых панелек

Чувство дежавю охватывает меня перед подъездом Кирилла. В этот раз я на улице, но так же замираю на месте. Заношу руку над домофоном и еще мгновение медлю. Я не рассчитываю. Не рассчитываю на то, что Кирилл влетит в меня. Обнимет. Не рассчитываю и на то, что самому хватит смелости обхватить его за плечи. Прижаться. И уж тем более на поцелуй. Лишь на миг представляю, как это могло бы быть, и избавляюсь от лишних мыслей. На пороге встречает Кирилл. В серых спортивках и светло-желтой футболке Diesel, расчесанный и со слегка румяными щеками. Вполне себе обычный — похмелье помучило его только утром. Отступает, пропуская внутрь, и я захожу, закрывая за собой дверь. В квартире тихо. Его родители еще не вернулись? Черт, не подумал о них сразу. Разуваюсь, наступая на пятки кроссовок. И поднимаю взгляд. Кирилл неотрывно смотрит на меня. Чуть хмурится. Его грудная клетка глубоко вздымается. Не знаю, что сказать. Поздороваться? Так виделись уже сегодня. — Раздевайся, — нарушает тишину твердый голос Кирилла. На пару секунд даже теряюсь, удивленно глядя на него. И вдруг что-то вспыхивает во мне. Что-то нахальное, утерянное во времени. Вздергиваю подбородок. Губы расползаются в самодовольной улыбке. — Если надо, — говорю с легкой усмешкой, — то раздевай. Но в действительности не жду, что Кирилл шагнет ко мне и стянет худи через голову. Но он шагает — уверенно, прямо. Нарушая любые границы приличия. Вторгаясь в мое личное пространство. И я утопаю в приятном древесном аромате. В нотках хвои. В свежести безграничных лесов. Его руки вцепляются в низ моего худи, пока я застываю камнем на месте. Шумно выдыхаю. Без труда тянут оверсайзную вещь вверх, едва различимо касаясь ребер, грудной клетки. Откидывает вещь в сторону, и я невольно вздрагиваю, когда впивается пальцами в водолазку, плотно прилегающую к телу. Вытягивает край из-под ремня. И в этот раз мягкие ладони Кирилла не просто мимолетно касаются кожи, напротив — уверенно скользят по ней, вызывая толпы мурашек. Бока, живот, талия. Еле сдерживаюсь, чтобы не прижаться сильнее. Чтобы ощутить не просто касание — давление. Кирилл стягивает вещь, сжимает в кулаке и отходит на пару шагов назад, злым взглядом изучая мое тело. Но вопреки этому щеки его розовеют. Осознаю, что весь напрягся. Не только из-за рук Кирилла, что касались меня. Но и для того, чтобы все имеющиеся мышцы красиво выделялись. Пресс, руки, грудные. Я не то чтобы когда-то прям накачанным был, но, чем посветить, имеется. — Вот уроды, — мрачно бросает Кирилл. Трет ладонью лицо, полуотворачиваясь в сторону. — Зачем ты вообще полез? Мне становится неловко. Стою полуголый в коридоре. Чувствую себя провинившимся. Но я все сделал правильно. И оттого в груди закипает злость. — А что ты предлагаешь? — хмурюсь я. — Надо было стоять и смотреть? — Нет, нет… Не знаю, — качает головой Кирилл. — Просто… ты опять рисковал. — Все было под контролем. — Не было. Эти пьяные уебки… Честно, даже не помню, нахуя пошел с ними и как доебались, но… Они могли и челюсть сломать — и не заметить. — Кир, — выдыхаю. — Все в порядке. Ничего не сломали. — А локоть? — Просто ушиб. — Но… — Кирилл поднимает взгляд, шумно вздыхает. И быстро уводит в сторону. — Ладно. Извини. Я просто… очень злюсь на этих придурков. Так что спасибо. Если б не ты, наверное, лежал бы уже в больнице, — печально усмехается он. — Я понять не могу… Нет, стой. Подожди. Принесу тебе футболку. Спешно скрывается в комнате, из которой выходит с чистой, аккуратно сложенной вещью в руках. Протягивает, сжимая челюсти и глядя куда-то мимо меня. Растерянно забираю и быстро надеваю. Кирилл тем временем подхватывает с пола худи и складывает на комод. Упирается в него руками и спиной. — Понять не могу, почему тебе так похуй, когда доебывают тебя, — ровным голосом говорит он. — И так не похуй, когда что-то случается с другими людьми. Тру рукой затылок, не зная, что ответить. Потому что клал я на себя огромный, несколько метровый болт? Или… или потому что не хочу, чтобы меня замечали? Цепляют, но косвенно. А если ответить, то прилетит масса внимания со всех сторон. Как это и произошло в случае с одноклассниками. Но, когда это уже факт. Когда парочка уебков решают выяснить отношения с человеком, пьяным в хлам. Это — другое. — Ладно, — вдруг качает головой Кирилл. — Насчет вчера. Я писал, но все же хочу сказать. Я не собирался столько пить. Мне намешали всякой хуйни. И шампанского, и водки, и дешевого коньяка. По чуть-чуть сначала, а потом я уже перестал чувствовать вкус. И… да, никто меня не заставлял, но я продолжил пить. Так что. Они конченые. Но и я тоже виноват. А потом… — цыкает, отчетливо злясь. — Потом Марина эта лезть начала, я смутно помню. Но я с ней… у нас с ней ничего не было. Она разозлилась и нажаловалась своему пацану, который, кстати, в соседней комнате был, прикинь? Пошла и напиздела, что я ее лапал. Ну и понеслось все в ебеня. — Пиздец, — глубокомысленно выдыхаю. — Ты не подумай, что я осуждаю тебя. Кто из нас вообще не напивался? — усмехаюсь, пихая руки в карманы джинсов. — И я, если что, не игнорировал. Был занят весь день. Только недавно освободился. Не то чтобы это неправда: уведомления я действительно увидел только дома. Но сразу не решился посмотреть. — М, — кивает Кирилл. Трет большим пальцем деревянную поверхность. — Был… на свидании? — Нет, — слишком резко отвечаю. Оттого становится неловко. — Я ни с кем не встречаюсь. На подработке. — Подработке? Ого, — задумчиво тянет Кирилл. Потом мрачнеет, словно вспоминает все предыдущие диалоги и вмиг осознает, зачем оно мне надо. — Ну да. Кстати, я тоже. Ни с кем не встречаюсь. Ощущаю, как напрягаются плечи. А сердце пропускает с десяток ударов. Невыносимо волнуюсь, задетый важной для меня темой. Словами. Я ведь и не спрашивал. Наверное, спросил бы. Но факт в том, что Кирилл сам сказал. И что он не был ни в какой близости на тусовке. Ни с кем, кроме меня. И он объясняется в этом, чтобы я все правильно понял. — Предки с мелким только завтра приедут, — поднимает на меня взгляд, усмехается: — Кстати, ты ему нравишься. А тебе? Едва не срывается с губ. Дышу глубже. Изо всех сил стараюсь сконцентрироваться, но воздуха все не хватает. И не хватает. — Он классный малый, — задушенно произношу я. — Это точно, — легко, беззаботно кивает Кирилл. — Если хочешь, оставайся у меня. Заодно, — смущенно улыбается он, — сыграю. Я же обещал. Черт возьми. Живот скручивает — тягуче так. С ощутимым теплом. Я должен стараться быть искренним. Честным в своих чувствах. Бояться, но делать. Потому отвечаю: — Да, хочу. Вместо трусливого: «Ну, можно». Кирилл улыбается, скрывая глаза за челкой, и сбегает в комнату за гитарой, пока я прохожу сначала в ванную, потом — в зал. Ступаю на светлый ковер с длинным ворсом и не могу отговорить себя от желания рухнуть на него. Черт, я бы на нем жил. Раскидываюсь на спине и приподнимаюсь на одном локте, когда заходит Кирилл, сжимающий черную глянцевую гитару в руке. Он смотрит на меня сверху вниз. И мне вдруг жарко становится. От такого положения — самого обычного, между прочим. Но мой мозг, черт эдакий, рисует совершенно иные картины. И я резвенько сажусь в позу лотоса, отводя взгляд. Кирилл неспешно садится рядом со мной. Настраивает инструмент, пока я неотрывно наблюдаю за безукоризненными движениями красивых длинных пальцев. — Блин, телефон забыл, — задумчиво говорит парень, крутя колки. — Можешь подать? На тумбе. Пароль сорок семь, пятьдесят восемь, двадцать три. Удивляюсь тому, как легко он называет цифры. Доверяет? Ему все равно? Или потом поменяет? Ввожу пароль и по просьбе Кирилла нахожу нужные ему аккорды, которые парень освежает в памяти. Перебирает на пробу струны, пару мгновений разыгрывается. У меня уже все внутри восторженно замирает. А потом начинает петь. И я понимаю, что все. Теперь точно пропал. В омут с головой. Так восхитительно, так плавно и мелодично. Пленительно. Без резких звуков. Ровно струящимся потоком под звук струн. А потом. Потом припев.

«I'm radioactive, radioactive. I'm radioactive, radioactive»

И в припеве надрыв. Совершенно иная форма. Взывающая ко всем струнам моей души. Выворачивающая там что-то, переворачивающая вверх дном и тянущая в просторы безграничной вселенной. И я готов. Готов потянуться за этим звуком. Пением. Голосом. Мне почти больно где-то внутри от того, насколько это красиво. Насколько невероятно поет Кирилл, насколько ловко перебирает один за одним аккорды. Насколько он потрясающий. Я смотрю на него не моргая и топлюсь в восхищении. В обожании. В немом восторге. И не могу ничего поделать с грудной клеткой, рвущейся на части. От меня самого. Черным пятном бросающегося на фоне яркого света. — Очень красиво, — голос мой хрипит, и я прокашливаюсь, пряча лицо за ладонью. — Спасибо, — слышу радостный ответ Кирилла. — Я старался. Оборачиваюсь, заглядывая в глаза. И все прошлые мысли теряются словно в наваждении. Синева блестит, плещется. Сияет. Волны отражают солнечные лучи. Смущенно покачиваются из стороны в сторону. Не могу отвести взгляд. И наши лица. Они почему-то так невыносимо близко. Так невозможно рядом, что я чувствую прохладное дыхание парня со вкусом ментола. Всего ничего — одним рывком податься вперед и накрыть губы Кирилла. Идеальный момент. Идеальный шанс. И все так правильно, так складно. Чуть-чуть наклонить голову вбок, преодолеть расстояние и поцеловать. Так легко. — Пойдем покурим? — срывается из моего рта. И вмиг вспышка злости бьет под дых. Сука, вот же еблан. Да не просто еблан, а ебланище. Мировых масштабов. Хуже — вселенских. Кирилл дергается, как-то чуть отшатывается, широко распахивая глаза. Щеки его розовеют, и он быстро трет правую кистью. Поднимается одним движением и кладет гитару на диван. — Да, пошли, — двигается в сторону двери. — А, нет, балкон же здесь, — разворачивается. И замирает, шумно выдыхая. — Но надо взять сигареты. Торопливое, сбивчивое. Я быстро встаю под громыхающие удары сердца. И мы идем курить на просторный балкон. Холодно. Руки подрагивают. Ну, из-за холода. Точно из-за него. — Давно играешь? — нарушаю тишину, выдыхая дым вместе с паром. Надеюсь отвлечься хоть на что-то. Хотя рядом с Кириллом это невозможно — мое внимание всегда приковано исключительно к нему. — Года два, — неторопливо затягивается. — Может, чуть меньше, — выдыхает дым в темноту. — Я очень люблю играть, хотя порой это очень… Вдруг обрывается, смолкает. Упирается локтями в подоконник, на миг прикрывая глаза. Хочу спросить: «Что порой?» Но Кирилл уже оборачивается с непринужденным выражением лица. С легкой улыбкой. — Наверное, это единственное хобби, в котором не разочаровался, — как ни в чем не бывало продолжает он. — Все как-то заебывает. Хотя все остальное мне изначально не особо нравилось. А вот гитара — любовь с первого взгляда. В моменте даже теряюсь. Почему же единственное недосказанное слово, которое приходит мне на ум, это «больно»? — Вот как, — смотрю на высотки, горящие огнями. — Звучит круто. И неопределенно. Кирилл усмехается, качая головой. — Ощущается так же. Иногда окрыляет, иногда топит. Но точно не оставляет равнодушным. Неважно, получается хорошо или не очень. Неважно, можешь дотянуться или просто смотреть. Главное, эмоции, которые от этого получаешь. Боль или свобода — все лучше безразличия. — В безразличии безмятежно, — выдыхаю дым, туша бычок в пепельнице. — Но пресно, — легко жмет плечами Кирилл, глядя в небо и задумчиво затягиваясь сигаретой. — Не хочешь фильм глянуть? Как же ловко он иногда перепрыгивает с темы на тему. Понимаю, что все еще кручу в пальцах бычок. — Да, хочу, — киваю, выпуская фильтр. Пока Кирилл расправляет диван, чтобы было удобнее, отзваниваюсь бабке и сообщаю, что и сегодня переночую у друга. Она ворчит, мол, опять, но потом сменяет гнев на милость и сообщает, что рада и тому, что предупредил. Еще несколько мгновений пялюсь в телефон, зажатый в руке, а после сажусь на широченный диван, устланный мягким пледом. — Нашел какой-то фильм про вампиров, — оборачивается Кирилл, колупающийся в настройках. — Вроде, орный. Киваю, падая спиной на подушки. Так мягко. Приятно. — Кстати, ты есть не хочешь? Отрицательно мотаю головой. — Ну, если что, холодос в твоем распоряжении. Чувствуй себя как дома. Мне вдруг хочется рассмеяться. Нет, спасибо. Не хотелось бы сидеть и ждать, когда прилетит по ебальнику. Или когда мать начнет причитать, какой я тупой и несносный. Или… как бабка суетливо накладывает котлеты и пирожки. Я почти чувствую этот теплый запах. И становится уютно на душе. Так вот… вот, что значит чувствовать себя как дома. Кирилл заваливается рядом со мной, отчего диван прогибается и даже жалостливо поскрипывает от резкого движения. Подкладывает руки под голову. Вновь мы так близко. Еще пару мгновений смотрю на него. На отсветы экрана на расслабленном лице. Легкие блики. И переключаю внимание на телевизор, на коем уже появляется заставка. Кадр, следующий. Глаза неумолимо закрываются. Так спать хочется. Разлепляю из раза в раз. Ну ладно. Ладно. Прикрою всего на пару минут. Вымотался. Пестрые обои бросаются в глаза. Верчу головой из стороны в сторону, ошарашенно оглядывая обстановку. Комната. Моя старая комната. Почему я здесь? Страх вдруг впивается в сердце, вынуждая окаменеть на месте. Скашиваю взгляд на дрожащие пальцы и понимаю, что горло перехватывает. Нет-нет-нет. Быть того не может. Почему. Почему. Почему. Почему. — А мне не больно! — слышу юношеский голос и резко вздергиваю голову. На полу, забившись в угол, сидит паренек, обхватывающий плечи руками. Он трясется, размазывает слезы и кровь. До невозможного напуганный, но сверкающий яростными глазами. — Не больно! Не больно! Не больно! Мужской силуэт. Огроменный, широченный. Возвышается над ним. Скрипит зубами. — Не больно, говоришь? Мальчишка кричит еще до нового удара. Злость сильнее страха. И я вдруг дергаюсь следом, но бьюсь руками в стекло. В купол, отгораживающий меня от них. Раз, еще один. И не могу его разбить, остервенело колотя. — Не тронь его! — срывается с моих губ. И я бьюсь, бьюсь, бьюсь. Не в силах помочь. Резко подхватываюсь, едва ли осознавая хоть что-то. Чужие руки на моих плечах. Сжимают их. Темнота. — Леш. Леша, — мягкий голос. Не сразу понимаю чей, но спокойней мне становится в тот же миг. И я вспоминаю. Понимаю. Я не там. Я дома у Кирилла. И это руки Кирилла, успокаивающе поглаживающие мои плечи. Фильм уже закончился. Свет есть только с улицы. И я накрыт мягким пледом. — Все нормально, — отрешенно бормочу, падая на подушки. Прикладываю ладонь ко лбу. — Просто сон. Кирилл уходит и тут же возвращается со стаканом прохладной воды. Благодарю, делаю несколько глотков и ставлю на пол. Уйдет? Я его напугал? Но, вопреки всем страхам, Кирилл опускается рядом. Укрывается вторым пледом. И чувствую, как смотрит на меня, пока таращусь в потолок. Сердце все еще колотится в груди. И я почти ощущаю боль в кулаках, коими безуспешно колотил невидимую стену. — Я тебя разбудил? — негромко спрашиваю. — Я не спал. Кошмар? — Да. Кирилл шумно вздыхает на мой немногословный ответ. Боковым зрением, привыкшим к темноте, вижу, как сжимает пальцами край подушки. Его насупленное лицо. Наверняка ведь хочет спросить, что мне снилось. Но не спрашивает, чтобы не принуждать меня к диалогу. Вспоминает тот случай после школы? Мрак. Жмурюсь. Я могу говорить. Ощущаю этот факт так ясно, что вновь открываю глаза. — Мне снился отец. Кирилл приподнимается на локте. Прикусывает нижнюю губу. — Ты скучаешь по нему? Мне страшно. Страшно, что я опять сорвусь. Что не смогу перенести груза отвратительных воспоминаний, лишающих кислорода. Но почему-то. Почему-то могу продолжать. — Сейчас — почти нет. Но сразу очень скучал, — поворачиваюсь к Кириллу, рассматривая его лицо. Такое внимательное выражение. — Потому что моя ебеная жизнь закончилась. И я не знал, как жить дальше. Удивляюсь тому, как слова легко льются из моего рта. Непринужденно. Ночью искренность всегда легче. Понятней. Нет никаких душащих эмоций — только спокойствие, манящие не останавливаться. Говорить. Говорить, говорить, говорить. Кирилл поджимает губы, сводит брови к переносице. — Вы… мгм… не ладили? — Он пиздил меня, — вижу, как глаза Кирилла широко распахиваются. — В детстве полегче — прилетало в грудак или спину. Иногда ремнем. Но после того, как родители развелись… он пиздил меня так, что иногда казалось, что больше не смогу встать. Но ничего. Знаешь, всегда вставал. Один раз только руку сломал, но там я сам влез. Это было случайностью и еще до развода. Кирилл падает на спину, прикрывая глаза предплечьем. На миг мне даже кажется, что он не продолжит говорить. Но он убирает руку и вновь оборачивается на меня, одаряя злым взглядом. — Блять. Но твоя мама. Неужели ей настолько похуй было, что она оставила тебя с ним? Усмехаюсь. Болезненные воспоминания сейчас отчего-то кажутся мне забавными. Наверное, потому как настолько они абсурдные. Настолько мало в них хорошего. — Думаю, даже больше. Она съебалась и счастливо не вспоминала обо мне пять лет. До этого августа. А тут пришлось. Соответствующие органы явились на порог и уведомили, что бывший муж ее скончался, а сын еще несовершеннолетний и надо за него нести ответственность. Предупреждая твой вопрос о переезде: я о существовании бабки, с которой сейчас живу, вспомнил только на каникулах, когда мать в очередной раз меня кинула. Думал, и бабка нахуй пошлет, но впустила. Заботится даже. Один хер понять не могу зачем, но все равно приятно. Кирилл хмурится сильнее. — Ну, а соседи? Никто ни разу не вызвал ментов? — Они могли бы вызвать — сразу моего отца, — невесело усмехаюсь. — Он был при должности. А соседям — плевать. Крышевал их иногда. Да и сами они любили время от времени побуянить. — Блять, — удрученно выдыхает Кирилл. Падает спиной на диван, и я лицезрю его задумчиво-недовольное лицо в профиль. — Но почему? — поворачивает он голову, заглядывая в глаза. — Почему ты винишь себя в его смерти? Голос Кирилла в этот момент надламывается. Сквозит болью. Кадык на его шее дергается. — Потому что его били. А я… — впервые слова встают комом в горле. Но выдавливаю: — Просто смотрел. Кирилл прищуривается. Сжимает челюсти. — Ты не мог помочь? — Мог. — Не хотел? — Да. Кирилл смотрит на меня. Долго. Выразительно. Проницательно. Словно ищет ответы на моем лице на вопросы, которые не задает. — Не верю, — твердым тоном неожиданно заявляет он. У меня все внутри холодеет. Глупо таращусь в ответ, пронизываемый тяжелым взглядом. — Ты не договариваешь. Сердце дрожит. — Я… я влетел, но поздно. У него уже были разрывы органов и внутреннее кровотечение. — А потом? — Потом… — вздыхаю, сильнее натягивая плед на плечо. — Потом отпиздили еще и меня. Пару недель пролежал в больнице. — То есть. Если бы ты влетел раньше, могли убить тебя? Сглатываю мерзкий комок, пережимающий горло. Но не помогает. Закрываю глаза, не в силах выносить окружающий мир. — Могли. Рука Кирилла быстрым, но осторожным движением тянется вперед. Обхватывает мою замерзшую ладонь. Странно, в помещении ведь тепло. А руки мои ледяные. И, вопреки им, рука Кирилла кажется почти горячей. Шумно выдыхаю, ощущая ее тепло. То, как бережно сжимает пальцы, обхватывая мою ладонь. — Леш, — зовет меня Кирилл. — Леша. Ты не виноват. И я открываю глаза, лицезря Кирилла, сместившегося чуть ближе ко мне. Его взгляд — сожалеющий, но уверенный. Решительный. — Я должен был… — Нет. Не должен. Ты не должен был подставляться вместо него. Это не отец — отец тот, кто заботится. Тот, на кого можно рассчитывать. Положиться. А это — просто левый чел, который клал на тебя хуй. Я не хочу выражаться грубо. Но это правда. Ты ни при чем. Тяжело сглатываю пересохшим горлом. Я понимаю то, что он мне говорит. Но это не все. Всегда есть уйма деталей, скрытых за кадром. И я хочу, чтобы Кирилл знал их все. Потому что только так будет правдиво и полноценно. — Кир, — приглушенно шепчу. — То, что держало меня на плаву всю жизнь, — это простая и глупая мысль: «Я хотя бы лучше своего отца». А потом вдруг оказалось, что нет, не лучше. Что я такой же. — Не такой же, — негромко, но отчетливо произносит Кирилл. — Совсем нет. Он относился к тебе непростительно. До ужаса нечестно. Но ты все равно вступился за него против тех, кто реально виноват в произошедшем. Кто действительно несет ответственность за все то, что было сделано. Крепче сжимает мою руку. И я вдруг чувствую, что не один. Что мне есть на кого опереться. Что не обязательно смеяться и строить из себя клоуна; не обязательно делать вид, что все в порядке, — можно быть собой и не бояться, что тебя оттолкнут. Собой, которому до сих пор чертовски плохо. Который сражается с демонами прошлого, проигрывая битву за битвой. Но почему-то все еще находит силы, чтобы вставать. — Послушай меня. Поверь мне. Ты. Не. Виноват. Подкупает тоном без колебаний, прямым взглядом без сомнений. И сейчас. Возможно только в этот миг. Я верю. Некоторое время смотрю на ускользающее лицо Кирилла, опустившего голову на подушку. Он смотрит в ответ. Его пальцы все еще надежно сжимают мою руку. Но зрение туманится, усталость падает на плечи. И постепенно темнота накрывает с головой. Мне кажется, что я чувствую, как прогибается диван возле моей головы. Как теплое дыхание касается щеки. Как мягкие губы касаются лба. Лишь кажется. А потому рефлекторным движением сжимаю мягкую ладонь чуть сильнее. Тяну на себя, прижимая к груди. И обнимаю обеими руками. Какой чудесный сон.