Меж серых панелек

Не знаю, как долго длится поездка. Наверное, около двадцати минут. Кажется, разок я даже отрубаюсь на недолгое время. Жду, когда поутихнет боль. И она утихает, но к тому моменту автомобиль уже тормозит, открывается дверца. И меня тянут за шиворот на холодный воздух. Сгорбливаюсь, не в силах противиться сильным порывам. Рукав цепляется за металлический выступ, и мужик дергает меня сильнее. Но состояние стабилизируется. Оглядываюсь по сторонам, примечая ряды пустующих гаражей. Темных, мрачных, с ободранной краской и кривыми железными навесами, под коими стоят обшарпанные бочки и валяются изношенные шины. Ни одной живой души вокруг. Кроме гаража, к которому меня тащат: двери распахнуты, горит яркий свет. Сейчас — мой шанс. Дернуться надо резко и припустить, что есть сил. Вдох. Еще один, более глубокий. И… — Пацан, — обрывает ледяной голос мужика. — Даже не думай. Ловит тупое выражение моего лица, сплевывает себе под ботинки и, крепче обхватывая, тянет вперед более размашистой походкой. — Я не хочу тебя пиздить, — говорит он. — Но, если будешь дергаться, не побрезгую вломить разок-другой, чтоб выбить из головы всю дурь. Сука. Легкие сжимаются. Шумно втягиваю носом воздух и не могу понять, дышу я или нет. Не то чтоб по печени мне прилетало в первый раз, но эффект от того не становится менее убедительным. Стараюсь двигаться медленнее, словно еще на что-то рассчитываю, но мужик отвечает лишь мощным усилением напора, противопоставить которому мне нечего. — Эу, Монгол! — раздается над ухом задорный голос мужика. И меня резко пихают в спину, отчего, теряя равновесие, влетаю на бетонный пол гаража. Коленям достается. Сжимаю челюсти, упираясь руками в неровную поверхность, и приподнимаюсь, щурясь на яркое освещение. — Смотри, кого те притащил! Посреди помещения стоит затасканный диван, перешитый латками. А на нем восседает щуплый мужичок, широко расставивший ноги. Скалится неровными зубами, весело хлопает в ладоши. — Ай-да, Серый! — свистит он. — А ты ныл да ныл, что найти не можешь! Оборачивается к третьему, копошащемуся в инструментах у стены. Значительно выше среднего, с трехдневной щетиной и пятнами сажи на лице, бросает на меня хмурый взгляд и отворачивается, возвращаясь к своему занятию. Черт. В ментовских темно-синих штанах. По форме. Значит, со связями. И не мог найти? Что-то тут не сходится. Новая мысль перекрывает собой прошлую. Найти для чего? Морщусь, сдерживая порыв прижать ладонь к ребрам. Думать. Надо думать. Каковы шансы, что меня с кем-то перепутали? На самом деле, дохуя, потому как никому в этой жизни я не умудрялся насолить настолько, чтоб в машину посреди улицы запихнуть и увезти в гаражи. Но имя назвал мое. Изучал взглядом, словно сравнивал с имеющимися в голове данными. Под падиком. Слишком дохуя совпадений. — Да Боцман как всегда, — отмахивается названный Серым — он же тот, что скрутил меня, и заваливается в кресло за моей спиной. Старая мебель отвечает протяжным скрипом. — Небось планировал слиться. Значит, им все же нужен был именно я. Но зачем? У меня нихуя нет. Им насолил отец? Опрокинула мать? Общаются кликухами. Либо были на зоне, либо занимаются бандитскими делами. Что если их когда-то засадил мой отец, и теперь они желают поквитаться? Отец-то мертв, зато есть я. Тоже отчасти хуйня: в таком случае хотели бы видеть, как страдает по мне их обидчик, а зрителей уже не сыскать. Возможно, для какого-то личного самоудовлетворения? Хуй этих психов поймешь. Однако мужики психопатами не выглядят. Ехидная усмешка бьет по горлу. Ну, а типа по кому-то вообще видно. Да-да. Смотришь и знаешь: вот этот чел людей в сарае режет, вот этот детям письки показывает, а этот к бабкам домогается. Сука. Ну что за. Что за хуйня. Все было так хорошо еще полчаса назад. Так, не время. Не время. Соберись. Надо собраться. Все силы сейчас вложить в лицо кирпичом, а разлагаться уже потом. Не пасовать перед обмудками. Крепко сжимаю зубы, поднимая взгляд. — Что вам от меня надо? — голос мой звучит на удивление ровно. Именуемый Монголом щурит свои узкие глаза. Окидывает надменным, недовольным взглядом. — Слышь, — приподнимается он. — Говорить будешь, когда я скажу. Усек? Сглатываю. Сверлю взглядом в ответ. — Че, глухой? Сердце дрожит от злости. Как же хочется послать к хуям. Но тогда я совершенно точно получу по корпусу. Буду лежать на этом ебаном бетоне в луже собственной крови, выхаркиваемой из легких. Картина предстает перед глазами слишком явно, вынуждая вмиг онеметь. Застыть. И сердце. Оно бьется. Бьется. Бьется. Гремит. Почему? Почему мне так страшно? Я никогда не боялся отхватить по лицу. Никогда. Отчего пасую сейчас? — Понял, — срывается с губ. — То-то же, — плюхается на диван, растягивая губы в самодовольной ухмылке и окидывая надменным взглядом. — Мы ребята неплохие, ты не подумай. Лишнего не берем. Только долги. Легкие спекаются. В ушах громыхает. Долги? Какие еще, нахуй, долги? — Пацан, не дрейфь, — хмыкает Серый со своего кресла. — Будешь слушать внимательно — трогать тебя никто не станет. Подхватиться. Стартануть в проем за спиной. Мысли лихорадочно скачут. Давят. Не чувствую ног. Не знаю, смогу ли сорваться и стартануть. А бежать надо так, чтоб не догнали. Потому что, если догонят, возможно, бегать больше никогда не смогу. Серый говорит без прямой угрозы. Но она чувствуется от самого факта его присутствия. От знания силы, с которой может приложить. От его легких усмешек, иглами впивающихся в легкие. Осознаю. Я не могу. Не могу подхватиться. Но почему? Какого хуя? Неужели? Неужели я… — История и впрямь интересная, — скалится Монгол, расслабленно откидываясь на спинку кресла. Поза обманчивая: глаза полны ехидного внимания и пристальной сосредоточенности. — Жил-был один мужичок, любил он подбухнуть и бабки в казике просадить. Раз просадил, другой раз просадил — бабок не осталось. А отыграться-то хочется, вот и решил он долгануть у друга. Все внутри застывает, холодеет. Нет. Да ну нахуй. Быть такого говна не может. — Раз долганул, другой раз долганул. А потом поджал свой обоссаный хвост и слился. Только позабыл мужичок этот, что долги помнят не те, кто берут, а те, кто дают. И что часики-то тикают, проценты копятся. Едва неосознанно оборачиваюсь в сторону выхода, как на плечо опускается крепкая рука Серого, неподъемной силой удерживая на месте и склоняя к полу. — И тут мужичок решил всех облапошить: взял да и помер. Нечисть поганая, — бьет кулаком по подлокотнику и склоняется, упираясь локтями в колени. — Однако смерть долги не гасит — вот тебе первый урок жизни, малой. Неудержимая злость вдруг скрипит на зубах. Вот оно мое наследие, да? Долги? — Я у вас нихуя не брал, — слова сами рвутся наружу. — И нихуя вам не должен. Тут же прилетает в скулу. Несильно, но от неожиданности едва не опрокидываюсь на пол. Однако равновесие сохраняю, лицезря жилистую руку, медленно поднимающуюся вверх. Порыв. Бездумный, рефлекторный. Тот, который не могу проконтролировать, потому как рвется вперед мыслей: перехватываю за предплечье и кулаком засаживаю Серому в подбородок. Тот морщится, вырывает свою руку. И скалится, глядя сверху вниз. Блять, да он реально кайфует сейчас. Кайфует, потому что сможет мне въебать? Да к черту. Давай. Так и замираю в полусогнутом положении, с силой стискивая челюсти. Моргаю. И не успеваю уклониться от руки, цепляющей за волосы и с силой опрокидывающей вниз. Внутренности сжимаются. Сука. Боковым зрением вижу размах ноги, что вот-вот впишется в мой живот. Глаза широко распахиваются. Я не успею… — Серый, полегче, — ухмыляется Монгол. Удара не следует. Порывисто вдыхаю, едва не давясь воздухом. Монгол выглядит дохуя веселым: то ли от своего надменного командирского положения, то ли от того, что Серый по лицу отхватил, за что теперь получает насмешливый взгляд, плавно смещающийся в мою сторону. — Малой пока не понял. Что ж, поймет. И вытягивает из-под жилетки черный пистолет, дуло которого оказывается направлено ровно на меня. В дрожь бросает, но все еще смотрю. Огонь в груди не тухнет. — Батя твой, — Монгол встает на ноги, неторопливо подходит, глядя сверху вниз. — Должен мне сорок штук. Взводит затвор. — Бачей, разумеется, — широко скалится он, опуская палец на спусковой крючок. — Че, думаешь, все еще не должен? Ледяное дуло касается лба. Чувствую, как на губах расползается злая усмешка. Отвечаю на самодовольный взгляд прямо, не скрывая ни раздражения, ни претенциозности. Что, думаешь, пасану? Да? Так давай, блять! Стреляй! Докажи, что слова и угрозы — не пустой треп. Не жалкая и никчемная попытка припугнуть. Что способен пойти до конца, а не просто помахать пушкой перед лицом. Сердце громыхает в груди. Неистово колотится в ребрах. Думаешь, я?.. Осознание рушится на меня непосильной ношей. Неспособностью двинуться, моргнуть. Усмешка исчезает с лица. Потому что. Потому что я ничего не говорю. Я смолк и стою на коленях. И плечи мои дрожат. Но. Эта злость. Эта ненависть. Почему я не могу выдавить ни звука? Почему горло сжалось, да так, что болью свело? Я боюсь? Боюсь умереть? Невнятная сила пришибает к земле. Окончательно и бесповоротно. Окунает в ледяную воду без возможности всплыть, а перед глазами — лишь толстенный слой льда, через который не пробиваются солнечные лучи. Темнота. Холод. Паника. С каких пор я боюсь смерти? Я хотел ее, более того — желал. Я ни на что не рассчитывал, мечтая лишь не встретить еще одно серое, бессмысленное утро. Не открыть глаза с осознанием, что надо прожить еще один идиотский день. Но всякий раз останавливался. Не потому что передумывал, напротив, потому что терять было нечего. Мог свести счеты с жизнью в любой момент, потому и не спешил. Спешить было некуда. Продолжал разлагаться, не желая ничего и никого. Меня пиздил Егорка — и я принимал. Меня обкладывала хуями мать — и я принимал. Существовал. Зачем-то. Без цели и плана. А потом. Потом в груди моей появилась надежда. Вот, в чем дело. Я… поверил, что может стать лучше. И оно почти стало. В действительности. В действительности ли я хотел умереть? Или. Или просто хотел, чтобы больше не было больно? Я не хочу умирать. Так вот, откуда этот страх. Эта паника. Все это, заставляющее меня молчать. — У меня, — слышу фоном свой задушенный голос, — нет таких денег. — Конечно, нет, — лыбится Монгол. И дуло пистолета исчезает. Мужик пихает его за пояс, падает на диван, принимая прежнюю расслабленную позу с широко раскинутыми ногами. Воздух неровными потоками врывается в мою грудную клетку — едва не давлюсь им. Порывисто глотаю. Горло пережимает. — Придется найти, — продолжает он, размашисто закидывая локоть на изношенную, выцветшую спинку. Мысли пульсируют, суетятся. И боль от них вдруг становится сильнее физической. — Квартира, — спохватываюсь я. — Квартира отца. Заберите ее. — Заберем, — лыбится Монгол. — Но за помойку эту много не возьмешь — двадцать штук, например. Еще двадцатка, малой. Рука Серого исчезает с моего плеча. Боковым зрением полуразмыто вижу, как он падает в кресло, стучит пальцами по деревянной боковушке. Но тяжесть не исчезает. — Времени на раскачку у тебя нет, малой. Батя твой его проебал вдоволь. В пятницу. — В пятницу? — не осознавая слов, переспрашиваю. — За тобой приедет Серый. Не советую бежать, я тя из-под земли терь вытащу. Навещу всех, с кем ты хоть раз в жизни разговаривал, и кто-то да сдаст. Всегда кто-то сдает. Так что побереги кости, будь паинькой и явись ровно в пять. С бабками. Усек? Ребра сдавливаются. — У меня нет… — Не ебет меня, че у тебя там есть, че у тебя там нет. В пятницу. В пять. Услышал? Один ответ — да, нет. Рот не шевелится. — Да, — слышу фоном. — И никаких ментов, малой. Предупреждаю сразу. У тебя ни доказательств, нихуя. А у меня связи. И расписка от бати твоего плешивого. Так что дела будут обстоять таким образом, иначе кресты. Не рушь мое доверие — худо будет, — размытым взглядом смотрю, как отворачивается, кивает. — Серый, закинь малого. А потом — мерзкие руки на моих плечах. Незапоминающиеся быстрые шаги. И снова салон Джипа, в котором я уже почему-то сижу. Смотрю на свои дрожащие пальцы и чувствую, как горло сжимается. Нет, держаться. Сейчас — еще держаться. Упираюсь лбом в прохладное стекло, не различая ничего толком. Какие-то дома, слепящие фонари, деревья — все мешается в одну неразборчивую кашу. Чувствую лишь, что еще дышу. Чувствую, как подкрадываются мысли. И торопливо гашу каждую из них, зная, что не вынесу. Что развалюсь. Еще чуть-чуть. Совсем немного. Плотно сжимаю зубы. Руки — в кулаки до боли. Джип тормозит, меня качает в сторону. Машинальным движением забираю телефон из протянутой ко мне руки, несколько раз дергаю ручку авто, не в силах открыть. Еще раз — поддается. Вываливаюсь на улицу, едва не оступаюсь и захлопываю дверцу. Шаг, следующий. Влажная лавочка, на которую опускаюсь, бессмысленно глядя, как уезжает автомобиль. И падаю лицом на холодные ладони. Рвется все. Рушится. Давит. Хриплый вдох бьет по легким. Горло сжимается словно в тисках. И так… так горько. Невыносимо. Сжимаю зубы, вытаскивая пачку сигарет. Дрожащими руками кое-как открываю. Новая вспышка — горечь становится сильнее. Они все сломанные. Вытягиваю обгрызок и подкуриваю, глубоко затягиваясь. Давясь им. Давясь. Вижу порванный рукав. Сука. Сука, сука, сука, сука. Хриплю, неровными потоками выдыхая дым. Порвали. Куртку Кирилла. С силой тру ладонью глаза. Блять. Ныряю дальше, в рукав, растирая влагу с плотно зажмуренных глаз. Я был так счастлив всего несколько часов назад. До невозможного. До того, что решил, что могу быть просто счастливым. Что могу брать. Брать, брать, брать, брать. Смеяться и радоваться. Просыпаться с положительным настроем. Сжимать руку человека, который нравится. И рассчитывать на то, что мою сожмут в ответ. Боже, какой же я еблан. В моей жизни не было просветов, схуяли им сейчас появиться? Разве что, чтобы я на них повелся и по несмешной шутке судьбы снова оказался на самом дне. Чтобы в очередной раз проверить, насколько еще меня хватит. И какой силы удар окажется критическим. Ссоры со Славиком и Виталиком? Какой же бред. Какая же незначительная мелочь в сравнении с тем пиздецом, который происходит сейчас. Зажимаю боковую кнопку телефона, включая. Кажется, не дышу, ожидая долгую загрузку. Экран загорается, лагает от количества уведомлений. Пропущенные от Кирилла, сообщения. Нажимаю на диалог и едва различаю буквы. Жмурюсь. Нет, читать нельзя. Не вынесу. Точно не вынесу. Полуразмыто вижу лишь последнее сообщение. ты где? 19:42 Пальцы сами печатают в ответ.

У меня дела 19:44 Давай на этом закончим 19:44

По нужным кнопкам попадаю с натяжкой, но автокоррекция каким-то чудом исправляет каждое невнятное слово. Вижу две галочки, знаменующие, что Кирилл прочитал. Вижу, как печатает ответ. И блокирую экран. Телефон выскальзывает из рук и шмякается на асфальт. Последняя капля. Блять. Упираюсь лбом в ладонь, с силой впиваюсь в волосы. Это конец. Конец. Я не могу втягивать Кирилла во всю эту хуйню. Может, он и сам не горел бы желанием, но посчитал, что каким-то хреном мне должен. Тогда ему пришлось бы выслушивать, обдумывать, переживать. Не хочу, чтобы он забивал себе голову всякой ерундой. И уж тем более — чтобы случайно пересекся с одним из этих типов. Точка. Никаких больше привет-пока. Никаких надежд. Конечная. Покиньте транспорт, дальше не едет. Дело не только в этих обмудках. Дело во всем моем прошлом. Дело в отце, который перешел дорогу множеству людей. В матери, которая никогда не скупилась на клевету и обвинения. В друзьях, что творили все, что вздумается. И никто из них не нес ответственности за свои поступки. Но, раз не несли они, значит, кому-то все равно рано или поздно придется это сделать. Люди не забывают. Притаиваются на некоторое время, а потом выползают. Сначала Макс. Теперь Монгол. Подхватываю телефон и спешно двигаюсь в сторону подъезда, глотая режущий горло воздух. Все. Больше не могу. Не могу. Поднимаюсь на третий этаж, заледеневшими пальцами цепляясь за перила. Я просто. Мне просто нужен холодный душ. И пачка снотворного. Уснуть до обеда. А потом уже обо всем этом думать. Потому что сейчас одни крайности в голове и ничего определенного. Черт… Школа? Университет? Нихуя из этого мне больше не светит с долгом в сорок кусков. Припадаю плечом к стене, пару минут колупаюсь в замке, не в силах попасть ключом. Слышу щелчок — видимо, бабка устала это выслушивать. Горло жжет. Все сильнее. Все невыносимее. Дверь открывается. Поднимаю взгляд. И замираю. На пороге стоит хмурящийся Кирилл, крепко стискивающий челюсти. Темно-синие океаны в глазах его бушуют, топя под собой суда. Но вмиг. Вмиг его лицо из недовольного становится глубоко удивленным. Ошарашенным. Цунами в глазах сменяется волнением. И я чувствую. Чувствую, как по моей щеке стекает слеза.