Меж серых панелек

Все рушится. Последние кропали самообладания летят в тартарары. Разбиваются на осколки и усыпают меня ими же. Слеза — сначала одна, потом другая. Чувствую, как рвется из грудной клетки мерзкий всхлип. И одним порывистым движением отталкиваю Кирилла, суматошно протискиваясь мимо него. Не могу и взглянуть на парня, чтобы не стало только больнее. Почему? Почему он здесь? Почему всякий раз оказывается рядом, когда я, как гребаный нытик, разваливаюсь на части? — Я же сказал, — блядский голос надламывается. Срывается. — Уходи. Дергаю за ручку дверь в спальню и вдруг оказываюсь вдавленным в нее крепким телом. Стараясь отпихнуть, едва не засаживаю локтем под ребра, но Кирилл успевает перехватить ладонью, сжимает. Второй рукой крепче обхватывает поперек живота и сам заталкивает в комнату, закрывая за нами дверь. Вырываюсь, откидываю его руки. Отшатываюсь. С силой тру рукавами слезы на щеках. Резко отдергиваю руку и ударяюсь ей о спинку кровати. Яркая вспышка на миг средоточит на себе внимание. И я понимаю. Понимаю, что хочу, чтобы было больно физически: только так смогу вывозить морально. И мне это надо. Надо до хруста, до глухого звона костей. Едва не засаживаю снова, как невнятное мгновение темноты застилает глаза. Осознаю смутно. Кирилл одним рывком влетает в меня, опрокидывает на кровать. Крепко зажимает руки с разных сторон от головы. И нависает сверху, не позволяя шевельнуться. Лишь на секунду вижу его крепко сжатые челюсти, отчетливо выделяющуюся линию скул. Спадающие на лицо волосы, бликующие в свете тусклой настенной лампы. И не могу больше. Давлюсь слезами, собственным скулежом. Тщетными попытками отвернуться, но деться мне некуда. И я давлюсь. Глотаю отрывисто воздух, не в силах вдохнуть. Бессмысленно дергаюсь в руках, что от моего напора лишь сильнее прижимают к матрасу. И рыдаю. Это не плач. И не грусть. И не боль. Это истерика. Которую я не могу остановить. Которая не прекращается от осознания, как же по-уебански сейчас выгляжу. Слабак и трус, размазывающий полосы слез по кровати. Потому что я хотел быть сильным в глазах Кирилла. Я проебывался, но все равно хотел, чтобы моментов, где я поступаю достойно, было больше, чем тех, в которых не могу вывезти. Чтобы он видел меня тем смелым парнем, перелезающим в соседнюю кабинку чертового колеса. Тем человеком, который без раздумий прикрывает против троих мудаков. Который получает в лицо и смотрит с усмешкой, не боясь ни боли, ни последствий. Чтобы быть достойным его. Но теперь я просто бесхребетная, разваливающаяся размазня. И оттого щемящая истерика усиливается. И я скулю. Душусь. Всхлипываю. И не могу дышать, глотая ртом воздух, не проходящий дальше. — Леша! — звучит на фоне вскрик, едва ли цепляющий сознание. Из глотки вырываются надрывные невнятные звуки. Больно. Как же нестерпимо больно. Потому что вот он я — я настоящий. Тряпка. Полудурок, неспособный себя контролировать. Жалкий отброс. Кирилл шумно вздыхает. — Леш, — звучит его мягкий голос. — Ты должен дышать. Давай, вместе со мной. Вдох. Выдох. Давай. Пожалуйста. Сам не замечаю, как останавливаю тщетные попытки высвободиться. Просто в какой-то момент понимаю, что больше не дергаюсь. Что хватка Кирилла оттого становится более легкой. Не давит так сильно. Но продолжает держать. — Вдох-выдох, — размеренно повторяет Кирилл. — Давай же. Давай. Вдох выходит свистящим, рваным. Тяжелым. Но кислород наконец-то добирается до легких, и трещащая голова начинает раскалываться чуть меньше. Выходит. Следующий — чуть получше, но не без хрипов. Быстро моргаю, избавляясь от застилающей глаза пелены. Смотрю на склонившегося Кирилла, голова которого тяжело опущена, а потому за волосами не видно лица — лишь четко выделяющуюся челюсть. На его шее отчетливо выпирают сухожилия. А потом все размывается вновь. Потому что слезы. Слезы не останавливаются. И тишина нарушается лишь моими приглушенными всхлипами. Время растягивается. Меркнет. — Вот, видишь, — шумно выдыхает парень. — Ты можешь. Все хорошо. Хорошо. Бессильно смотрю на затемненный силуэт, и это не порыв — желание. Дотянуться, обнять. Прижаться так, чтобы затрещали ребра. Чтобы почувствовать себя нужным — даже таким. А может, быть другим никогда и не получалось. Я не знаю, не помню. И у меня нет ни сил, ни возможностей: Кирилл все еще прижимает меня к матрасу. Хочу сглотнуть, но не могу пересохшим горлом. — Не будешь больше дергаться? — негромко спрашивает Кирилл. Устало отрицательно мотаю головой. — Хорошо, — руки его вдруг исчезают. И становится странно пусто, непонятно холодно. — Сейчас принесу тебе воды. Неспешно выравниваюсь, упираюсь спиной в стену. Тру запястья. Дрожащими руками принимаю стакан с прохладной жидкостью, делаю несколько глотков под размеренное Кирилла: «Только не спеши». Опускается рядом, склоняя голову. Трет пальцами переносицу. — Леш, что случилось? — с горечью спрашивает он. Легкие сдавливаются. — Куртку… — негромко говорю, сжимая в задеревеневших руках стакан. — Порвал. — Да ничего, — слышу в голосе почти промелькнувший надрыв. И еще более сильное усилие, чтобы его сдержать. Чтобы интонация оставалась ровной и мягкой. Вместе с тем убедительной. — Хуй на нее. — Жалко. — Леш, похуй. Серьезно. И я бессильно вновь всхлипываю, упираясь лбом в подтянутые к грудной клетке колени. — Куртку порвал. Слышу на фоне тяжелый вдох Кирилла. Чувствую его руку над своей головой, но Кирилл меня не касается. Отдергивает, трет пальцы. Терпеливо ждет, когда успокоюсь. А я не могу. Не могу — и все тут. Душусь короткими, сдавленными вздохами. Однако постепенно дыхание выравнивается, становится более глубоким и размеренным. — Пойдем на кухню, — говорит Кирилл спустя время. — Я твою бабушку попросил чая заварить. Попьешь. Отрицательно качаю головой. — Ну, давай, — не сдается Кирилл. — Я не буду спрашивать. Только если сам захочешь. Идет? И я подкупаюсь. Его бархатистым голосом, нежным тоном. Легким движением руки, придерживающей меня за локоть. Ноги, непослушные, ватные, держат меня еле-еле. Распрямляюсь, стягиваю куртку и кидаю на кровать. Неторопливо выхожу в светлый коридор. Щурюсь от слишком ярких для меня источников света. И сворачиваю в ванную, где умываюсь холодной водой. Смотрю на бледное отражение. На красные глаза с полопавшимися сосудами. Вздыхаю. И захожу в кухню, ловя на себе взгляды Кирилла и бабки. Мне больно где-то под ребрами от расстроенных глаз Кирилла. И я, опуская взгляд, сажусь на табуретку, обхватывая руками кружку с пахнущим травами желтым чаем. Взираю на жидкость, не зная, как себя теперь вести. И выбираю молчание. Бесшумно глотаю теплый чай. На меня обрушивается другая боль — физическая. Ту, которую немногим ранее и не замечал вовсе. Дают о себе знать и живот, и ребра. И локоть тянуть начинает. Каждая из частей тела откликается колкими вспышками, притягивая к себе часть расплывчатого внимания. В ответ на это чувствую, как прогибается словно под натиском спина. Но, возможно, не от боли. Возможно, от прямого взгляда Кирилла, который все это время непрерывно смотрит на меня. С силой впивается пальцами в кружку, отчего на бледных руках выделяются сухожилия. Вены. Но ничего не говорит. — Видела сегодня под окнами Джип, — прерывает тишину бабка. — Сначала не поняла, а потом вспомнила, что отец твой раньше с похожими бандюганами шашни крутил. Кирилл выравнивается, заинтересованно вслушиваясь в речь бабки. Поднимаю взгляд, смотрю в его глаза, кровеносные сосуды в которых расширились. Вот как. Тоже краснющие — конечно, не такие, как у меня. Но все равно сильно заметно. И на фоне красного синий цвет кажется еще более ярким. Почти неестественным. Сам не понимаю, как открываю рот: — Это они и были. Бабка охает, хватается рукой за сердце и возводит очи к потолку. Но я вижу ее действия лишь периферийным зрением, неотрывно глядя на Кирилла. С виной и почти отчаянием. И он отвечает мне. С растерянностью и с немой просьбой во взгляде. — Свента Марыя! — взмаливается бабка. — Езус Хрыстус! Ее причитания вызывают легкую усмешку в груди. — И шо? — хватает меня за кисть бабка. — Шо хотели? Выпутываю руку, тру запястье. — Отец им бабок должен. — От путана! — не сдерживается бабка, подхватываясь на ноги. Мельтешит из стороны в сторону. — Путана! Как развелся с мамашей твоей, так вообще дуростью занялся! Просадил все в казино своем! Ни ума, ни совести! — Сколько? — раздается ровный голос Кирилла. Оборачиваюсь на парня, поджимающего бледные губы. — Сорок штук. — Ах ты ж! — вновь хватается за сердце бабка. — Паскуда! Вырастила! Выпоила! — Долларов. Бабка ошалело распахивает глаза, смолкает и садится на стул, прикладывая морщинистые руки к губам. — Это ж как так, — тихо-тихо говорит она севшим голосом. — Это ж куда он такие деньги… Люди полжизни такие зарабатывают. Такие деньги… Это ж куда… Тру пальцами висок. Слишком устал. Слишком много всего. Медленно встаю, задвигаю табуретку и неуверенным шагом отправляюсь в ванную, где в очередной раз умываюсь холодной водой. Полуразмытым боковым зрением вижу Кирилла, упирающегося плечом в дверной косяк. Сбитого с толку. И злого. — Они просто угрожали? Или применяли силу? Промакиваю лицо чистым полотенцем, поднимая на парня измученный взгляд и сразу же опуская. Желваки на его лице выделяются. Грустно усмехаюсь себе под нос. Лицо Кирилла, когда он злится, становится еще более красивым. Все линии четко выделяются, добавляя углов и теней. И кажется, что становится старше. — Кирилл, — слышу фоном свой голос. — Не надо. Я уже проебал тебя. Проебал по факту своего рождения. Проебал, потому что не могу тянуть кого-то столь восхитительного на дно вместе с собой. Если во мне есть хоть капля хорошего, то я оставлю тебя. Не захочешь уходить — оттолкну. Прохожу мимо него, опустив голову. Было бы легче, если бы он понял мои мотивы. Принял их. И не вынуждал говорить отвратительные вещи, которые я не хочу говорить. Сажусь на кровать, упираясь лбом в ладони. И тут же поднимаю голову на звук скрипящей двери. Все такое далекое, легко ускользающее. Словно в прострации нахожусь. Кирилл заходит следом. Замирает в дверном проеме. — Мы что-нибудь придумаем, — говорит он, поднимая на меня тяжелый взгляд. Тяжелый, потому что в нем слишком много эмоций, которых там не должно быть. А должно быть только презрение. Порицание. И желание уйти. — Нет никаких «мы», — обрываю я. Воцаряется тишина, ненавистно пережимающая горло. — Ты не можешь, — с четко различимой в голосе злостью говорит Кирилл. — Не можешь отталкивать меня всякий раз, когда у тебя проблемы. Поднимаю голову, мгновение смотрю в ответ. — Так лучше. — Лучше, чем как? — хмурится парень. Вижу, как его руки сжимаются в кулаки. — Чем если ты сам оставишь меня. Лучше, чем если устанешь возиться в этом говне. Лучше, чем если уйдешь, запачкав руки. Чем если возненавидишь меня. Чем если я возненавижу. — Я не… — Кирилл, уходи, — выдыхаю, прерывая поток слов. — Прошу. Слышу шумный вздох. Вижу, как тяжело упирается кулаком в шкаф, едва сдерживая порыв, чтобы не ударить. Старенький предмет силы удара может не вынести. Развалится на глазах, усыпая пол несущими элементами конструкции. — Ты не можешь решать за меня, — сквозь зубы произносит Кирилл. Порывисто отворачивается и покидает помещение, раздраженно хлопая дверью. Падаю спиной на кровать, закрывая глаза локтем. Нет больше ни сил, ни эмоций. Остается лишь звенящая пустота. Я никогда не выберусь из этого болота. Все мои надежды и мечты изначально не имели ни цены, ни веса, ни значения.

~

Новый день встречает меня разбитым, уставшим состоянием. Открываю тяжелые веки, щурюсь на свою руку, лежащую у лица. Я один. Первое, что понимаю. Всегда один. И это мой выбор. Однако теперь мне невыносимо пусто, словно я опять в больничной палате. Прихожу в себя и не нахожу никого рядом. Сжимаю слабые пальцы в кулак — и не могу стиснуть. Вздыхаю. Второе, рубанулся в одежде на застеленной кровати. Но на плечи накинут плед. Наверное, принесла бабка. Голова гудит. Бахнул вчера снотворного с лихвой. Муторно. Неторопливо сажусь, чуть качаясь из стороны в сторону. Вроде, не особо больно. Серый, конечно, вломил не скупясь на силу, но, видимо, ничего не повредил. Светло. То, что отчетливо понимаю третьим фактом. Тянусь к телефону, смотрю на время. Час дня. В школе скоро уроки закончатся, вторник на дворе. Похуй. Выползаю в душ, который немного стабилизирует состояние. Пью крепкий кофе, отказываясь от сырников, что бабка настойчиво пихает под нос. И кручу в руках телефон. Что мне делать? Я не знаю. Звоню дяде Арсену, и он радушно предлагает работу. Этим и занимаюсь весь день, таская коробки, бьющие по моему не лучшему состоянию. Дядя Арсен морщится, справляется несколько раз о моем состоянии. Пару раз даже пытается отправить домой, но я категоричен. Не хочу домой. Не хочу тупо лежать на кровати, смотреть в унылое окно и не знать, чем себя занять. Выхожу на улицу, сажусь на коробки и закуриваю. Смотрю, как рассеивается дым. Где мне взять такую сумму? Перебираю в голове всех потенциальных знакомых, с которых мог бы стрясти хоть что-то. И ничего. Ни одного варианта. Сердце в груди неприятно сжимается. Мать? Я мог бы наступить своей гордости на горло, но у нее точно нет таких сумм. А если бы и были, она зажала бы их под диваном, покрутила у виска и невинным голосом прощебетала: «Мне очень жаль… Все, давай, пока». Докуриваю и возвращаюсь на склад, где принимаю новую партию. Какой-то неведомый мне ранее товар, который надо грузить в отдельную секцию, причем, тютелька в тютельку, коробочка в коробочку, чтобы все влезло. Арсен платит мне больше, чем следует. По крайней мере, мне так кажется. Смотрю на него, расписывающегося в накладных. И вздыхаю. Даже если бы был шанс, что бабок у него жопой жуй, не факт, что смог бы попросить в долг. Пихаю руки в карманы и возвращаюсь домой. Бежать я не могу. И дело не в том, что некуда, хотя, по факту, и некуда. Дело в том, что, если свалю, придут к бабке. А бабка ведь женщина неплохая. Открестилась от меня когда-то, но сейчас приняла. Только в квартиру захожу, как тянет на кухню, где накладывает куриный суп. И строгим тоном велит есть. Сама же нервно в руках полотенце крутит. — Я подумала, — говорит она. — Твой отец ж квартиру до брака купил. После развода за ним полностью осталась. Стало быть, за тобой теперь числиться должна. Или дурак этот на мамашу твою переписал? — Нет, она за мной, — отвечаю, жуя хлеб. — В восемнадцать смогу распоряжаться, как захочу. — Так вот, вот это вот. Можно квартиру им предложить. А лучше — договориться, что по совершеннолетию продашь и рассчитаешься с ними. Вздыхаю, ковыряясь ложкой в супе. Вкусно — невероятно. Но тяжело идет как-то. — Они сказали, двадцать штук погашу. — Двадцать?! — вскрикивает бабка, ошалело распахивая глаза. — Надурить хотят, ироды! Да, не центр, дом не новый, ремонт, небось, страхолюдский. Все ломанное-переломанное. Но и в таком случае тридцать пять минимум! — Не кричи, пожалуйста, — морщусь я. Так-то и сам понимаю, что двадцатка за квартиру — смешная сумма. Но. Дом не новый, панелька, соседи алкаши. Месторасположение не очень, поблизости только один садик и школа, забитые с лихвой количеством учеников. Магазин — и тот один, времен распада, с кричащим названием «Продуктовый». Хотя, вроде, неподалеку супермаркет строить начали. Тем не менее внутрь самой квартиры даже заглядывать не хочется. За сорок ее не спихнешь. Наверное, и тридцатка — уже с перебором. Попробую, конечно, сторговаться. Но хер тут знает, что выгорит. Коротко смотрю на поджавшую губы бабку и перевожу взгляд на скатерть. Нет, у нее точно долгануть не выйдет. Нечего. — И когда хотят? — уже спокойно продолжает бабка. Намешиваю ложкой суп. — В пятницу. — Изуверы окаянные! — женщина резво подхватывается на ноги и с шумом разрезает воздух влажным полотенцем. — Дите надурить хотят! — Я не дите. — Дите-дитем! Даже усмехаюсь, отвлеченный ее бодрым настроем. — Ты знаешь их? — спрашиваю, когда бабка вновь садится в кресло. — Да не то чтобы, — вздыхает она. — Знаю главного их, у него шарашкина контора своя с займами. Прикрыть бы разводиловку эту, но у них там есть один. С отцом твоим вместе служил. Сейчас уж небось подполковник какой. Тот третий. Штурман? Или как там его? Что-то на корабельном. Короче, толку с заявления не будет. Только выбешу Монгола сильнее. А ему самому едва ли что-то прилетит. Киваю и ухожу в спальню, где падаю на кровать. Перед глазами встает четкий образ, отсутствующий в действительности. Представляю рядом с собой Кирилла, лежащего на боку. Как тянется ко мне рукой, аккуратно проводит кончиками пальцев по скуле. Зарывается пальцами в волосы. «Не переживай, — говорит он. — Я с тобой». И на миг иллюзия кажется настолько явной, что я верю. А потом широко распахиваю глаза. И давлюсь реальностью. Кирилла здесь нет. И оттого у меня колет под ребрами. Но это правильно. Его и не должно быть здесь. Все кончено. Без шансов и надежд. Точка. Жирная и твердая, которую невозможно исправить на запятую. Утыкаюсь носом в изгиб локтя. Сжимаю в кулаке край подушки. Но я так. Так сильно скучаю по нему. Не замечаю, как засыпаю. Следующим днем вновь иду на подработку к дяде Арсену, упахиваясь с коробками и наушниками, звук в которых вызывает вспышки злости внутри: сипит, скрипит и постоянно обрывается. На улице холодеет: курю, зажимая сигарету в зубах, пряча руки в карманы. Дрожа от ветра, пронизывающего до костей. Куртку надо сдать в ателье и вернуть Кириллу. Но все никак не могу решиться вынести ее из дома. Потому что тогда… Потому что тогда не останется ни одного доказательства его присутствия в моей жизни. Мне больно смотреть на нее. Но я не хочу терять даже эту боль, напоминающую мне, что я все еще жив. Что все еще дышу. Встряхиваю головой, выдыхаю дым и копаюсь в контактах в телефоне. Раздумываю позвонить давнему знакомому отца, но отметаю мысль как бессмысленную. Бесполезно. Залипаю взглядом на знакомом номере. Хмыкаю. Кирилл поступил, как я и просил. И мне должно быть легче. Но мне, в противовес этому, только тяжелее. Потому что он больше не пишет и не звонит. И это правильно, напоминаю себе я. И я к этому привыкну. Потому что так устроены люди. Мы к любым обстоятельствам способны приспосабливаться. Способны продолжать существовать в самые темные времена, чтобы когда-нибудь вновь увидеть свет. Докуриваю сигарету и возвращаюсь на склад. Так и проходит время. О том, чтобы пойти в школу, даже не думаю, — ебнусь головой на нудных уроках. Как и о том, чтобы сидеть дома и пялиться в стену, — исход будет схожим. Работа, наоборот, немного отвлекает. В какой-то момент задумываюсь, каким образом Кирилл здесь оказался. Отчасти понятно: я на пару часов заигнорил, он наверняка разозлился. Кирилл бывает вспыльчивым, наверняка хотел высказать пару ласковых мне в лицо. Номер квартиры я написал с адресом еще тогда, после олимпиады. Выходит, позвонил в домофон? Интересуюсь у бабки, и она отвечает, что так все и было. Представился одноклассником и спросил, где я, а бабка, ответив, что меня дома пока нет, предложила зайти чаем отогреться. Невольно усмехаюсь. Для этого парня нет ничего невозможного, ну серьезно. Бабка меня в день первой встречи на порог впустила с неохотой, а ему сама предложила. Пролетает и четверг. Вечером бабка приходит с пакетом вещей, говорит, что закупилась в магазине знакомой. Требует, чтоб померил. Как будто это имеет значение. Но все равно неловко забираю, коротко благодарю. Странное дело, когда с ней вновь заговариваю о долге, лишь отмахивается и говорит, мол, сама не знает, что делать. Я не то чтобы планировал советы у нее спрашивать, но хотя бы обсудить? Пью чай, сжимая кружку в руках и жалея, что не давлю настолько сильно, чтобы лопнуло стекло. Время проходит быстро, незаметно. Приближая к неизбежному. В назначенный день сплю я отвратительно. С другой стороны, а когда я вообще хорошо спал? Не считая случая у Кирилла дома. Выхожу из квартиры в одиночестве, закрываю дверь на несколько прокрутов. Бабка свинтила куда-то с утра пораньше. И я про себя смеюсь с этого: не захотела прощаться. На улице закуриваю, пиная носком кроссовка лавочку и ожидая треклятый Джип. Даже на короткий миг надеюсь, что не приедет. Что гараж рухнул — и их там же и засыпало. Но нет. Серый паркуется, выглядывает и хмыкает. Докуриваю за несколько тяжек сигарету. Сжимаю руку в кулак. Ладно. Выторгую, как можно больше. И, судя по реакции Монгола, предложит на него остаток отработать — не самый худший вариант. В конце концов, он и сам понимает, что двадцать, да даже десять, штук я из воздуха не достану. И печатной машинки у меня нет. А если что-то пойдет не так и начнет ставить противоречащие моим принципам условия, то пошлю ко всем чертям. Что будет, то будет. Впиваюсь пальцами в ручку дверцы, как неясная сила тянет меня назад. Сразу и не понимаю. Отшатываюсь на несколько шагов, едва не теряя равновесие. Но чья-то рука уверенно придерживает за спину, не позволяя упасть. Так ошарашенно и замираю, глядя на серьезное выражение лица Кирилла, обхватившего меня за предплечье и отстранившего назад. Глупо открываю и закрываю рот. А он, не говоря ни слова, ловко юркает вперед меня, открывает дверцу и захлопывает за собой. Осознание с грохотом валится на плечи. Нет. Нет-нет-нет-нет. Преодолеваю расстояние в шаг, дергаю ручку, глядя на парня, располагающегося ко мне в профиль и не одаряющего даже мимолетным взглядом. Вот черт. Черт! Он ее запер. — Ты еще кто такой? — слышу из приоткрытого окна голос Серого, оборачивающегося к Кириллу. — Я, — выдержанно отвечает Кирилл, — за него. Внутри все стремительно переворачивается, срывается. Подаюсь к передней дверце, надеясь открыть ее. Паника бьет по пальцам. Серый не согласится. Не должен. — Ну, — выдыхает мужик. — Мне так-то плевать. — Нет! Черт, нет! Но Серому пофиг на мои слова, как и пофиг на меня: запускает двигатель и выруливает с парковочного места. Подаюсь следом. Бесполезно. Джип уезжает. А я в растерянности остаюсь под подъездом. Как в том варианте развития событий, который не был прописан. О котором нет даже коротких заметок. И к которому ты не готов. Но тебя никто и не спрашивает.