Меж серых панелек

Атмосфера накаляется. Вдруг становится странно думать, что мы всего полчаса назад целовались и проводили время за весьма интересными занятиями. Ибо теперь перед нами разворачивается глубокая пропасть, вниз которой страшно взглянуть. Пинаю носком кроссовка камушек — и тишина безмолвного падения опускается на плечи. Мгновение, другое, вечность — а звука приземления все нет и нет. Кирилл выглядит как зловредный прокурор, планирующий ебать по всем статьям. А денег на адвоката у меня нет. — Давай по порядку, — холодно говорит он, опускаясь на край стола и скрещивая руки на груди. — Меня привезли в какую-то контору, а-ля ОАО «Наебалово продакшн». Как уже говорил, не били. Не трогали. Большую часть времени решали свои вопросики. Их главный представился кому-то Аркадием Борисовичем, для своих — Монголом. Забавный тип — это не комплимент. В нормальном настроении был. Но травматом помахал. — Травматом? — удивленно уточняю. — С чего ты взял? — Просто предположил, — отстраненно пожимает плечами Кирилл. — У папы такой же, выглядит в точности, как боевой. Так что фиг знает. В любом случае, ни с одного, ни с другого получить не хотелось бы. Хлопаю глазами, прикусывая щеку изнутри. Странное дело — я и на миг не предполагал, что оружие может оказаться травматическим либо пневматическим, хотя и не то чтобы это было важно. Настолько ахуел с того, что хочу жить. Подкосило меня. Лишило возможности думать. Я всегда был уверен, что за счастье брошусь под дуло пистолета. Лучше не придумаешь: при правильном выстреле — мгновенная, безболезненная смерть. Но в тот момент… Я чувствовал исходящую от них угрозу. Понимал, что не вывезу не то что всех троих — одного Серого не потяну. Что рыпнуться означает умереть. И пусть, очевидно, убивать бы меня не стали, организм оценил угрозу как критическую. И отключил все здравые функции, кроме одной: базовой потребности к выживанию. Вынудил не дергаться, не суетиться — лишь терпеливо ожидать назначенного приговора. И хвататься за жизнь изо всех сил. Наверное, сейчас, пережив все свои оглушительные выводы, смог бы поговорить с мужиками сразу. Четко обрисовать свою позицию, не поддаться влиянию момента. Но тогда собраться не смог. — Договорился с ними на квартиру твоего отца. Смысл слов доходит до меня тяжело, с натяжкой. Еще пару долгих мгновений глупо хлопаю глазами, глядя на сжавшего челюсти Кирилла. — Но как? Они не хотели… — А что бы предложил ты? — зло сверкает глазами парень. — Себя? Словно в солнечное сплетение кулаком засаживает. Поджимаю губы, давясь застревающим в горле воздухом. — Положил бы жизнь, работая на отморозков? — грубо припечатывает Кирилл, отталкиваясь от стола и на шаг сокращая расстояние между нами. — Ты оттолкнул меня. И не придумал ничего, что не похерило бы твою жизнь. Так почему? Сглатываю, опускаю взгляд. И в тот же миг чувствую, как злость воспламеняется под ребрами. Как растекается по венам, как наливает крепко сжатые кулаки гневом. — Потому что не хотел тебя в это втягивать! Потому что каждый ебаный раз, когда у меня проблемы, я остаюсь один! Потому что мои проблемы — моя ответственность! Тебе еще десяток подобных примеров привести или хватит? — вскипаю, спрыгивая на пол и становясь напротив. — Вот как, — раздраженно бросает Кирилл. — Так хули, если живешь по принципу «чья проблема, тот и решает», ты влез против троих уебков, которые совершенно точно были не твоей проблемой? Пыл мой немного стихает. Поуменьшается. Плечи невольно расслабляются. — Это другое, — выдыхаю. — Другое? — Кирилл вскидывает руки, едко усмехаясь. — Нихуя себе другое! То есть, когда влетел в пьяное быдло, ты не рисковал, да? Трое придурков на стероидах и с отбитыми мозгами — это ж так, мелочь! Интересно, блять, выходит, — шумно вздыхает, качает головой. И уже более спокойно продолжает: — Да они могли бы поломать — и даже не заметить. Так в чем тут отличие? Опускаю взгляд, не зная куда деться и что именно сказать. Не то чтобы правды в словах Кирилла не было. Она есть. Но все-таки… все-таки пьяные студенты — это иное обстоятельство. Это не самоуверенные мужики, крутящие долгие годы свои по факту нелегальные, но юридически защищенные делишки. Это не те, у кого есть связи и деньги. Это не те, кто видит тебя насквозь. Знает каждый твой шаг. Понимаю: первым, что надломило меня, было то, с какой легкостью Серый читал каждое мое движение. Стоило только шагнуть в сторону, как туда уже летел его кулак. Стоило только напрячься, чтобы в последующем дернуться, как он крепче перехватывал за шиворот. Стоило только подумать в сторону выхода, как на плечо опускалась его крепкая, мерзкая рука. Сука. Меня вытащили неожиданно, сразу же отправили в нокаут, не дали времени на подумать и придумать. У меня не было шансов. Наверное, я должен был развалиться. Но Кирилл не позволил. Не дал мне расклеиться в очередной раз. — В том, что тогда я защищал тебя, — выдыхаю, поднимая усталый взгляд. — Я не привык, чтобы защищали меня. Мысль — громкая, тяжелая, перетягивающая грудную клетку прочными ремнями. Я боюсь, что ты оставишь меня. Неозвученная. И потому безмерно болезненная. Следом еще одна — еще тяжелее. Я боюсь, что сделаю тебе больно. Потому что я не знаю, когда меня перекроет снова. Я не привык решать свои проблемы: всегда спускал на самотек. Мол, ну плохо и плохо — могло быть еще хуже. А когда становилось хуже, я бежал от всех. Ломал все, что было построено. Всякий раз, стоило понадеяться на чью-нибудь помощь, как вмиг надежда становилась отравой. Смириться легко. Остаться одному легко. Тяжело лишь когда выворачиваешь душу, а от тебя отворачиваются. Потому, когда мне больно, я хочу добить себя, а не искать спасения. И тем самым делаю больно другим. Я эгоист — я знаю это. Я не задумывался о последствиях, когда шаг за шагом сокращал между нами расстояние. И поэтому втянул тебя во все это. Горло сжимается в горьком спазме. Лицо Кирилла теряет все свое гневное сосредоточие. На мгновение становится растерянным. Океаны в глазах в замешательстве покачиваются, словно сожалея о каждом утонувшем во время бури. — Послушай, — негромко говорит он, шагая вперед. И я вдруг оказываюсь в мягких объятиях. В непривычном запахе можжевельника и свежего порошка. Но не только в нем — еще в чем-то успокаивающем, словно кожа Кирилла пахнет умиротворением. Диссонанс от тяжелых мыслей и неожиданного тепла выбивает из колеи еще сильнее. Однако руки смыкаются на спине парня фактически на автомате. И я опускаю голову и утыкаюсь носом в пульсирующую шею Кирилла. — Я не знаю, что будет завтра, — размеренно говорит он. — Никто не знает. Но сегодня я знаю точно, что я здесь, потому что хочу быть здесь. И я иду туда, куда не хочу идти, потому что знаю, к чему это приведет. — К чему же? — выдыхаю в шею, сминая футболку на его спине. — К тому, что не пойдешь туда ты, — мягкими движениями зарывается в мои волосы. — Я видел твое состояние в понедельник. И все, чего мне действительно не хотелось, это отпускать тебя к ним снова. Так странно. Я ведь выглядел совершенно отвратительно. Чувствовал себя так же. Но в голосе Кирилла нет неприязни. Возможно, немного горечи. Но ничего более веского. Вздыхаю, выпуская футболку и отстраняясь. На миг заглядываю в синие глаза и четко понимаю, что мы оба крайне вымотались. И все же этот бесконечно длинный день сможет закончиться только тогда, когда все будет разложено по полочкам. — Ты хотел рассказать по порядку, — негромко говорю, опускаясь на край кровати. Кирилл в этот раз не уходит, не отшатывается. Не разделяет нас расстоянием. Садится рядом, упирается локтями в колени и сцепляет пальцы в замок. — По порядку, — задумчиво тянет он. — Если с самого начала, то стоит начать с твоей бабушки. Подтягиваю ноги на кровать, упираюсь подбородком в ладонь. — После школы во вторник я решил прийти и поговорить. Знал, что писать тебе бесполезно. Не в первый раз ты уже предпочитаешь игнорить, когда что-то случается, — даже усмехается, качая головой. — Но тебя не было. И мы разговорились с Агафьей Федоровной. — Агафья Федоровна, — передразниваю напускным тоном. — Ну, мы на брудершафт с ней не пили, чтоб звать ее Агафьюшкой, — улыбается Кирилл. — Кстати, потом я еще приходил. Мы обсудили квартиру твоего отца. В принципе, сошлись на мнении, что если сделать там косметический ремонт, то за сорокет она улетит как нехуй делать. Опять же, деньги на ремонт. Твоя бабушка вспомнила про гараж деда — большой, просторный. Месторасположение хорошее. За штук пять спокойно заберут. Дело за малым: договориться на квартиру. Или ты не хочешь ее сплавлять? Потому что тогда есть еще один вари… — Нет-нет, — торопливо машу руками. — Избавиться от нее как гора с плеч. — Окей, — кивает Кирилл. — Так, к чему я там вел? — трет пальцами лоб. — Короче, разговор у нас пошел не сразу. Во-первых, главный был не особо доволен, что приехал не ты. Во-вторых, крашеные волосы не пацанское дело и все такое. Я старался общаться уверенно, но без претензий. Объяснить им, что они неадекватные деньги с человека, который вообще не при делах, стрясти хотят. И подать это так, чтоб не сочли упреком. Но мне повезло в этом плане, они о тебе нормального мнения были. Сами отчасти заговорили, мол, как-то жестковато с пацаном и все такое. Тут-то я и вбросил про квартиру. Они, конечно, сразу морды скривили. Но я обрисовал перспективы, мол, дайте время на ремонт и там сорок для нее стартовой ценой станет. Они, в общем-то, согласились. Монгол даже обрадовался как-то, коньяк вытащил. И мы написали расписку. — Что за расписка? — хмурюсь я. — Что по истечении месяца либо квартира с пригодным для жизни и визуально не вызывающим отторжения ремонтом, либо сорок штук должны быть у них. Так что, — оборачивается на меня Кирилл, — теперь долг якобы будет числиться за мной. — Что? — заглядываю в глаза парня. — Зачем? — Зачем-зачем, — хмыкает он. — Я доверяю тебе, вот зачем. Доверься и ты мне в ответ. И я подаюсь вперед, тяну Кирилла на себя, вынуждая упасть на кровать. И что-то внутри меня клокочет, отчего хочется напинать по красивым бокам парня. Я должен быть восхищен поступком Кирилла. Но вместе с тем сильно злюсь на него, потому что я себе не доверяю. Потому что не хочу возлагать на него столько ответственности за свои ошибки. — Ты такой дурак, — с легкими нотками рыка высказываюсь я. — Такой дурак, просто пиздец. Кирилл отвечает мне легким смехом, крепко обнимая поперек торса и не обращая внимания на мои назидательные толчки. — Да хуйня это все. Филькина грамота. Они хотели, чтоб я подписал, и я подписал. Но, по факту, я несовершеннолетний и без согласия родителей эта бумажка ничего не стоит. Им надо было припугнуть. Чтоб типа все серьезно. Чтоб я испугался и думать не посмел их кинуть. Неважно, имеет эта расписка вес или нет: подпись Кирилла там стоит. Он мог позвонить мне и сказать, чтобы я приехал подписать их ебаный договор. Но не стал. Не хотел, чтобы я с ними пересекался. В будущем, конечно, все равно придется, но пока что дал возможность избежать встречи. Чтобы я поостыл, успокоился. Блять, я подвел его. Подвел, потому что Кирилл решил все сам. Но больше не подведу. По крайней мере, сделаю все возможное для этого. Кирилл выдыхает, приподнимая голову. Глаза его полнятся серьезностью. — Другое дело расписки твоего отца. Встает, уходит в коридор, где шебуршит бомбером. Возвращается уже с листами, сложенными в несколько раз, которые протягивает мне. Падает рядом, пока разворачиваю ксерокопии. — Настоятельно рекомендовали передать, — говорит он. — Типа, никакого наеба. Листаю бумаги, вздыхая на тексты, написанные кривым почерком отца от руки. Есть и печатные. И везде подписи. Даты заключения сделок и даты последнего срока возврата денег. Ни одна не просрочена еще. Но отец уже мертв. На глаз прикидываю суммы и вскидываю брови. Сорок тысяч выходит чистого долга отца. Без учета процентов, а проценты почти везде прописаны. Решили не брать с меня больше той суммы, что взял отец? — Тут не только расписки, но даже договоры займа с процентами. Не то чтоб я дохуя разбирался, просто старался запоминать, что мне говорят, — Кирилл на пару мгновений замолкает, хмурится. — Квартира отца ведь на тебе числится: вступил в наследство. Соответственно, и долги вместе с ней переходят. Задумчиво долистываю до последнего листа и откладываю. Макулатура. — Да, — качаю головой, упираясь взглядом в стену. — Я не собирался. Точнее… я вообще не знал, как это все происходит, — запускаю руку в волосы, зачесывая назад. Волнение накатывает. — После смерти отца мать сразу пошла к нотариусу и узнала, что наследство ей не светит. Потому что квартира отца — не совместно нажитое. Но мать… Блять, она надеялась, что по старым чувствам он там… не знаю, завещание составил и ей отписал. Отец, кстати, завещание в действительности написал. Наверное, что-то в голову стрельнуло после очередного запоя. Отписал все имущество мне. Но все равно, чтобы вступить в наследство, надо было заполнить заявление. Я тогда и не понял. Был разбит всем происходящим, так что мать меня просто затащила, велела чет там написать, подписать. На самом деле, тоже странно. Она сама собрала все нужные документы. Походу, тоже какой-то заеб у нее тогда зашел. У меня есть только одно разумное объяснение этому: не хотела терять квартиру, решила сохранить хотя бы через меня. Возможно, надеялась на правах матери кусочек себе урвать. Но нихуя. Если бы тогда я был в состоянии оценивать происходящее, то не стал бы заполнять заявление. Через шесть месяцев не имел бы к квартире никакого отношения. В любом случае не собирался ничего с ней делать. Даже продавать. Просто забыть и никогда не возвращаться. Но сейчас. Это долги отца, так что к черту. Никаких проблем. Кирилл хмыкает, тихо стучит пальцами по пледу. — Даже хорошо, что она так сделала. Непонимающе смотрю на него. — Почему? — Ну, смотри, — Кирилл садится. — Сейчас они могут порешать через суд. Твой отец им должен, суд бы вынес приговор в их пользу. Но. Они не стали решать через суд, сразу заявились к тебе — и в багажник, по старым добрым законам банд. Почему? Потому что ничего официально они решать не хотят. Как привыкли в девяностых разбираться, так сейчас и продолжают, хотя действовать так же эффективно уже не могут. Им проще тебя прижать, пригрозить. С другой стороны, они, возможно, и не знали, что ты вступил в наследство. И в любом случае собирались решать дела, как умеют лучше всего. Не будь у тебя квартиры — все равно прижали бы, надавили. Они не тупые, не один год в сфере этой крутятся. У них есть методы, подход. И связи. Шансов съебнуть бы не оставили. А так — есть, чем с ними расплатиться. И выйти фактически сухим из воды. Так что сложилось все очень даже неплохо. Составляют договоры только для того, чтобы лишний раз себя обезопасить. Чтобы было, чем должникам в лицо тыкать. Не то чтобы неправильно. По-другому и не делается. — М-да, — фыркаю. — Цыганские схемы матери сыграли на руку. Ахуеть не встать. Кирилл как-то печально усмехается, заваливаясь на мои колени. Обнимает за торс и пробегается пальцами по спине. — Они обсуждали этот момент. Ты до совершеннолетия квартирой распоряжаться сам не можешь, — задумчиво говорит он. — Можешь продать только с согласия родителя, органов опеки и попечительства. Дохуя запарно. Опять же, сам не ебу, как они все это проворачивать собираются. Но схемы свои мутные сразу перечертили, как переписать на себя. Я, честно, в ахуе. Мужики знают, что делать и как вертеться. — Опыт, — хмыкаю я. Кирилл мягко поглаживает мой локоть. Если так задуматься, удобно, что они согласны на квартиру. Если бы требовали деньгами, то было бы в разы больше заморочек. Сначала пришлось бы отремонтировать, чтобы повысить цену, потом самому собрать волокиту документов. Мать бы не подписала, разве что, за процент, а значит, цену пришлось бы загибать многим выше средней. И заниматься продажей, которая могла бы затянуться на долгое время. Ебань. А так — все документы и прочая запарная хренотень ложится на их плечи. Предельно простая, но нелепая мысль застревает в голове, и я не решаюсь ее озвучить. Я не хочу жить с долгами. Бред же. Я ведь, по факту, никому ничего не должен. Но все равно чувствую ответственность за действия отца. Поэтому хочу рассчитаться и забыть. Закрыть эту тему раз и навсегда. И никогда больше к ней не возвращаться. — А какой второй вариант был? — интересуюсь спустя пару минут молчания. — Бабушка твоя предложила, если не согласятся на квартиру или ты сочтешь ее слишком ценной для себя, продать эту. — Ее? — громко удивляюсь я. — Да, ее, — кивает Кирилл, опуская ладонь на мои ребра. Прижимает и не спешит убирать. — Ну нифига ж, — ошарашенно произношу, перебирая в пальцах голубые пряди. В голове не укладывается. Я смирился с тем фактом, что бабка заботится обо мне. Кормит, стирает шмотки, пихает деньги и даже покупает некоторые вещи. Но чтоб настолько она за меня переживала? Чтоб готова была продать свою квартиру даже по моим причитаниям: «Не хочу расставаться с отцовской?» Вздыхаю, прикрывая глаза. Она никогда не интересовалась моей жизнью. Я думал, что вообще ненавидит. Но сейчас. Что же изменилась сейчас, раз она готова поставить столь многое ради меня? Осознание приходит запоздало. — Почему она мне ничего не сказала? Кирилл лукаво щурится, выглядывая на меня из-под голубых прядей, спадающих на глаза. — Я попросил. Сердце в грудной клетке тягуче сжимается. — Зачем? Вздыхает, выпрямляется. Небрежным движением зачесывает волосы назад. — Иначе ты бы не позволил помочь тебе. Уж тем более решить за тебя. Просто дай мне возможность, ну… взять часть ответственности на себя. Сглатываю. Вопрос, комом стоящий в горле, вырывается наружу: — Почему ты так много делаешь для меня? — А я разве много делаю? — усмехается, падая спиной на матрас и подкладывая руки под голову. Отчетливо понимаю, что за расслабленной позой пытается скрыть куда более веские чувства. — Много делал бы, если бы мог выплатить долги за тебя и не пришлось бы ебаться с квартирой, — отстраненно, на грани шутки, говорит парень. Мозг трещать начинает. — Херню не неси. Я бы тебе до конца жизни их возвращал и то не факт, что все вернул бы. Кирилл добродушно смеется, и смех его утихомиривает острые вспышки раскаленного сознания. — Так если бы у меня было много денег, для меня это было бы мелочью. И я бы сказал: «Ничего не надо». — В любом случае, у тебя их нет. И Кирилл стихает. Приподнимается на локтях, глядя на меня потупившимся взглядом. Становится каким-то отчасти удивленным, отчасти растерянным. — Ну да, — негромко говорит он. — У меня их нет. Выдыхает, глядя на потолок. — На самом деле, так странно. Люди смотрят на мои шмотки, которые стоят ахуевших бабок, и думают, мол, какой удобный вариант. Или что-нибудь такое. Но. У меня ведь ни гроша за душой, знаешь? Это деньги родителей. Я к ним отношения не имею. Устало трет пальцами лоб. — Точнее, конечно, имею. Ну… то есть. Они всегда покупают мне то, что я хочу. Но это не значит, что в этом есть какая-то моя заслуга. Или что могу требовать с них вообще все, что вздумается. Не знаю, как объяснить. Ну ты понял. Усмехаюсь, опускаясь рядом и обнимая поперек торса. — Понял, понял, — заверяю я. Кирилл становится задумчивым. Немного хмурится, сжимая мое плечо. — Еще кое-что, — говорит он. — Если решишь писать на них заяву, я поговорю с папой. Он работает с лучшими юристами. Я попрошу, ну, договориться. Будут защищать твои права. Писать заявление это как-то, ну, не по-пацански? Сжимаю челюсти. Отец всегда плевался в сторону подобного. Мол, решать проблемы надо по-мужски, а не плакаться в участке за то, что получил в зубы по заслугам. Обзывал нынешнее поколение поколением нытиков, доносчиков и стукачей. И заявлял, что в представителях мужского пола не осталось ничего мужского. Хотя подобное происшествие дело совершенно иное. Ситуация звездец в общем, целом и поперечном разрезе. — По каким статьям? — Похищение. Насилие. Угроза жизни. Готов поспорить, что и на оружие у них разрешения нет. Даже если травмат — на него тоже надо. — Что из этого можно приписать Монголу? Только угрозу жизни. И то. Кто вообще докажет, что у него был настоящий пистолет? Зажигалка. Подкурить хотел, а школьник испугался. Вздыхаю, на мгновение прикрывая тяжелые веки. — Я много думал об этом, взвешивал. Если ты считаешь, что я не рассматривал такой вариант, то это не так. По ряду причин я знаю статьи и примерные сроки. Это дело по всем пунктам подходит под статью о вымогательстве, но я… я жил с отцом, я видел, как он решал дела. И я просто не верю, что это сработает. И уж тем более не верю в максимальные сроки. — Даже если не сработает, даже если им хватит связей, чтобы замять, они все равно окажутся под прицелом, в зоне видимости. И им придется решать официально, через суд. Они не смогут взять с тебя больше суммы, в которую оценивается наследство. — И после этого успокоятся? Вряд ли. Монгол выглядит как нормальный мужик, пока его не злишь. — Блять, сложно, — Кирилл фыркает, зарываясь лицом в плед. — Обмудки. Если посмотреть на сложившуюся картину трезвым взглядом, без пелены и множества отвлекающих мыслей, то их целью было припугнуть, но они были готовы к диалогу. И главное их условие вовсе не чемодан с увесистой суммой, а присутствие. Как выяснилось, не обязательно мое. И это злит меня, потому что они не должны были втягивать Кирилла, потому что бабка должна была мне все рассказать. Но в то же время невероятное облегчение от того, что с Кириллом все хорошо, выходит на передний план, а тяжелые мысли и эмоции, напротив, оказываются на заднем. — Отчасти я их понимаю. Отец им должен — и они хотят вернуть долги, причем, не требуя ничего сверх суммы, которую он взял, — на миг смолкаю, обдумывая слова. — Я не боюсь за свою жизнь так сильно. За это время я многое осознал, переосмыслил, но это не значит, что я согласен спускать всяким уродам все, что они делают. Но, Кир. Они могут прийти не только за мной. К бабке. К тебе. Я просто… просто хочу рассчитаться по долгам отца. И жить дальше. Кирилл смещается ближе, крепко обнимает меня. И потому спокойствие становится полноценным, всеобъемлющим. — Да, я понимаю. Просто предложил. На всякий. — Знаю, — киваю, обнимая в ответ. — Они давно крутят свои дела, а значит, притянуть их не за что. Все шито-крыто и в таком духе. Подстраховок больше, чем понтов. Кирилл в ответ устало усмехается. Наступает приятная тишина. Почти беззвучная. Мы просто лежим в объятиях друг друга. Минуты неторопливо утекают, рассеиваются в полумраке. Слушаю равномерное дыхание полудремлещего Кирилла. И комната эта, старенькая, советского ремонта, кажется мне лучшим местом во всем гребаном мире. Уголком безмятежности и тепла. Пристанищем, скрывающим ото всех бед. Но благоговейное умиротворение рушится поворотом ключа в замочной скважине и тихой руганью самой с собой бабки в коридоре. Кирилл сперва приподнимает голову, напрягая слух, потом блещет задорными глазами и подхватывается с кровати, уносясь встречать хозяйку квартиры. Тру глаза и иду следом. Припадаю плечом к дверному косяку. — Агафья Федоровна, здравствуйте! — задорно говорит Кирилл. — Рад вас видеть. Бабка тронуто до глубины души улыбается ему. — Ой, Кирюша, здравствуй-здравствуй, мой хороший! — сияет она. Глухо откашливаюсь в кулак. В какой момент они стали так близки? Пиздец, бабка меня ни разу Лешенькой не назвала, хотя и не то чтобы хотелось. Ворочаю ситуацию в голове и хочется скривиться от подкатывающей слащавой неловкости. Но факт остается фактом: на тебе и «Кирюша», и «мой хороший». Перевожу подозрительный взгляд на Кирилла, и тот раскатисто смеется, раззадоренный моей реакцией. — Ну шо там, как все прошло? — упираясь рукой в стену и скидывая уже расстегнутые ботинки ногами, говорит бабка. — Хотя не, пойдемте на кухню, сначала вас накормлю. Небось не ели ничего! Накладывает по порции драников с мясом, и я усмехаюсь, слушая, как Кирилл нахваливает бабкину стряпню. Ему, конечно, палец в рот не клади: только дай поразглагольствовать и красивой лапши на уши навешать, так он и не остановится. Конечно, тут я с ним согласен на все сто процентов: ни разу не ел ничего вкуснее того, что готовит бабка. Пережевываю и довольно мычу. Один шедевр краше другого. Вдруг понимаю, насколько сильно голоден. Последние дни толком и не ел ничего, увлеченный дебатами в голове и своим не самым благоприятным положением. Не замечаю, как начинаю пихать ужин за обе щеки. Но бабка уведомляет: прилетает полотенцем по плечам. И я растерянно распрямляюсь, медленно жуя набитым ртом порцию и удивленно распахивая глаза. Становится даже стыдно. — Эва аппетит к нему вернулся! — тем временем ехидствует довольная бабка. Перевожу взгляд на Кирилла, неторопливо пилящего драники вилкой и подпирающего щеку рукой. Он смотрит на меня с легкой улыбкой, с неприкрытым довольством. И оттого сердце мое завороженно дергается. Оттого чувство неловкости спешно уходит на задний план. Пока размеренно пережевываю ужин, Кирилл пересказывает бабке все последние новости. Та внимательно слушает, иногда задает уточняющие вопросы. По итогу говорит: — Ну и добре. Как раз насчет гаража уже договорилась, знакомый один много лет уж пилил мозг, как сильно хочет его себе. А насчет остального — тоже ничего выдумывать не надо. Я Тимурику наберу, он ремонтами с юности занимается. Когда-то таким красавцем был, все девки за ним бегали, а он женился на непутевой Машке-распутнице, никак одурманила парня дьявольскими силами, — качает головой, морщась от некой Машки-распутницы. — Так у него сын есть, взрослый уже, тоже видный малый — в отца пошел. Рукастый. Так шо зашпаклевать, обои поклеить — они поклеят, все чинно сделают. Но надо повыносить весь хлам из квартиры. Небось, папаша натащил? — Да не особо, — качаю головой, наконец-то отрываясь от тарелки. — Но мебель там… так себе. Можно на барахолке посмотреть что-нибудь приемлемое. — Да тьфу ты, какая ж барахолка! — восклицает бабка. — У меня знакомый — Рустам, у него свой мебельный магазин. Дешевка-дешевкой, на долгую жизнь не потянет — самое то! Кирилл смеется в кулак, переводя на меня озорной взгляд. — Так, а шо им? — пожимает плечами бабка. — Новое да хорошее? Фигушки! И обои там взять можно, и линолеум! Или линолеум нормальный? — Да пиз… — обрываюсь под укоризненным взглядом. — Плохо ему. Старый. — Ну, тогда смотреть надо, — кивает бабка. — За два выходных как раз мебель поразбираете, в коридоре поскладываете, а на вечер воскресенья с Тимуром договорюсь, шоб он на грузовике подъехал — вы ему хлам ненужный сгрузите, а то, шо надо, сюда притащите. Он заодно и глянет, шо там в квартире делать надо и сколько денег хочет. Как складно у нее все получается. Хмыкаю, сжимаю пальцами спортивки на бедрах. Чувства в груди оттого непонятные — тягучие. Пережимающие все. Мне совестно? Да, ясно понимаю. Мне чертовски стыдно, что я так сильно бабку напрягаю. И Кирилла. Стоп. Перевожу ошарашенный взгляд на парня и осознаю, что он удивленным не выглядит. Бабка все время говорила: «Вы», — обо мне и Кирилле. Без зазрений совести свалила половину работы на него, хотя, по сути, Кирилл ни мне, ни ей ничего не должен. А сам он едва ли выглядит ошеломленным: как будто так и надо. Сердце в груди быстро стучать начинает. Так кто мы? Кто мы сейчас друг для друга? Сглатываю, быстро опуская взгляд, когда Кирилл переключает внимание на меня. Мы, после всего, определенно кто-то. Но как мне это озвучить? Не могу найти подходящих слов. С ума сойти. Реальность вдруг валится на плечи. До этого момента я словно и не осознавал. Ну поцеловал меня Кирилл — ну поцеловал пьяный. Ну спали мы вместе на диване — ну бывает. Ну вступился он перед Виталиком, фактически посылая друга, — ну что с того-то? А потом. Потом он вместо меня поехал с кредиторами разговаривать. До этого с бабкой продумал, что именно им предлагать. А после мы целовались и дрочили другу другу в коридоре. Щекам жарко становится. Отвлеченный на мысли, только сейчас замечаю, как Кирилл смеется, уклоняясь от назидательного бабкиного полотенца. Старуха машет им, отгоняя парня от раковины, а тот увиливает, мол, да я просто посуду помыть хотел — ничего страшного не случилось бы. Усмехаюсь, глядя на них. И словно становлюсь дальше от всех проблем. Благодарим за ужин и скрываемся в спальне. Кирилл, все еще посмеиваясь, садится на кровать. А я смотрю на него. И не могу дышать от воодушевления, охватившего легкие. От красоты. От трепета. — Останешься? — подпирая плечом шкаф, негромко говорю. Кирилл замирает, стихает. Несколько мгновений смотрит на меня. — Останусь, — говорит он. — Надо маме позвонить. Разговаривает он долго. Точнее, долго молчит, выслушивая то, что ему рассказывают. Стоит у окна с напряженными плечами, отодвигает рукой занавеску и смотрит на улицу, вздыхая из раза в раз. Наверное, его мама не очень жалует ночевки у друзей. По крайней мере, родители Темы и Ленки всегда соглашались с очень большой неохотой. Мне в этом плане, наверное, полегче было, никто особо и не интересовался. Хотя, возможно, все же сложнее. Кирилл заканчивает разговор, оборачивается. И я смотрю на него. Высокого, крепкого, привлекательного. На фоне безвкусного кружевного тюля и цветастой шторы. И понимаю. Он выглядит здесь словно произведение искусства, запертое в подвале. Опускаю взгляд, боковым зрением примечая, как Кирилл подходит и заваливается поперек кровати, откидывая телефон в сторону. Выглядит немного мрачным. — Как тебе апартаменты пятизвездочного отеля? — усмехаюсь, стараясь скрыть за тем промелькнувшее разочарование. Он, конечно, достоин лучшего. Всего самого, что есть в этом мире. А я от лучшего столь же далек, как дворовый пес от понятий эстетики. — Да нормально, — легко произносит Кирилл, упираясь затылком в стену. — Было время, когда мы жили в местах в сто раз хуже. Тут вообще по-божески. Удивленно смотрю на хмыкающего парня, что оборачивается на меня, подпирая ладонью щеку. — Да? — неловко спрашиваю. Тру ладонью шею. — Мне казалось, что ты… — С детства с золотой ложкой в жопе? — усмехается он. — Вообще-то, так и было. А потом много всего было тоже. — Расскажешь? — срывается необдуманное. Кирилл опускает взгляд, нерешительно поправляет складки на футболке. Я вдруг ясно понимаю, что говорить на эту тему он не хочет. Как, собственно, и всегда, когда речь заходит о том, что его волнует. Сердце замирает. Сжимается. Кирилл выпускает из пальцев ткань и складывает руки на грудной клетке, обращая взор к потолку. — Моему папе досталась фирма деда, — негромко говорит он, и я выдыхаю, ощущая как рассеивается скопившееся напряжение. — Начал он легко, без каких-либо трудностей. Причем, с достаточного молодого возраста — ему, наверное, лет двадцать пять только было, когда дед ушел из жизни. Он дураком не был и к делу подошел ответственно. У него было много друзей, с которыми вел дела. Там и женился, и я родился. А потом… — Кирилл ненадолго смолкает, поджимая губы. — Знаешь, мама всегда отзывалась о них плохо. Я мелким был, но точно помню, как много они ругались по этому поводу. Помню, как папа со своими друзьями частенько пил на кухне и как они твердили, что маме от него только деньги нужны. Один раз я даже накричал на них, типа, как вы смеете так говорить и все такое. Меня просто за дверь вышвырнули — лет пять было примерно. Они тогда чуть не развелись. Стучит пальцами по грудной клетке, прищуривается. — А потом… потом, — задумчиво тянет, слегка прищуривается. — Они договоров каких-то сомнительных поназаключали. Развалили все, но вовремя съебнули и денег себе хапанули. Все по пизде пошло. Причем, быстро так. Как будто за пару дней. Так называемые «друзья» свалили, а папа остался в долгах. Причем, суммы там баснословные были. Пришлось все продавать: загородный дом, квартиру, машины, драгоценности, вещи. Всех родственников напрягли. По папиной линии почти нет никого, а те, кто есть, заграницей, а по маминой… Они тогда переругались очень сильно. Твердили ей, чтоб бросала неудачника этого. Или что-то в таком духе. И она на время перестала с ними общаться. На работе выторговала место в общаге какой-то помойной, мы туда переехали. Бля-я, я как вспомню. Тараканы, комната пять на пять метров, кухня одна на этаж. Душ в подвале, туалеты разваленные. Это пиздец. А я мелкий был, не понимал. Постоянно жаловался, ревел там чет, что домой хочу. Папа пить тогда начал — в смысле нормально пить, а не выпивать иногда с друзьями. А мама просто взвалила все на свои плечи и тащила как могла. Пока от переутомления не свалилась с болезнями. Морщится, отчетливо вспоминая прошлое. У меня перехватывает все в груди. Понимаю, что до боли стискиваю в пальцах плед. — Я как будто повзрослел даже. Перестал канючить. Многого не понимал, но было страшно. Не скажу, что уход за ней на меня лег, но старался помогать. И папа. Папа тогда тоже собрался. Начал все заново. Буквально вычеркнул из жизни всех людей, кроме нас. И постепенно, год за годом, вернул все долги. Он шабашил на разных работах, занимался машинами, брался за любое дело, которое подворачивалось. Потом открыл ИП — сначала тяжеловато шло, потом все лучше и лучше. И как-то все вернулось — даже фирма деда, пусть и не в таких масштабах, как была сразу. Но постепенно развивается, — выдыхает, оборачиваясь на меня. — На самом деле, они ахуеть какие сильные люди, вот что я думаю. Мы не всегда ладим, но то, что сделала мама, и то, что папа. Я, наверное, восхищаюсь ими очень сильно. — Они молодцы, — негромко говорю, вытягивая руку и обхватывая холодные пальцы Кирилла. — Это ебать сложно. И я рад, что твои родители смогли пережить этот пиздец и двигаться дальше. И ты тоже… тоже молодец. Кирилл прикрывает глаза, поджимает губы. — Леш, я… — негромко, отрывисто произносит он. — Пиздабол. Ошарашенно распахиваю глаза, не понимая, к чему Кирилл клонит. — Почему ты так говоришь? — Да блять, — взмахивает в воздухе рукой. — Я сказал тебе что-то, типа: «Каким другом Виталя мне может быть». Но дело в том, что я никогда не считал его своим другом. Никого. Кроме Оли, конечно. Но в остальном… я не доверяю людям. Я не сближаюсь с ними настолько, чтобы они знали меня. Я от каждого жду подвох. И, когда он всплывает, я не думаю, типа: «Как жаль». Я думаю: «Ничего удивительного», — Кирилл шумно выдыхает, опускает ладонь на лоб. — Я общаюсь с таким количеством людей, что у большинства имен не помню. Но все это — пустое. Они все для меня никто и никогда. По сути, они меня и не волнуют. И я… я хотел бы иначе. Хотел бы проникаться. Но я не могу. Сжимает мою руку сильнее. — Я не хочу сказать, что мне не весело. Или что я кого-то из себя строю. Совсем нет. Мне весело, но в большинстве своем безразлично, что за люди меня окружают. Ну, не считая всяких псевдоинтеллектуалов, откровенное быдло и душнил. Коротко оборачивается на меня. — Но я… порой чувствую себя каким-то неправильным. Знаешь, любой человек, который подходит к тебе и вы вместе смеетесь, очень сильно обидится, если поймет, что тебе все равно, что это именно он. А по большей части так и выходит. Все хотят чувствовать себя особенными. Выпускает мою ладонь, отворачиваясь в профиль. — Конечно, есть люди, которые мне нравятся больше. Есть те, кто меньше. Но в плане общения… У меня давно не было никого, за кого я мог бы волноваться так же сильно, как за Олю. И даже ей, — прикрывает глаза ладонью. — Блять, даже Оле, которая всегда меня поддержит, я не рассказываю все вещи, которые ебут мне мозг. И самое уебанское — я знаю, что она понимает это. Сердце застывает под ребрами. А потом начинает биться быстрее, чем прежде. Как будто призывает говорить. И говорить много. Даже если не совсем понимаю, что именно. — Кир, — сдвигаюсь ближе, отнимая руку парня от лица. — Все нормально. Нет ничего такого в том, что большинство людей проходит мимо и не задерживается. Ты ведь не делаешь им ничего плохого — наоборот, просто получаешь хорошие эмоции — и они получают, — набираю воздух в легкие, выдыхаю. — Не еби себя так. Ты прав, Олька понимает тебя. Всегда поймет. И ты обязательно когда-нибудь поговоришь с ней так, как это устроит вас обоих. Честно. В первый раз всегда труднее всего, но потом отпускаешь себя. Привыкаешь. И становится легче. Кирилл подается вперед, падая головой на мои колени. И обнимает за торс. На миг даже теряюсь от подобного смещения. Подрагивающими пальцами зарываюсь в мягкие волосы. — Ты говоришь, что я много для тебя делаю, — негромко говорит он. — Но наверняка даже не замечаешь, как много делаешь для меня. Грудная клетка сдавливается. — Я ничего такого не сделал. Ничего соизмеримого. — Не считая очевидного, — скептически произносит Кирилл, — когда помог моему брату и мне? Хмыкает. На пару мгновений смолкает. — Ты говоришь со мной. Честно, искренне. И я говорю в ответ. Бездумно опускаю руку на плечо парня, сжимаю. — Это из-за друзей твоего папы, да? — говорю я. — Началось все с них. Сперва они мне нравились: всегда приносили конфеты. Поэтому я ждал их. А потом они начали говорить отвратительные вещи, подставили папу. И я… Наверное, это было просто каким-то глупым детским решением, которое отпечаталось во мне. Я тогда пообещал себе никому не доверять. Потому что, если доверять, потом всегда становится больно. — Кир, — склоняюсь чуть ближе, убираю голубые пряди с его лица. — Не все такие конченые, как они. — Да, — говорит он, глядя на меня. — Не все. Я вдруг понимаю, как сильно он рисковал. Правда в том, что у Монгола в действительности есть связи. И если я сольюсь, то он легко сможет прижать Кирилла. Конечно, его родители не поскупятся на адвокатов. Однако все равно разочаруются подобным опрометчивым поступком. Будут сильно волноваться. Он доверился мне больше, чем на сто процентов. Буквально вложил всего себя в этот поступок. И оттого мне хочется провозгласить: «Да я ни за что не подставлю!» — но горло сжимается и я молчу, слушая шумное биение сердца в ушах. — Тебе не стоило так подставляться. Со мной… из-за меня. — Только я уже не ребенок, — продолжает Кирилл свою мысль, и я не сразу понимаю, к чему он ведет. — Я как-то говорил. Лучше больно, чем безразлично. А еще говорил, что доверяю тебе. И если я не прав, то поделом мне. Потому что сейчас больше всего на свете я не хочу оказаться неправым. Путаюсь в своих эмоциях, мыслях. Они мешаются. Противоречивые и непоследовательные валятся друг на друга. Ну, потому что… это так сильно. Так много. Все хотят чувствовать себя особенными, да, Кир? Так вот. Я себя сейчас чувствую. Понятия не имею, хорошо это или плохо. Но мне невообразимо приятно. Невыносимо воодушевленно. И вместе с тем душно. Охвативший трепет идет нога в ногу с подлым страхом. Упираюсь лбом в кулак, вздыхаю. Я не помню себя сильным — помню стоящим до конца и бросающим вызов за вызовом. Но по итогу проигрывающим. Это не сила — это безрассудство. Слепая гордость. Глупость. Что угодно — но не сила. Сила это когда ты отвечаешь за свои слова. А я редко отвечал. Слишком редко. Тишина разбавляется лишь методичным тиканьем настенных часов. Странное дело, не замечал их раньше. Смотрю на прикрывшего глаза Кирилла, вновь упавшего на спину. Напряжение стихает, теряется в минутах. Однако за пройденное время все же умудряюсь выцепить самое важное из хаоса в голове. — Кир, — негромко говорю. — Не знаю, как это звучит. Но. Ты можешь на меня положиться. Вот. Щеки жаром обдает. Кирилл открывает глаза, смотрит на меня с легким лукавством. — Хорошо, — улыбается уголками губ. Вытягивает руку, кладет на мой затылок и тянет на себя, вынуждая нагнуться. Опускаю ладонь на губы Кирилла, тормозя порыв. — Но это было очень безрассудно. Я благодарен тебе, но больше так не делай. Мягко обхватывает мою руку, убирает в сторону. — Мгм, — тянет он. — Если будешь со мной разговаривать, то не буду. И накрывает мои губы в поцелуе. Торопливо, почти отчаянно. Смещаюсь, опускаясь на кровать рядом с парнем. Отвечаю на горячий порыв, цепляясь руками за плечи Кирилла. Смещаясь на пульсирующую шею. Скулы. Грудные мышцы. И мы целуемся. Отрывисто, резко. Пока не начинают неметь губы. А потом — мягко, неторопливо. Лишь касаясь друг друга. Прижимаясь, цепляя слипающиеся губы. Время растворяется. Темнота застилает глаза. Окружающий мир теряет свое существование. Нет ни мыслей, ни других людей. Только мы. И мы долго обмениваемся легкими прикосновениями губ и рук. Пока неспешно подкрадывающийся сон не уносит в свои владения.