Меж серых панелек

Просыпаюсь я лениво. Моргаю, не с первой попытки разлепляя веки. И чувствую, как на губах расползается улыбка. Кирилл еще спит, умиротворенно сопя в мою грудную клетку. Мы фактически сплетены с ним: моя левая рука, онемевшая, находится под его шеей, правая лежит на спине. Его — на моем боку. Ноги закинуты друг на друга, бедро Кирилла зажато между моих ног. Утренний стояк почти упирается в его живот, и я максимально аккуратно сдвигаюсь на пару сантиметров, дабы избавить себя от неловкости к тому моменту, когда парень проснется и почувствует что-то твердое. Неторопливо глажу спину Кирилла, футболка на которой задралась, и прикрываю глаза. Как же хорошо. Под пальцами угадывается гладкая, слегка прохладная кожа. Я пролежал бы так вечность. — Проснулся? — слышу мягкий голос трущегося носом о мою грудную клетку парня. — Утречка, — улыбаюсь, крепче прижимая его к себе. Кирилл смещается немного вверх, касается губами моих ключиц, шеи, вызывая толпы мурашек на спине. И я едва не мычу, кусая губы. Приятно как в самом фантастическом сне. И это все же нечестное сравнение, потому что настолько невероятных снов я не видел. — Который час? Приподнимается, выпутываясь из моих объятий. А я терпеливо ожидаю, когда бесчувственная рука сперва начнет колоть, а потом вернется к своему привычному состоянию. Кирилл тем временем подходит к столу, берет телефон. Зевает и потягивается, смотрит на экран. — Ого, только девять, — усмехается он. — Счастливые люди в такое время только десятый сон видят. Сажусь, растирая глаза. Любуюсь красивой косой мышцей, выглядывающей из-под задравшейся футболки парня. Не знаю, как много могу себе позволить, а потому позволяю все, что хочу. Откидываю одеяло, сокращаю расстояние и вжимаю Кирилла в стол. Он шумно выдыхает, а я уже целую его. Давлю руками на торс, вынуждая опуститься на край. Подхватываю под колено, закидывая ногу парня на свое бедро. И тяну резинку спортивных штанов вверх, оголяя икроножную мышцу и сжимая ее рукой. Руки Кирилла опускаются на мою шею, гладят. Если так задуматься, наши взаимоотношения невероятно быстро понеслись вперед. Стоило Кириллу обнять меня — и с того момента я больше не могу не касаться парня. Мне постоянно хочется трогать его. Целовать. И лучшее в этом — то же самое я получаю в ответ. Отстраняюсь, глубоко вдыхая. Так увлекся, что забыл дышать. Скашиваю взгляд на татуировку, пробегаюсь по ней пальцами. Постепенно учусь понимать невербальные сигналы. Например, какие темы он обходит стороной, скрываясь за улыбками, смехом или тяжелыми взглядами. — Твоя тату, — негромко говорю в шею Кирилла, отчего он ощутимо вздрагивает. — Как давно она у тебя? Чувствую, как напрягаются его руки. — Года два, — нехотя отвечает он. Целую шею, крепко сжатую челюсть. И отстраняюсь, заглядывая в растерянные глаза. Люди бьют татуировки, которые им нравятся, и потому не то чтобы специально светят ими — не скрывают. А Кирилл внимания к ней не то что даже не привлекает — судя по всему, не любит. — Это что-то значимое? Или?.. — Просто время было ебаное. Я… ммм… не то чтобы жалею, но… не знаю. Жалею о другом. Кирилл вздыхает, зачесывает пряди волос назад, уводя взгляд в сторону. Очевидно, говорить на эту тему он не хочет. Я не могу понять причин, но и вынуждать не хочу. — Идем пить чай, — улыбаюсь настолько естественно, насколько могу. Обхватываю холодные пальцы и тяну за собой, но вместо этого Кирилл дергает меня назад, и я оборачиваюсь, удивленно глядя на огорченное выражение лица парня. — Кир, все окей, — быстро говорю, сжимая его руку в ответ. На что он качает головой. — Ничего такого, на самом деле. Набил партак за двулик пива в грязном гараже. Не спрашивай, где был мой мозг. Не заразился никакой херней — и на том спасибо. Родители потом еще долго по врачам таскали. Спрыгивает и сам тянет меня за собой. — Не говори ничего. Пиздец — и так понятно. Не успеваю понять весь смысл, лишь делаю заметки в голове. Года два назад — первая. Вторая — есть о чем жалеть в то время. Что же произошло такого, о чем ему не нравится вспоминать? Размеренно выдыхаю, силясь унять сбившийся сердечный ритм. Сперва из-за поцелуев, после из-за обрывчатых слов. Если Кирилл не хочет говорить об этом сейчас, это не значит, что не захочет потом. А потому стараюсь разбавить напряженную атмосферу, уводя в более легкомысленное русло. Маршрут, в целом, понятный: в ванной умыться, на кухне наткнуться на бабку, раскладывающую блинчики по тарелкам. Кирилл, на негодование женщины, пьет лишь чай, а я размазываю малиновое варенье по блину и скручиваю в трубочку. Я к этому уже так привык. Просыпаться, садиться за стол и уплетать горячие завтраки. На миг даже кажется, что так было всегда, но правда в том, что раньше никогда не было. А я уже и не могу себе представить, каково это, жить по-другому. Бабка покидает кухню, а я, дожевав, отхлебываю теплый чай, глядя на полусонного Кирилла, упирающегося щекой в ладонь и неторопливо попивающего бодяжную жидкость. Даже на короткий миг усмехаюсь, вспоминая, какой вкусный чай у него дома и как он без единого признака недовольства тягает помойный у моей бабки. Мрачное осознание прорывается сквозь спокойную, домашнюю атмосферу. Вынуждает ошарашенно замереть. Кириллу нельзя со мной. Вчера я не подумал об этом, но сейчас понимаю отчетливо. Настолько, что сводит пальцы, а груди холодеет. Проблема квартиры отца не в старом ремонте и даже не в ломаной мебели. Едкие красные полосы явственно мелькают перед глазами, и я понимаю. Понимаю, что не хочу, чтобы Кирилл это видел. Отвратительно. «Доверься мне в ответ», — звучит бархатистый голос Кирилла в голове. И становится не только неприятно от воспоминаний, но еще и совестно. Я доверяю. Не могу не доверять. Но хочу выглядеть чуть лучше в его глазах. Крепче сжимаю кружку в руках, собираясь с мыслями. Посылая трусливые порывы куда подальше. — Ты пойдешь со мной? — говорю, сверля взглядом темный чай на дне. — Мг, — хмыкает Кирилл, скашивая на меня подозрительный взгляд. — А ты не хочешь? Сжимается все внутри. Я же собирался говорить честно, да? Честность дается нелегко, поэтому так дорого стоит. — Хочу. Но… не хочу снова разваливаться у тебя на глазах. — Лучше со мной, — отвечает Кирилл, — чем одному. Поднимаю взгляд. Легкие воздухом наполняются. И сдаюсь. Черт с ним. Будь что будет.

~

На пороге бабка вручает пакеты с мусором и список продуктов, которые надо купить. Идем мы неторопливо. Обсуждаем всякие мелочи, которые слышу лишь фоном. Например, Кирилл говорит, мол, наплел классухе, что я болею, а потому никакого кипиша по поводу моего отсутствия не было. Я удивленно едва не заикаюсь: он думает буквально обо всем. О каждой мелочи, способной впоследствии принести вред. И оттого с каждым разом я очаровываюсь этим парнем все сильнее. Негодует по поводу отсутствия на мне куртки, но погода терпит: холод на недолгое время сменяется потеплением. И я убеждаю Кирилла, что не мерзну, а куртку в ближайшее время сдам в ателье и верну. Кирилл вздыхает, качает головой и, тормозя движение, заглядывает в глаза: «Не надо, — говорит он. — Хочу, чтобы осталась у тебя». У меня сердце дергается. И я отвожу взгляд, не зная, что и сказать. Собираюсь начать отнекиваться, но парень с легкостью гасит мой порыв ловким толчком локтя и, как ни в чем не бывало, продолжает движение. Дворы сменяются частными домами, короткими рядами гаражей и, наконец, знакомыми улицами, вызывающими тревогу в груди. Я оглядываюсь, утопая в серости многоэтажек, в скрипе старых качелей, в мрачных лицах прохожих. В пасмурном небе и грузных облаках. А потом Кирилл легко обхватывает мою ладонь, пихает в карман своего бомбера и улыбается уголками губ, мягко сжимая пальцы. И я оборачиваюсь. Оборачиваюсь — и вижу обычные улицы с обычными панельками. С людьми, куда-то спешащими и лениво восседающими на скамейках. С качелями и детьми, задорно кружащими вокруг них. Даже солнечные лучи пробиваются сквозь хмурые тучи. И мне становится легче. Проще. Но перед входной дверью все равно замираю. Порывисто вдыхаю сырой подъездный воздух, ощущая, как напрягаются плечи. Кирилл не торопит меня. Коротко оборачиваюсь на парня, стоящего со мной плечом к плечу. И чувствую прилив внезапной смелости. Нет, не той, когда злость выворачивает внутренности наизнанку, вынуждая стоять одному против толпы и бросаться оскорблениями. И не той, когда несправедливость валится на плечи, подгоняя гавкать на каждого неправого. Смелость — чистая, искренняя. Исходящая изнутри не по воле едких чувств, напротив — полнящаяся чем-то свободным. Правдивым. Проворачиваю ключ в замке, распахиваю дверь и перешагиваю порог, наяву перемещаясь в прошлое. Длинный коридор тонет во мраке. Ступаю на синтетический затертый ковер коричневого цвета, полуразмытым зрением примечая шкаф, на коем все еще висят куртки. Внизу стоит обувь отца сорок пятого размера: поцарапанные туфли, изношенные ботинки и синие шлепанцы. Рука подрагивает. Но я все же быстрым движением нажимаю на выключатель. Свет мутных ламп застилает глаза. Хочется зажмуриться, но я не жмурюсь. Сглатываю. И на плечи рушится вся боль, что таилась плотно скованная в закромах бренного сердца. Вмятины на шкафу от кулаков. Сколы. И капли крови на стене. Немного, вразнобой. Но столь отчетливые. Почти черные на светлых обоях. Отец по белке любил отпиздить именно этот шкаф. Видимо, он ему не нравился особенно сильно. К горлу подкатывает тошнота. И вдруг — порыв. Сам не понимаю, как ноги стремительно несут меня по коридору в самый конец. Шаг. Один, другой. Белая дверь, распахиваемая резким толчком. И оглушающая темнота. Блять, больно. Душно. С силой сжимаю руки в кулаки. Кровать, застеленная светлым покрывалом. Стол с полками, заставленными книгами, которые так и не были возвращены в ныне неработающую библиотеку. И затертые полосы крови на ублюдских полосатых обоях. Моей крови. Руки дрожат от той силы, с которой я их сжимаю. И понимаю: этого недостаточно. Нужно крепче, нужно до ощутимой, резкой боли. Чтобы не терять связь с реальностью и продолжать ее осознавать. Окружающая обстановка давит. Невыносимо жмет. Мысли суматошно перепрыгивают с одной на другую. Но вмиг затихают, когда крепкие руки уверенным движением обхватывают меня поперек живота. И я чувствую, как давящее напряжение спадает. Как душный воздух становится обыкновенным — с запахом книг и старой мебели. Вздыхаю. Прикрываю глаза. И обхватываю руки Кирилла, что бережно обнимают меня. Мы стоим в тишине. В молчании, позволяющем мне снова начать равномерно дышать. В котором возвращаю себе способность думать. — Я не был здесь со смерти отца, — негромко говорю, позволяя себе опереться на Кирилла. Парень не протестует. Шире обнимает меня поперек грудной клетки. Мягкими движениями гладит мои плечи. — И ты не хотел, чтобы я видел, так? — почти шепотом произносит он. — Это все, — вздыхаю, витиеватым жестом взмахивая рукой в воздухе, — такой мрак. Кирилл утыкается носом в мой висок, легонько потирается. — Все в порядке. И будет так и дальше. Чуть поворачиваюсь, цепляя губами скулу Кирилла, и вижу, как его напряженное лицо расслабляется. Как океаны в глазах сбегают с корабля, не утаскивая его в свои пучины. И сам немного расслабляюсь в ответ. Прохожу вглубь комнаты, опускаюсь на край стола и вытягиваю первую попавшуюся книгу. Рассматриваю обложку и грустно усмехаюсь. Ее я перечитывал раз пять. — В ней существует арена, на которой сражаются механизированные люди. Вообще, все люди на Земле либо полностью, либо частично состоят из деталей, чтобы быть сильнее. Богатые, ясное дело, ставят бионические протезы высшего разряда, неотличимые от биологических. А бедные — что ни попадя, лишь бы хватало сил сражаться и зарабатывать на жизнь. Бои ведутся между всеми классами, но у бедных самые ожесточенные. Без протезов там не вывезти: кости ломаются под натиском железа. Главный герой впервые ступает на арену и начинает свой путь. Сражается, падает, однако побеждает из раза в раз. Он всегда перематывает кулаки бинтами, а сверху — веревками. Но в последнем бою его сильно ранят, и люди удивляются количеству пролитой крови. А потом узнают, что у него нет замененных частей. И, чтобы он смог выжить, его надо полностью переделать. Но он говорит: «Я рожден из плоти и крови — и я умру из плоти и крови». Широко распахиваю глаза, вдруг понимая, что говорю вслух. Поднимаю взгляд на Кирилла и чувствую, как сердце к горлу подскакивает. Потому что Кирилл стоит и слушает меня. Внимательно. Глаза его полны тепла. Губы растягиваются в легкой улыбке. И он, подпирая плечом дверной косяк, неотрывно смотрит на меня. Тушуюсь. Смущаюсь. Тру пальцами шею, откладывая книгу в сторону. — Если он из плоти и крови, то как сражался против жестянок? — задумчиво говорит Кирилл. — Он всегда проводил долгие бои. Причем, большую часть времени уклонялся от атак, выискивая слабые места соперника. Вначале ему попадались легкие: самые бедные могли, например, заменять на железо только руки и ноги, а на корпус денег не хватало. Поэтому он справлялся с ними без затруднений, надо было только не подставляться под удары. Но с каждым разом соперники были все более сложными. А в конце он вышел на ринг против полностью бионического человека из высшего класса. Он знал это. Но все равно не отступил, потому что бой с этим человеком был принципиальным. Мгм… В общем, были люди, которые протестовали против протезов. Создали целое движение с лозунгом, типа: «Не все мы должны быть из стали. Есть те, кто хочет чувствовать, насколько хрупки цветы». Но их ненавидели, мол, они противятся прогрессу. И главный злодей убил родителей главного героя у него на глазах, когда тот был еще ребенком. И сказал ему: «Те, кто из плоти, не способны противостоять тем, кто из стали». Поэтому, ну… главный герой всю жизнь тренировался, чтобы затолкать слова антагониста назад в глотку. Кирилл хмыкает. — И чем все закончилось? — Его словами про жизнь и смерть. — Так он проиграл? — Нет. Он победил. Нашел слабые места, но даже они были слишком крепкими, чтобы не получить серьезных увечий. Он ломал места стыков, бил по наименее укрепленным точкам, но в конце все равно разбил кулаки и ноги до мяса. Внутренние органы были перемолоты пропущенными ударами. Но он не проиграл. — Понятно, — кивает Кирилл. — Победил ценой своей жизни. — Да, — выдыхаю, поднимая на парня взгляд. — И, пусть не было сказано, что он умер, конец предполагается именно такой. Кирилл отталкивается от дверного косяка и в несколько шагов сокращает расстояние между нами. — Разве это победа, если он умер? — негромко говорит он. — Не знаю, — легко жму плечами. — Но он доказал, что хотел. В этом был смысл его жизни. — А я думал, смысл жизни в жизни, — усмехается Кирилл. — Передумай, — смеюсь я. Кирилл наклоняется, ловит мои губы и мягко целует, не переходя границ приличий. И мы ненадолго уносимся куда-то далеко. Туда, где есть только легкие касания и плавные прикосновения. Теряемся во времени. В пространстве. В ненавязчивости движений. И, когда я вновь смотрю на стену, она не вызывает во мне ни капли чувств, что душили сразу. Подхожу ближе, касаюсь кончиками пальцев. Интересно, когда мать приходила сюда и забирала мои вещи, хоть что-нибудь, хоть на крохотный миг, шелохнулось в ее душе? На неприметную, но существующую секунду времени? Едкая усмешка бьет по горлу. Очевидно, нет. Оборачиваюсь к Кириллу, занимающему мое место на краю стола и рассматривающему обложку книги. — Знаешь, смерть отца во многом подкосила меня, потому что сразу стало ясно, что придется жить с матерью, — неторопливо опускаюсь рядом с Кириллом и ловлю его руку, зажимая между своих ладоней. Кирилл обращает на меня тяжелый, но внимательный взор. — Перед тем как они развелись, отец узнал, что мать ему изменяет. Напился, чуть не ударил ее, но я влез. И мне прилетело. Сломал тогда руку, прокусил щеку. Приложился затылком. Но самое ужасное, что было в тот день, — это то, как она ушла. Как будто… как будто она была даже рада, что все так сложилось. Что она права, отец уебок, а я… а на меня плевать. Поэтому, ну… Отец. Он иногда заботился обо мне. Кодировался, возил на рыбалку. Я ненавидел рыбалку, но это было спокойное время. Поэтому, выходит, все же любил. Но в остальном. Это был мрак, но мрак к которому я привык. И. Когда он умер. Он умер, и я… должен был снова быть с ней. С ней, которая оставила меня, в то время как отец остался. Я… так не хотел. Отрывисто вздыхаю, крепче сжимая ладонь Кирилла. — Она пришла в больницу очень злой. Принесла вещи. Мы даже не говорили тогда. А потом… потом был суд. Быстрый. Отец был пьян, когда налетел на чуваков. Начал первым. Они тоже были пьяны. И все это было так странно, так тупо. Они утверждали, что действовали в состоянии аффекта и не хотели. Раскаивались. Адвокат у них был государственный, что-то бормотал себе под нос, и всем было откровенно похуй на него. Они даже апелляцию подавать не стали. В целом, от суда там было только слово. Как будто хотели поскорее закрыть это дело. Началось с превышения самообороны, закончилось статьями по умышленному причинению тяжелых телесных, повлекших смерть по неосторожности, группой лиц и, вроде, из хулиганских побуждений. Короче, целый комплект статей им впаяли. В среднем, дали по десятке в колонии усиленного режима. Кому-то больше, кому-то меньше. Новость ахуевшая, а ее даже нормальной огласке не придали. Хер знает почему. Но это, наверное, даже хорошо. Ну, в том плане, что если бы меня все вокруг после такого события доебывать вопросами начали, то точно ебнулся бы. Кирилл опускает голову на мое плечо. Боковым зрением вижу, как поджимает губы. И чувствую, как пульсирует его рука, зажатая между моих. — Пиздец, — глубокомысленно произносит он. Хрипло усмехаюсь, утыкаясь носом в волосы Кирилла. — Почему друзья тебя не поддержали? — Кирилл сжимает челюсти. Чуть отстраняюсь, заглядывая в его глаза, в которых шумят и высоко вздымаются над берегом почерневшие океаны. — Нет, ну с кончеными этими, Русланом и Андреем, все понятно, но почему Лена слилась? Тот же Артем? — Ленка уехала после случая с Русом. Наверное, ей самой тогда было очень тяжело. А мой лучший друг, Тема, он не пришел. Я, — шумно выдыхаю, обращая взор на белый потолок, — до сих пор не знаю почему. — И ты переехал к матери, оборвав все прошлые связи? Что-то в груди тянется. Неумолимо рвется. — Да. Просто. Съебался. — Леш, — Кирилл опускает ладонь на мою шею, скользит на затылок. — Это ничего. Они тебя оставили — не ты их. И если ты хочешь их простить, то прощай. Я не считаю, что они того стоят, но это твое дело. А если нет, то не делай этого просто потому, что ностальгия хороших былых дней в глаз попала. — Я не знаю, — честно говорю, пожимая плечами. — Слишком много противоречивых эмоций, чтобы легко разобраться. Кирилл прижимается губами к моему лбу и отстраняется, устало качая головой. — Тебе хочется думать, что ты мог что-то изменить, — размеренно произносит он, глядя мне в глаза. — Но ты не можешь. Слова проходят сквозь меня, медленно оседают внутри. — Знаю, — негромко отвечаю. — И очень стараюсь с этим примириться. Отворачиваюсь в сторону, вновь оглядывая помещение. Оно было мне привычным, когда я здесь жил, а теперь кажется совсем чужим. Парадокс. — Хорошо, — вполголоса говорит Кирилл. — Думаю, это неплохое начало. Странное дело, я никогда не верил, что после обсуждения проблем, после того как выкладываешь кому-то неприкрытую и оголенную правду, становится лучше. Но, видимо, в действительности так и есть. Как будто вскрываешь себе руки, но только для того чтобы извлечь из них осколки, затянувшиеся новыми тканями. И раны кровоточат, но инородные предметы, долгое время занимавшие непредназначенные места и резавшие изнутри, исчезают. И ты вновь вынужден останавливать кровь, надежно обматывать предплечья бинтами, но на сей раз знаешь, что порезы заживут правильно. Полноценно. Шрамы, конечно, никуда не исчезнут, но станут напоминанием — незримым, пока не смотришь на него. Напоминанием всему, что было. И всему, что могло бы быть, но так и не произошло. Мне вдруг становится смешно. Кирилл удивленно смотрит на меня, хрюкающего в рукав, и я отвечаю, сверкая глазами. — Отец разъебал меня физически, мать — морально. Нихуевый у них тандем, да? — Отлично сработались по всем фронтам, — вздыхает он с грустной усмешкой. Спрыгивает на пол, крепко обхватывает меня за ладонь и рывком тянет за собой. — К черту их первыми, — решительно провозглашает Кирилл. Сбивает носком кроссовка плинтус у стены и садится, цепляя пальцами край обоев. Поворачивает на меня голову, и восторг перехватывает все внутри, необъятными потоками преодолевая границы. И я склоняюсь следом, цепляю ненавистные обои и тяну вверх. Лист за листом, что легко отходят от стены. Комкаю и бросаю на пол, ощущая, как прошлое, что давило на плечи, гаснет и сливается с далеким, неразличимым фоном.

~

Вообще-то, раньше здесь было красиво. Но после ухода матери красивого не осталось. Работы оказывается в разы больше, чем могло показаться на первый взгляд. И растягивается она на дольше, чем хотелось бы проторчать в этой чертовой квартире. Однако Кирилл со мной, а потому нахождение здесь не вызывает каких-либо затруднений. Сначала вычищаем все шкафчики на кухне, перетаскивая всю посуду на балкон. Кирилл ловко перехватывает меня и целует, опуская ладони на щеки. А я стою, разгоряченный, сжимая в руках гребаные тарелки, наставленные огромной горой, и не могу его коснуться, потому как иначе они полетят вниз, поразбиваются и весь пол будет в битом стекле. Кирилл, кажется, понимает это, на короткий миг раздвигая языком мои губы и отстраняясь, прикусывая нижнюю губу. В его глазах пляшут ехидные бесы, и он, подмигнув, выходит первым. Выдыхаю, опускаю ношу и поправляю джинсы, неприятно давящие на одно причинное место. Блять, как же хочется зажать этого провокатора и… Щеки жаром обдает от возможного количества вариантов того, что мне хотелось бы сделать. Встряхиваю головой и иду за очередной порцией посуды. Большую часть из нее надо будет повыкидывать. Повыбирать только хорошую, завернуть в бумаги и сгрузить в пакеты. Мне, в принципе, нахуй никакая не нужна, но бабка велела сберечь то, что может ей пригодиться. Открываю холодильник и морщусь, лицезря сплесневевшие продукты. Мать не додумалась повыкидывать. Усмешка трогает губы. Ага, а типа о чем-то вообще она думала. Сгружаю в пакет все, что там есть. Туда же отправляю и крупы, чаи, сахар и муку — все съестное, что имеется. Не смотрю даже на сроки годности — плевать. Первый огроменный пакет на выброс оказывается у входной двери. Кирилл остается на кухне, разбирая здоровенную полку, что висит над столом, а я решаю начать сбор хлама с самого неприятного места — спальни отца. Вздыхаю, открываю дверь и захожу, погружаясь в темноту плотно запахнутых темных штор. Еще один вдох, более размеренный. Распахиваю мятые, запыленные занавески и впускаю в комнату солнечный свет, в первые секунды бьющий по глазам. Оборачиваюсь. Большая двуспальная кровать, застеленная покрывалом с тиграми, обшарпанный комод, пара тумб и громоздкий шкаф. В принципе, вещей тут не особо много. Шебуршу пакетами и открываю дверцы, не глядя пихая вещи. Пара костюмов, один, наверное, вообще со школьного выпускного, рубашки и галстуки. На самой нижней полке лежат вещи матери. Присаживаюсь, упираясь лбом в дверцу. Он их так и не выбросил. Отец ненавидел мать после всего, что она сделала. Материл ее, проклинал. А потом сидел на кухне в одиночестве, скрашенном лишь бутылкой водки, и беззвучно, по-мужски, ронял скупые слезы. Хмурюсь, цепляя пальцами шелковую розовую рубашку. Сжимаю в кулаке. Мусор. Беру новый пакет и закидываю остаток вещей туда. Открываю тумбу возле кровати. Негусто: фляга, пустая бутылка, набор игральных карт. Какие-то документы. Их я быстро пролистываю и закидываю в пакет. Пальцы натыкаются на что-то еще: пихаю руку глубже, вытягиваю фотографию в рамке. И смотрю. Смотрю на нее. На молодого отца, улыбающегося во все тридцать два в новенькой форме, рядом счастливую мать, сверкающую белозубой улыбкой, и между ними — меня. Совсем мелкого одногодку. Скольжу пальцем по стеклу и не глядя швыряю в пакет к вещам. На миг становится холодно в груди. Пусто. Они… они выглядели такими счастливыми на фотографии. А потом разъебали друг друга. Тру пальцами висок. Отмахиваюсь, бросая на пакет короткий взгляд, и открываю следующую полку, вытягивая из нее путеводитель и алкотестер. Вещи, в целом, полезные, но я не хочу хранить ничего из того, что лично принадлежало отцу. А потому выкидываю и иду к другой тумбе. Комод оказывается заваленным всяким хламом, вроде старых разбитых часов, кип документов, неработающих зарядок, телефонов, проводов. Инструменты, использованные лампочки, детали от пылесоса и еще какой-то техники. Наполняется еще пара пакетов. Самая последняя полка встречает меня новым уколом: духи матери в разноцветных флаконах, помады и полупустые баночки с кремами. Открываю парфюм, вдыхаю и сжимаю челюсти. Да, она всегда пахла так. Чем-то сладким. Ярким. Сжимаю в кулаке и вышвыриваю ко всем чертям. В груди вспыхивает злость. Он мог бы. Мог бы просто двигаться дальше. У него было ради кого: я был жив. Но отец выбрал спиться окончательно, возненавидеть мать, себя и меня и упоенно страдать по давно ушедшим дням. Влеплять мне затрещины и винить в том, что из-за меня все было разрушено. Из-за меня? Смешно. Я ни в чем из этого не виноват. Ни в чем, блять. Ни в эгоизме матери. Ни в неудачах отца. Перетаскиваю пакет за пакетом в коридор, забивая уйму места. В топку все это. Следующим разбираю зал, выкидывая лекарства, новые порции кип бумаги, пустые бутылки, какие-то старые игрушки, валяющиеся за полосатым диваном. Удобно, что все важные документы мать забрала сама и папка с ними у меня, а потому не приходится их выискивать, хотя и на всякий случай пересматриваю все имеющиеся бумаги. Кое-что нахожу полезное. И кое-что, что вызывает удивление. Смятый лист с кричащим названием «Исковое заявление о разделе совместного имущества». Падаю на диван, бегло зачитывая строки. Бланк заполнен от лица матери. Дохожу до описи совместно приобретенного имущества: мебель, техника, новое авто. Все осталось у отца, последнее было с чистой совестью пропито. Значит, они не судились и пришли к мирному соглашению. А еще это значит, что отец откупился от матери некоторой денежной суммой. Вопрос вот в чем: насколько крупной? Возможно, именно с этого начался его путь в бесконечные займы? А потом походы в казино, чтобы срубить легких бабок. И по итогу еще более глубокая долговая яма. Черт, не хочу об этом думать, гадать. Сминаю в руке лист и откидываюсь головой на спинку дивана, взирая на громоздкую люстру с продолговатыми лампочками, выглядывающими из-под белых плафонов. Он столько лет держался за нее, хотя и знал, что делает ее жизнь невыносимой. Потому что ей всегда было мало, всегда хотелось большего, чем позволяли возможности. И лучшего, чем грубый, неотесанный мужик, не умеющий сказать хотя бы несколько приятных слов. Более того, не предпринимающий попыток этого сделать. Он пил, ругался… закрывал на все глаза. А она, в свою очередь, делала невыносимой его жизнь. Пропадала неизвестно с кем, поздно возвращалась, устраивала скандалы. И оставалась, пока все не дошло до беспросветного пиздеца. Я не хочу так. Не хочу быть с любимым человеком и знать, что приношу больше боли, чем радости. Не хочу цепляться изо всех сил и тянуть на дно, зная, что ломаю ему жизнь. Поэтому… я буду стараться. Очень сильно стараться, чтобы никогда больше не впутать в подобные бесчестные истории. Отталкиваюсь от скрипящей сидушки и встаю, оглядывая масштабы катастрофы. Надо делать дело, а не рассиживаться, обдумывая, кто кому больше говна за шиворот напихал. А все остальное я и так знаю. Подхватываю телевизор-коробку с пятью стандартными каналами, по которым отец любил смотреть абсурдные новости и хоккей. И, в задумчивости, не замечаю Кирилла, выскакивающего мне наперерез и выхватывающего ношу из моих рук. Так и замираю, растерянно хлопая глазами. — Не таскай, — говорит он, отворачиваясь и опуская телек на пол. — Че? — вырывается невнятное раньше, чем успеваю подумать. Какое-то недовольное, жесткое. Кирилл оборачивается. — Когда побои все сойдут, тогда можешь. А сейчас — нехуй. — Эм, — теряюсь, встряхивая головой. — Все окей, у меня уже не болит ничего. Кирилл щурится, скашивает на меня подозрительный взгляд. — Да честно, — тяну, шагая следом и мимолетно трогая его за руку. — Я в норме. Гашу каждый недружелюбный порыв. Я не хрупкая девица, чтобы так обо мне печься. Так беречь. Но и доказывать, что не рассыплюсь от любой мелочи, надо делом, а не словами. Потому что напиздеть каждый горазд. — А локоть твой? Разминаю сустав, демонстрируя Кириллу целостность и безболезненность ранее поврежденной части тела, и тот, вроде, верит, но смотрит все равно с легким прищуром. — Ладно, — соглашается он. — Это все на свалку? Тогда давай сразу вынесем эту часть, чтоб коридор разгрузить. За заход выносим уйму огромных пакетов, по штуки два-три в руку, и Кирилл возвращается к разбору настенных шкафчиков, а я тем временем добираюсь до своей спальни, рассматривая обстановку. Брать отсюда почти нечего. Выбираю из шкафа пару футболок, кофт и джинсы, из полки — десяток книг и чистые тетради. Выношу пакет на балкон и возвращаюсь, спихивая остальной хлам в огроменный черный мешок. Одежда, старая обувь, книги и диски, которые когда-то покупал, чтобы играть на Темином компе. Ручки, солдатики из нижней полки, детские рисунки — весь бесполезный хлам, хранящийся лишь потому, что некоторые шкафчики никогда не открывались. Цепляю пальцами браслет, который когда-то подарила мне Ленка, и запихиваю в карман. Комиксы. Не мои — Темины. Давал мне их когда-то. Тонкая игла пронзает сердце. Сажусь на пол, листая разноцветные страницы. На миг кажется, что Тема сидит рядом со мной, тыкая в изображения и восторженно рассказывая о героях, что на них изображены. Жмурюсь, тру ладонью лицо. Он поступил со мной по-уебански. Но я в ответ поступил еще хуже. Отказался хотя бы выслушать. Машинально собираюсь достать телефон, как дергаюсь в сторону, когда криво поставленные книги валятся на меня с верхней полки. Смотрю на разлетающиеся по комнате листы и пихаю устройство назад. Подхватываю с пола комиксы и перетаскиваю стопку на балкон, оставляя в пакете с моими вещами вместе с браслетом. Коридор заполняется новыми пакетами. Кирилл поперек перематывает полку скотчем, кладет сверху небольшой пакетик с болтами и шурупами и перематывает еще раз. То же самое проделывает и с разобранными настенными шкафчиками. Оперативно он. Вскидываю брови, глядя на время. Как же быстро оно летит. — Пойдем покурим, — киваю в сторону балкона. Протискиваемся между оставленного там барахла. Вытягиваю пепельницу отца и подкуриваю сигарету, упираясь локтями в подоконник. — Пиздец муторно, — вздыхает Кирилл. Налегает на меня сверху, одной рукой обнимая поперек живота, а во второй сжимая сигарету. — Ой-ой, — смеюсь я. — Как быстро кто-то жаловаться начал. — Ой-ой, — передразнивает Кирилл, юркая под мою футболку рукой. Давит прохладной ладонью на живот, вынуждая упереться в его тело. И у меня внизу вдруг тяжелеет. Сердце удар пропускает. Хочу его. Блять. Встряхиваю головой, делая глубокую тяжку и выдыхая дым. — Ты не ел ничего, — говорю немного севшим голосом. Прочищаю горло. — Давай перекусим. Слышу самодовольную усмешку за спиной, и Кирилл отстраняется, перекручивается и оказывается напротив, лукаво заглядывая в глаза из-под ресниц. Облокачивается на подоконник за собой и пихает сигарету между растягивающихся в улыбке губ. — Перекусим, — почти мурлычет он, вместе со словами выдыхая дым и зажимая в пальцах сигарету. — Только докурю. Но докуривать не спешит. Делает тяжку, откидывает затылок назад и выдыхает дым, негромко напевая знакомый текст. Плавная мелодия растекается по небольшому помещению. Теплится у меня в сердце.

«I just wanna hear you say you got me baby, Are you mine?»

Без зазрений совести заглядывает мне в глаза. И смотрит с такой необъятной нежностью, что я в нее проваливаюсь, как в озаренное солнечными лучами кристально чистое озеро. И странно, вода накрывает с головой, а я могу дышать. В пальцах дотлевает сигарета, на которую обращаю внимание, только когда Кирилл касается моего запястья. Забирает, закидывает в пепельницу вместе со своей. И неторопливо покидает балкон, продолжая тихо повторять припев. Провожаю взглядом, слушая, как за пределами балкона все еще звучат шелковые строки, и глядя, как солнечные зайчики пляшут на белом подоконнике. А потом выхожу следом. Кирилл пританцовывает, развязывая пакет с едой. Быстро решает, что дело это непрактичное и слишком долгое, а потому пихает край в зубы и поднимает на меня взгляд. — Что? — слегка невнятно произносит, отплевываясь от целлофана. — Я не виноват, что он завязан на двойную восьмерку. И я смеюсь. То ли от переполняющего воодушевления, вызванного всеми действиями Кирилла, то ли от того, как забавно он выглядит. Обедаем мы за легким, непринужденным разговором, уминая холодную пиццу. Бабка приготовила, велела погреть, но микроволновка тут давным-давно в еле дышащем состоянии, а намывать сковородку и греть без масла, которое я уже выкинул, как-то влом. Кирилл улыбается мне, запивает пиццу соком и стряхивает крошки с рук, призывая вернуться к делу, пока не объелись и не заленились. На сей раз приступаю к разбору полок вместе с Кириллом. Вообще, их тоже я все повыбрасывал бы за ненадобностью, но бабка велела мебель спаковать, ее Тимур заберет и что-то куда-то пристроит, а потому за перевозку денег не возьмет и они там где-то как-то сочтутся. Так нас вечер и нагоняет. Спину тянет от постоянного согнутого положения. К этому моменту разбираем всю кухню, зал и мою комнату. Перематываем скотчем в комплекте со всеми имеющимися деталями и переносим в опустевший зал, дабы не забивать проход. — Надо завтра позвать еще кого-нибудь, — говорит Кирилл, отпивая из бутылки воду. — Можно Олю, поможет разобраться со всяким мелким хламом, чтобы самим с ним не возиться. И Сашу, это все надо еще вниз перетащить. Кирилл словно хочет предложить кого-то еще, но прикусывает губу и не продолжает. Вздыхает. Да, он прав, конечно. Я бы не особо жаловал здесь много людей. Особенно всяких пиздаболов. — Еще Ленку, — говорю, перехватывая бутылку и отпивая. Кирилл странным образом недовольно кривит нос, но ничего не говорит. Перед выходом оборачиваюсь на полупустое помещение и усмехаюсь. Просто квартира. Ничего особенного. Подхватываю пакеты с мусором и захлопываю дверь.