Меж серых панелек

На улице уже темно. Дорогу освещают яркие фонари и свет фар проезжающих мимо автомобилей. Идем неторопливой походкой. Вытаскиваю две последние сигареты из пачки. Надо зайти в какой-нибудь магазин. Подкуриваю. Смотрю на переплетения дыма, на неспешно тлеющую сигарету. Легкие наполняются чем-то тяжелым — не дымом, моими мыслями, оседающими глубоко внутри. Опасениями, что Кирилл не захочет говорить. Что я снова не смогу приблизиться к нему, понять. Помочь? Хмыкаю. Помочь решительно нечем, но я могу сделать все, на что хватит сил и возможностей. Скашиваю взгляд на задумчивого Кирилла. Понимаю, что тянуть больше не хочу. — Что у тебя с родителями? Не церемонюсь и не подвожу аккуратно — спрашиваю как есть. Кирилл делает тяжку, пихает свободную руку в карман джинсов, откидывая распахнутое пальто в сторону. Атмосфера была легкой, тишина спокойной, а сейчас воздух наполняется чем-то с привкусом горечи. Молчание затягивается. И я лишь тягаю сигарету, не зная, чем еще себя занять. — Они слишком сильно пытаются меня контролировать, — глубоко вдыхает дым и с шумом выдыхает, устало качая головой. — Нет, я… блять, я не дебил, я понимаю, что они волнуются. Что я несовершеннолетний, что живу за их счет. Но они дали обещание. И я дал обещание. И я справляюсь. Я всегда отвечаю на звонки, не завалил ни один предмет. Но мама снова ебет мозг, что я долго гуляю, что ебланюсь, что не думаю о будущем. Что она постоянно переживает, и что я занимаюсь хуйней. Знаешь, иногда мне кажется, что обязательно должно произойти что-то плохое, чтобы они снова начали меня слышать. Плечи отчего-то напрягаются, пока слушаю Кирилла. Дым проникает в легкие, и я задерживаю его, чтобы выдохнуть вместе со словами. — Произошло что-то плохое? Кирилл хмурит брови. Сжимает челюсти. — Я накосячил, — говорит он таким тоном, каким обычно стараются поскорее закончить диалог. — Причем, очень сильно. Перегораживаю ему путь. Перехватываю за предплечье и вытягиваю руку парня из кармана, обхватывая холодную ладонь. — Кир, — мягко зову. — Я пойму, что бы там ни было. Ты же меня понял, а приятного было мало. Так что, ну, не сомневайся во мне. Кирилл несильно сжимает ладонь в ответ и отпускает. — Хорошо, давай только сигареты купим. Заходим в небольшой магазин с типичным названием «Добрый». На прилавках ничего интересного нет: хлеб «Кирпичик», молоко местного производителя и невкусные конфеты. Наверное, выбор сигарет максимально скудный. Про Marlboro Кирилла даже не заикаюсь. Зато в таких заведениях обычно паспорт не спрашивают. Кирилл останавливается напротив напитков, цепляет жестяную банку с надписью «Кола». Вздыхает и ставит назад. Ничего более приемлемого тут нет. Скашиваю взгляд на открывшуюся дверь и шумную компанию, гогочущую на весь магазин. Сворачивают к прилавку с пивом. Кирилл оборачивается следом, и лицо его из удрученного вдруг становится ошарашенным. Плохое предчувствие пережимает горло. — Какого? — почти шепчет он, делая небольшой шаг назад. Теряется целиком и полностью. Я же вновь оборачиваюсь на оживленную компанию и понимаю, что надо быстро покупать сигареты и валить отсюда нафиг. Не знаю почему. Не знаю, что за ребята. Но, вероятно, хорошего мало. Цепляю Кирилла за рукав пальто, но уйти не представляется возможным. — Кирилл? — слышится громкий голос одного из парней. И Кирилл в моих руках замирает. Смотрю на его лицо, побледневшее и невеселое. На ступор, охвативший парня. На его неспособность шевельнуться. Так. Дело странное. Вряд ли с этими ребятами он был в плохих отношениях, потому как тогда Кирилл бы не стопорился и не терялся, наоборот, послал бы ко всем чертям. Тогда что? Компания, с которой общался? Но, если отношения были неплохими, почему такая реакция? Как много я вообще знаю? Тем временем парень с хвостом уже подходит к нам. Улыбается, весь из себя такой дружелюбный. Морщусь, скользя взглядом по нашивкам и значкам на утепленной, потасканной джинсовке. Мир, марихуанна, голубь с веткой в клюве. Хиппи? Что-то в этом есть. Совсем немного ниже Кирилла, чуть уже в плечах. Примечаю еще двоих парней: в основном, одеты они более привычным глазу образом. Не выделяются. — А ты вытянулся! — смеется, хлопая Кирилла по плечу. Становится так близко, что не сдерживаю порыв: упираюсь рукой в его грудную клетку и отталкиваю на шаг назад. — Ты еще кто такой? — влезаю наперерез я. — Парень, полегче, — широко улыбается незнакомец, приподнимая ладони вверх. — Мы так-то друзья. Незаметно. — Я Оскар, — вытягивает руку ко мне. Игнорирую порыв, на что представившийся Оскаром вздыхает и прячет ладонь в карман джинсовки. — Я с миром, с самыми что ни на есть радушными намерениями. Будьте же добрее! Лицо у него, конечно, приятное, так и подстегивает повестись на умиротворяющий тон и широкие улыбки. Но не ведусь. И никогда не то что не стал бы — не смог. Вспышка яркого осознания пронзает тело. Парень, в которого был влюблен Кирилл. Это точно он. Хмурюсь. Смазливый — раз. Пиздючий ящик — два. Такие всем нравятся. Ну и заключительное три — это единственная причина, которой я могу объяснить все происходящее. — Что ты хочешь? — вздыхает Кирилл. Вынуждает меня шагнуть в сторону, становясь к Оскару лицом к лицу. Я бы не назвал выражение лица Кирилла злым или напряженным, но я вижу на нем напускное безразличие, что услужливо оповещает меня о явном факте скрытия куда более глубоких, смешанных эмоций. — А что так недружелюбно? — склоняет голову набок Оскар. — Ты поступил со мной очень плохо. Но, как видишь, зла на тебя не держу. Кирилл сжимает челюсти. На миг рассеянно смотрит на меня и быстро уводит взгляд. Как будто… думает, что я могу хоть сколько-то серьезно отнестись к словам левого типа, вылезшего из богом забытой канализации? Кир, нет. Не выдумывай. И я бы с удовольствием озвучил ему свои мысли, но, по крайней мере сейчас, время, место и собравшаяся вокруг компания не располагают к адекватному диалогу. — Да черт, взгляни на себя! — тем временем продолжает болботать Оскар. — Как похорошел! Ну, не будь ты таким угрюмым. Я думаю, тебе очень идет улыбаться. А я думаю, тебе очень идет пойти нахуй. — Ты все еще играешь? — самодовольно ухмыляется Оскар. Именно эта фраза вынуждает Кирилла потерять все свое равнодушие. — Играю, — хмуро произносит он. — Так, может, соберемся как в старые добрые? — Не вижу смысла, — бросает Кирилл, разворачиваясь. Оскар в ответ смеется. Шагаю следом, перехватываю за предплечье. Кирилл дергается, вырывает руку. На миг застывает, прикрывая глаза и шумно выдыхая. Сердце в груди раздраженно дергается. Что за обмудки? Схуяли этот Оскар позволяет себе такое наглое поведение? — Подышу воздухом. Это все, что Кирилл говорит мне перед тем, как выйти на улицу быстрым шагом. Сжимаю челюсти. Ладно, хорошо. Глубоко вдыхаю душный воздух, силясь сбросить навалившееся напряжение. Сворачиваю к холодильнику, беру бутылку воды, примечая, как Оскар с явным интересом наблюдает за всеми действиями. Становлюсь в очередь за шумной компанией, затаривающей пиво литрами. Самое дешевое, в двушках. Стандарт. Сигарет в действительности выбор скудный. Беру синий Winston. Продавщица косовато смотрит на меня, но лишних вопросов не задает. Компания останавливается на выходе. И Оскар, который за недолгие минуты уже сидит у меня в печенках, почему-то считает своим долгом остановить меня, схватив за предплечье. Прикосновение отзывается новой вспышкой злости в грудной клетке. С силой вырываю руку, не моргая смотрю в темно-карие глаза напротив. Они все время хихикают, улыбаются. То ли пьяные, то ли двинутые. — Так ты новый друг Кирилла? — хмыкает Оскар, беззаботно раскачивающийся с пяток на носки. — Как-то ты не тянешь на его тип. Ему надо что-то более утонченное. — Как ты? — хмыкаю я. — Как я, — широко улыбается Оскар. Как же хочется двинуть по этой самодовольной роже. Сука. Бесит меня. — Но, в целом, ничего такой, — не унимается он. — Скулы, глаза — мог бы сойти. Бери Кирилла и пойдем с нами, — кивает в сторону пива. — У нас есть кое-что интересное. И даже поинтересней. Прищуриваюсь, сжимая бутылку в руке. Пластик мнется. Понял, что Кирилл не станет его слушать, и решил действовать окольными путями? План по всем пунктам хуевый. — Ты многого о Кирилле не знаешь. Рассказать? Я расскажу. Он привык делать больно людям, которые к нему хорошо относятся. Ему плевать, сколько добра для него сделано: поступает, как хочет. Сломал мне нос. Причем, просто так. Потому что ему так захотелось. Но я говорил, да? Я парень добрый. Зла ни на кого не держу. Да и красивым людям можно простить многое, не так ли? Сам не понимаю, как хватаю его за джинсовку, вздергивая вверх. Продавщица тут же голосит, грозясь вызвать охрану. Ребята рядом напрягаются, впиваются в мои плечи, отдергивая в сторону. — Отъебись, — произношу сквозь зубы, сбрасывая мерзкие руки. — От Кирилла. И, когда снова его увидишь, пройди мимо, понял? Оскар благодушно смеется. — Да, ты можешь так говорить, потому что, видимо, совсем его не знаешь. Но я знаю. И говорю тебе прямо: не доверяй этому человеку слишком сильно, если не хочешь быть преданным. Потому что предать могут только те, кого впускаешь в свою жизнь. Есть люди как скульптуры: на них следует только смотреть. — Вот и смотри. Руками не трогай. Отпихиваю Оскара и выхожу на улицу, хлопая дверью. Черт. Черт возьми, как же выбесил, утырок. Думает, что знает хоть что-то? Хоть что-то понимает? Смешно. Хотел зацепить словами? Да я насквозь таких вижу. Смеется в лицо, предлагая в дружелюбной компании скрасить вечер. Но на деле дружелюбия никакого нет: что бы ни сделал ему Кирилл, Оскара это, очевидно, сильно задело. Вот и кружит как лис паршивый, перебирая варианты, как бы укусить побольнее. Если не лично Кирилла, то через меня. «Бу-бу-бу, такой он плохой». На миг останавливаюсь, выдыхая. Как бы Кирилл ни поступил, это не только в прошлом, но и не имеет значения сейчас. Потому что я знаю, что он за человек. Может, не полностью и не досконально, потому что Кирилл тяжело открывается другим людям. Он может смеяться и бросаться ничего не значащими фразами, привлекая к себе внимание. Но для окружающих он так и остается образом парня без забот и разочарований. Глядя на Оскара, я могу придумать сотню и одну причину, почему хочется ему въебать. Самодовольный, ухмыляющийся и скрывающий свою внутреннюю агрессию за комплиментами. И этот человек смеет принижать Кирилла в моих глазах? Едва сдерживаю порыв, чтобы не развернуться и не предъявить пару ласковых. В этом нет смысла. Таким людям ничего не докажешь. Ни словами, ни силой. В попытках можешь стать лишь шутом, развлекающим публику. Чтобы достучаться до чего-то внутри, это что-то внутри должно быть. Оборачиваюсь по сторонам, чувствуя горечь в груди. Кирилл ушел? Примечаю вдалеке затемненную детскую площадку. Слышу негромкий скрип качелей. И быстрым шагом направляюсь туда, по пути перепрыгивая через скамейку. Кирилл, упираясь ногами в землю, чуть раскачивается, безразлично глядя вдаль. Сердце сжимается. Присаживаюсь на корточки напротив него, протягиваю бутылку. Кирилл опускает на меня расстроенный взгляд. Делает несколько глотков. — Хочешь, я въебу ему? — спрашиваю, заглядывая в глаза. На лице Кирилла появляется грустная усмешка. — Не хочу, — говорит он. — Просто какое-то тупое совпадение. Не знаю, может, звезды на небе сошлись или что-нибудь еще. Я и сам не знаю, предложил ли в шутку или говорил серьезно. Если бы Кирилл сказал: «Да, давай», — что бы я делал? У меня нет ответа на этот вопрос, да и, прямо говоря, не хочу его знать. Зато есть осознание ситуации в более широком смысле. Может, он и хотел бы. В целом, мог бы и сам. Но не желает пачкать понапрасну ни мои, ни свои руки. Его не волнуют ни мнимая выгода, ни приземленное самоудовлетворение. Тихое понимание зависает между нами в воздухе. Сжимаю колени парня, и его рука опускается на мое плечо. — Вы говорили? — спрашивает Кирилл. Произносит отстраненно, как будто без интереса, который я все же различаю в его словах. — Типа того, — качаю головой я. — Оскар твой нес полный шлак. — Может, и не совсем, — Кирилл убирает руку, вытягивает из кармана пустую упаковку сигарет. Фыркает. Отстраняюсь, открываю новую пачку. Протягиваю сигарету Кириллу, беру еще одну себе. Закуриваю, упираясь плечом в железную перекладину. Краска обсыпается — весь рукав будет в мелких соринках. Пофиг. — Знаешь, я не всегда был таким. Затягивается, медленно выдыхает. — «Таким» — это каким? — Не знаю, — вздыхает парень. — Адекватным? Упираюсь виском в холодный металл. — Кир, все в порядке, — негромко говорю. — Так что просто расскажи. — Это надолго. — У нас много времени. Делаю тяжку, слушая легкий скрип качелей. Пальцы подрагивают. Черт. Выдыхаю дым, глядя на далекое небо. На огоньки звезд на нем. — Мама с детства записывала меня в разные кружки, но вначале это не доходило до фанатизма, — говорит Кирилл. — А потом. Потом произошел весь этот пиздец с фирмой деда, с нехваткой денег. Мы полгода прожили в общаге, после переехали на квартиру — не суперкрутую, но уже намного лучше. Потом переехали снова. Мы много переезжали тогда. Я ходил только в школу и на какие-то бесплатные кружки там же. Не помню. Наверное, ИЗО? Что-то еще. Был во многом предоставлен самому себе. Витя родился, когда мы жили на последней съемной. Тогда уже полегче стало, появились деньги. И мама. Думаю, она вдруг испугалась, что не досмотрела за мной. Что у меня, не знаю, недостаточно навыков, способностей. Что в меня мало вложили. Тушит сигарету и закидывает в пустую пачку. Обращает на меня тяжелый взор. — По логике вещей она должна была упахиваться с Витей, но он был очень спокойным ребенком, много спал. И у нее появилась масса свободного времени. Меня начали таскать везде — три миллиона секций. На некоторые я попадал раз в две недели, потому что настолько был забит мой график. Мне не нравилось, но я боялся ругаться с мамой. Боялся, что ей снова станет плохо. Боялся подвести. Но самое тяжелое — люди. Мама всегда говорила относиться ко всем хорошо, дружелюбно. И я старался. Но проблема в том, что в какой-то момент их стало слишком много. Десятки этих гребаных занятий, и на каждом из них разные лица. Я старался запоминать имена, но в итоге они все сливались в одну кашу. На меня постоянно обижались, потому что я путал. Не только имена, но и людей, лица. Обижались, потому что забывал про какие-то обещания. Я смотрел в окно, а там все остальные дети играли в футбол. И им было весело. А мне — нет. Выдыхаю дым, не отводя от парня внимательного взгляда. — А потом пришел подростковый возраст, и я подумал: «А какого черта я вообще всем этим занимаюсь?» Начал бросать один за одним. Начались постоянные крики, ругань. Мама не принимала, выискивала новые. Они меня не понимали, и я их не понимал. Мы много ссорились. Я стал, цитирую, неблагодарным. И все такое. Мне хотелось делать назло, и я делал назло. Прогуливал уроки, хамил. Доводил их до белого каления. Но самый пиздец произошел, когда мне было пятнадцать. Ненадолго смолкает, сцепляет пальцы в замок. — Связался с одной компанией, — усмехается горько. — Они тусовались в гараже, курили кальяны и траву. Был в этом всем какой-то особенный вайб: всегда много людей, все в дыму. И, главное, всем глубоко плевать, кто ты такой, как тебя зовут и помнишь ли ты их, потому что и сами не запоминали. Склоняется, качая головой. И я хочу придвинуться ближе, сжать бледные руки, но боюсь тем самым сбить с мысли и не приближаюсь. — Он научил меня играть на гитаре, — задушенно говорит Кирилл. И почему-то именно в этих словах больше боли, чем во всех остальных. Кирилл прерывается, упираясь лбом в ладонь. И сердце мое не выдерживает — присаживаюсь на корточки, опуская руки на бедра парня. — Он… блять, он как будто был всем для меня в то время. И я ненавижу это. Ты уже понял, да? Это был Оскар. Я был влюблен в него по причинам, которые сам никогда не смогу понять. Я не знаю его настоящего имени, да и не то чтобы это было важно, — порывисто вздыхает, на миг сжимает челюсти. — Черт возьми, он ебал все, что движется. В его гараже всегда была уйма народа. Иногда я мог наблюдать, как он сосался с одной девчонкой, потом со второй, третьей. И все это за жалкие десять минут. С девчонками, с парнями — без разбора, только чтобы получить секундное удовлетворение. Наверное, это считается крутым и классным, да? Такой весь из себя бэдбой. Было мерзко, но я все равно приходил из раза в раз. И я мог бы тоже. Сосаться, ебаться — похуй что. Но я не хотел быть одним из многих — это обесценило бы меня, обесценило мои чувства. И я… поэтому я не целовался потом и с другими — не хотел обесценить их. Не хотел, чтобы это было чем-то, что не имеет значения. Кирилл опускает на меня взгляд. И я вижу его глаза, затуманенные легкой пеленой. — Мы как-то зависали вдвоем, все порасходились. Он был с меня ростом, худее, но заломал одним резким движением. Потянулся ко мне, начал плести херню, типа, оплата за крышу над головой. Я ударил его, разбил нос. Я… я не хотел. Чисто машинально. Я даже не знаю, что меня дернуло вмазать ему. Ничего такого ведь не произошло бы. Сам испугался, вылетел на улицу. И я… я как будто остался один в тот миг. Мне было некуда идти. Дома родители, которые меня не понимают. Которые, как всегда, наорут. Только к Оле, но и ей тогда не мог признаться, что влюблен в парня. Не хотел, чтобы она видела меня в таком состоянии. Я знал, что она поймет. И все равно не мог. Тяжело выдыхает, опуская взгляд. — Я просто слонялся всю ночь по городу. Мне хотелось вернуться, хотелось согласиться на любую хуйню, только бы меня снова приняли. Но не вернулся. Разбил телефон. Пришел только наутро. Уставший, заебанный. Дома был только Витя. Ему ничего не сказали, но он плакал, потому что никого нет. Я выхватил телефон, набрал маме. И. Леш. Я… Вдруг почти задыхается, и я сильнее обхватываю его ноги, словно в попытке доказать, что все в порядке. Что он не один. Что я понимаю его. Кирилл рассеянно смотрит на многоэтажки. На его шее дергается кадык. — Папа, — судорожно выдыхает он. — Попал в аварию. С силой впивается пальцами в мое худи, и я осторожно сжимаю бледную руку. — Из-за меня. Потому что они не могли мне дозвониться, волновались. И папа поехал меня искать. Его подрезали. Остановились на обочине, вышли на улицу. Ничего серьезного — царапина. И в тот момент какой-то пьяный водила влетел в них. Он… Блять, я приехал в больницу. А он весь в травмах, увешан приборами этими. Шумно втягивает носом воздух, расслабляя пальцы. — Знаешь, я никогда не был верующим, но в тот день я молил всех богов, которых знал и не знал, чтобы все было в порядке. Кирилл склоняется, и я в ответ приподнимаюсь, опуская руку на шею парня, зарывающегося носом в мое плечо. Мягко поглаживаю. В груди неумолимо что-то рвется. — Меня переклинило. Я не мог ни есть, ни спать. А потом он пришел в себя. И я… я тупо не знал, как посмотреть им в глаза. Поднимает голову, глядя куда угодно, но не на меня. — Было так пусто, просто невыносимо. Сжимает челюсти, качая головой. — В день выписки ко мне вернулся страх. Но тогда… тогда мы просто сидели целый вечер за столом. На меня никто не кричал. Меня никто не винил. Мы разговаривали. Наверное, впервые действительно душевно разговаривали. И я пообещал, что возьмусь за учебу, что не буду прогуливать. Пообещал всегда отвечать на звонки. А они пообещали, что не будут так давить. Что будут доверять мне. И я. Я не подводил их. Блять, да я готов поклясться, что не подводил. Я вызубрил всю ебучую упущенную программу за лето, я… знаешь. Я был ебланом. Я до аварии злился даже на Витю. Я ненавижу себя за это. Но его тогда словно любили просто за то, что он есть. А меня только в том случае, когда я устраивал их ожидания. И я начал проводить с ним больше времени. Он такой ахуенный малой, словами не передать, как я его люблю. Но тогда я… Боже, каким же я был кретином. Глубоко вздыхаю, ловя ладонями лицо Кирилла. Вынуждаю посмотреть в глаза. Не отводить взгляд. Океаны болезненно дрожат. И мне самому больно где-то в груди. — Кир, не сожалей. Есть нынешний ты — и нынешний ты есть, потому что прошлый ты справился. Неправильно, плохо в прошлом — но сейчас не так, и это главное. Это опыт. А опыт делает нас теми, кто мы есть. И ты сейчас восхитительный. Кирилл моргает, слабо улыбается подрагивающими губами. И подается ближе, упираясь лбом в мой. Зарывается пальцами в волосы. — Тебе, наверное, все это кажется детским лепетом? — хрипло говорит он. Несмело. Вместе с тем с явным отчаянием. У меня жжет под ребрами от осознания, что Кирилл не любит делиться своими проблемами, потому что считает их посредственными. Но если больно. Если тяжело. Этого всегда достаточно. И этому не нужны оправдания и тишина. Дело ведь не только в самих ситуациях, но и в отношении к ним. Кто-то не обратит внимания на заваленный экзамен, отмахнется от плохих взаимоотношений с близкими людьми, не заметит несправедливость и не придаст значения больничной капельнице. А у кого-то от этого сломается сердце. — Нет, Кир. Нет. Одни проблемы не нивелируют другие. Это просто две разные. И все. У каждого из нас свой опыт, свои разочарования и сожаления. В этом гребаном мире есть жестокие вещи. Нечестные вещи. Из-за того, что кто-то сейчас голодает или страдает от обезвоживания, боль другого не становится менее болезненной. Кирилл отстраняется. Трет ладонью щеку. Теперь я понимаю, почему его так триггерило, когда я сказал, что из-за меня умер отец. Он тоже винит себя во всем произошедшем. Глубоко вздыхаю. — Ты не виноват, — говорю уверенно и без колебаний. — Не ты пьяное уебище, решившее в ту ночь сесть за руль. — Знаю, — отвечает Кирилл. — Но от знания никогда не легче, верно? Горло сжимается. — Не легче. Некоторое время проводим в молчании, возвращающем сбившееся дыхание в норму. — Извини, — нарушает его Кирилл. — Я распизделся. — Спасибо, — говорю, сжимая его руку. — Что распизделся. И Кирилл улыбается. Слабо и устало, но улыбается. — Ты говорил с родителями сейчас? — Говорил. Стараюсь говорить. Но им похуй. Вроде, слушают меня, а потом снова поступают, как считают нужным. — Тяжело, — вздыхаю я. — Тяжело, — соглашается Кирилл. Воцарившуюся тишину нарушает лишь редкий скрип качелей. Иногда доносятся чужие голоса из соседних дворов, но быстро исчезают. Выкуриваем еще по сигарете. Лицо Кирилла постепенно теряет былое напряжение, и мне самому становится немного легче. Я не знаю, как правильно поддержать его. Не знаю, что именно сказать. И как найти правильные слова, словно они способны стать универсальным средством от всех бед. Слов всегда недостаточно. Но время успокаивает. Многие не верят, но правда в этом есть. Оно не уничтожает исписанные листы, но перекрывает их новыми. Вынуждает думать о других вещах, вкидывая иные заботы и приятные моменты. Когда-нибудь вспомнишь — не без этого. Накроет тяжестью. Но, благо, не такой непосильной, как сразу. И если справился тогда, то в будущем обязательно справишься снова. Хмыкаю. Кто бы сомневался, что Оскар окажется пустословом. Ни за что ни про что ему вмазали, да? И самое забавное: он в это искренне верит, чмошник. Пазлы легко складываются в полноценную картину. Татуировка, которую Кирилл как раз набил в то время. Игра на гитаре. Человек, в которого он был влюблен и который оказался шебуршащей мишурой — красивой и яркой, но пустой. — Ты как-то недоговорил. Про гитару. Кирилл обращает на меня взгляд. — А что я говорил? — Что ты очень любишь играть, но порой это очень… — на миг замолкаю. — Больно, да? Так я тогда подумал. — Да. Иногда это возвращает меня в те дни. — Но тебе все равно нравится? — Больше всего на свете. Сжимает мою руку. — Но чаще. Особенно в последнее время. Это приносит мне воодушевление. Проходят минуты, сопровождаемые легким и уже привычным поскрипыванием качелей. Я смотрю на Кирилла. На его волосы, бликующие в дальнем свете фонаря. На его светлые руки, контрастирующие на фоне черного пальто. На длинные ноги, вытянутые вперед. И на черные ботинки, пятки которых упираются в землю. — Ты сказал, что тебе нравился парень, — неожиданно заговаривает Кирилл. — Это же был Руслан, да? Удивляюсь я сильно. На мгновение даже замираю, слыша стук сердца в ушах. Чувствую себя сбитым наповал. Уязвленным. — С чего ты взял? — Ты говорил о нем по-другому. Не как об остальных. Тру пальцами переносицу. Делать вид, что не страшно, у меня всегда получалось легко. Открыто насмехаться над неприглядными обстоятельствами у меня начало получаться позже. — Не знаю, — слова идут тяжело. — Я не уверен. Я никогда не думал о том, чтобы… не знаю, быть ему кем-то большим, чем другом. Не могу даже вспомнить, хотелось ли мне этого. Но я… Я всю жизнь получал пизды от отца. А потом познакомился с Русом. С Русом, который бил, не задумываясь. Не спрашивая, не выясняя. Который улыбался, плюясь кровью. Который никогда не падал. Делал что хотел. И во многом… во многом моя личность строилась на нем. Потому что мне хотелось так же. — А сейчас? — Сейчас, — задумчиво повторяю, прокручивая в голове разные события. — Не знаю, что сейчас. Меня бесит несправедливость, бесят уебки. Но я не хочу стать своим отцом. Хотя иногда мне кажется, что по-другому не получится. — Неправда, — хмурится парень. — Я говорил, но готов повториться еще пару сотен раз. Ты не он. И никогда не будешь. Не могу понять, откуда в словах Кирилла столько уверенности. Но мне хочется в них поверить. Кирилл открывает и закрывает пачку. Скашивает взгляд на мою руку и коротко касается пальцев. Его рука на удивление теплая. Или просто моя стала холодной? — Ты замерз, — говорит он. — Надо расходиться. Но расходиться на такой не самой веселой ноте не хочется. Поэтому утягиваю Кирилла в кафе, где заказываю сладкий горячий напиток. Кирилл отвлекается. Вспоминает забавные истории, связанные с Витькой. И я смеюсь, пока он рассказывает, как младший брат хотел сделать родителям сюрприз, но по итогу запачкал красками светлый ковер. И они вместе его оттирали всеми имеющимися в доме пенящимися средствами. Приходит полноценное облегчение. Не только ко мне, к Кириллу тоже: он рассказывает важные для себя вещи, скидывая часть груза с души. От всей ноши избавиться невозможно, но и жить прошлым нельзя: оно тебя утопит. Не даст развиваться, смеяться, радоваться. Оно должно просто быть. Напоминанием, уроком. Но не полотном, застилающим действительность. Спустя время Кириллу звонит мама. Он даже глаза не закатывает, лишь мягко говорит: «Уже еду», — и еще пару мгновений обнимает меня возле входа в кафе перед тем, как уйти.