Меж серых панелек

Весь день дурачимся с Кириллом, дразня друг друга якобы случайными прикосновениями и подколками на уроках. Учителя грозятся выгнать и рассадить, но по итогу не выгоняют и не рассаживают. На курилке, между уроками, Кирилл спрашивает, что вчера произошло. Вспоминаю попытки Ленки в психологию, морщусь и сливаюсь с разговора. Кирилл хмыкает, но не давит. А я думаю о том, что обязательно поговорю с ним, но сначала хотелось бы все прояснить с Ленкой. В течение дня она пишет мне. Как-то сумбурно, противоречиво. То извиняется, то говорит, что информация чересчур неожиданная. Я ее не понимаю. Более того, не хочу понимать. Хочу вернуться в прошлое и въебать тому себе, счастливому и нездравомыслящему. Чтобы он заткнул ебало, а я не думал, что теперь со всем этим делать. По итогу решаем все обсудить при встрече. Мозг от этого закипает. Также переписываюсь и с Темой. От его: «Привет», — в первые секунды появляется желание удавиться. Потому что держать язык за зубами вообще не в принципах Ленки. Но, что удивительно, диалог с другом движется в обычном русле, и он говорит, что после уроков собирается поехать к бабушке, дабы разгрести некоторые дела по хозяйству. Долго залипаю на сообщения. Во-первых, становится очевидно, что Ленка ничего не рассказала. Может ли быть такое, что в действительности настолько удивилась, что я встречаюсь с парнем? Во-вторых, Тема не просит поехать вместе с ним. Дело привычное — помочь его бабушке. Она женщина настырная и нетерпеливая. Живет в деревеньке в паре километров от города. Если приспичило что-то по хозяйству, то приходится срываться по ее запросам, иначе не усидит на месте и будет делать все сама. А с ее спиной и коленями это вообще противопоказано. «Давай я с тобой?» — пишу я. Тема с охотой соглашается. Вероятно, несмотря на наше с ним перемирие, все равно пока что испытывает неловкость в подобных запросах. Вроде, на сегодня никаких планов нет. — Поеду с Темой к его бабушке, — говорю, выдыхая дым. — Помощь нужна? — оборачивается на меня Кирилл. — Не-а, сами справимся. Он лишь задумчиво кивает и легко придумывает себе планы на день. После школы встречаюсь с Темой, садимся в автобус. Ворую у него один беспроводной наушник и слушаю иностранный рок. Всю дорогу жанр остается неизменным, сменяются лишь исполнители и языки. На пороге нас встречает бабушка — низенькая и худая женщина с бойкими глазами. Дружелюбно приветствует и сходу пытается накормить, однако отказываемся. — Давно тебя не видела! — сияет она, окидывая меня взглядом. — Что, совсем дома не кормят? Смеюсь, качая головой. Все они как под копирку: только бы еды своей всунуть и напичкать как на убой. — И Темочка вон такой же! — вздыхает женщина. — Одна кожа да кости! Гляди, ветром унесет! — Ба, — страдальчески тянет Тема, скидывая в прихожей обувь. — Дай лучше во что переодеться. Нам выделяют старую одежду, латаную-перелатаную, которую давно стоило бы выкинуть, но, когда есть домик в деревне, такая функция автоматически отпадает и вещи получают вторую жизнь. Ступаю в резиновые сапоги на пару размеров больше, надеваю резиновые перчатки, и мы вместе с Темой, подхватившим железные ведра, отправляемся за сарай. Смотрю на чугунный люк, и уже предвкушаю этот запах. Ух. Вычищаем и отходы, и само помещение быстро. А бабушка Темы тем временем уже тащит в ведрах похлебку живности. Друг цыкает, перехватывает. — Ну можешь хотя бы, пока я здесь, сказать, а не носить сама? — ругается он. — Ну так а что? — морщится женщина. — Сегодня ты есть, завтра — нет. Тема закатывает глаза. Под его бормотание идем в курятник, чтобы починить жердочки. Нагибаюсь в небольшом помещении, вытягиваю круглые брусья, примечая, что обломалась опора. Тема, не забывая бурчать себе под нос, чем вызывает тихие смешки, ныряет в помещение вместо меня. Забивает гвозди, протягивает руку, и я просовываю ему балки, которые парень крепит на свои законные места. Выметаем со двора мусор, и друг спускает с цепи Черныша — вечно гавкающего на прохожих и откровенно непутевого пса, но носится он забавно, обрадованный временной свободой. Правда, доставляет немало проблем: пока вместе с другом перетаскиваем из подвала банки с испорченными прошлогодними закатками, этот неуемный пес умудряется проскочить в приоткрытую калитку и стартануть на проезжую часть. — Черныш, назад! — кричит Тема. А непутевому пофиг. Приходится рвануть за псом. Перепрыгиваю через забор соседей, скидываю огроменные сапоги и припускаю по усохшейся траве. Сократить не выходит: приходится перемахнуть через еще одно ограждение. Тема, стартанувший по кругу, вмиг догоняет. А псу — веселье. Думает, что с ним играются, и выскакивает из стороны в сторону. Тема снимает сапог, швыряет, задевая хвост животного. Тот замирает, оборачиваясь на вещь. А я тем временем обхватываю его тушку поперек и утягиваю с проезжей части. Пес в моих руках брыкается и жалобно скулит, понимая, что миг свободы безнадежно окончен. — Вот паршивец, — скрипит зубами Тема, подхватывающий с дороги сапог. На смех пробирает. Запускаю пса во двор, а сам вновь перепрыгиваю на территорию соседей, натягиваю обувь. Всего ничего пробежался по холодной земле, а ноги уже отмерзли. Тема тем временем сажает Черныша на цепь, ругая и сердечно клянясь больше никогда подобной вольности ему не давать. Он, кстати, всегда так говорит. Заканчиваем с банками, и Тема крепит небольшой шланг к колодцу. Включает напор, и мы поочередно смываем с ботинок грязь, а после сворачиваем за сарай, где рассаживаемся по колодам, скрываясь за завесой для дров, и закуриваем. — Что там с Леной? — неожиданно заговаривает друг. Я дымом давлюсь. Откашливаюсь. — А что с ней? — говорю, силясь сохранить невозмутимое выражение лица. — Говорит, что вы там чет то ли поругались, то ли не разговариваете. Я нихера не понял. Упираюсь локтями в колени, старательно изучая взглядом блестящие носы сапог. Делаю тяжку. — Рассказал ей кое-что, — задумчиво говорю, обращая взор на друга. — Вот она и думает, что делать с новой информацией. — Что за информация такая? — и вдруг глаза широко распахивает. — Только не говори, что решил, что Лена — любовь всей твоей жизни! Еще пару мгновений тупо смотрю на Тему, а после захожусь в приступе смеха. — Это почему еще? — Я вас двоих вместе не переживу. Споетесь и всю душу из меня вытрахаете. Да и вообще, не бывает так, что парочка и друг. Бывает парочка и пятое колесо, которому некуда приткнуться. Качаю головой, выдыхаю дым. — Не парься, Ленка подруга, не больше. Тема кривится. — По-моему, дружба между парнем и девушкой — это когда один из них хочет выебать другого. А, как известно, друзья друг друга ебать не хотят. Понимаешь, к чему это я? Прищуриваюсь, наблюдая за светлым и неотягощенным никаким бременем лицом друга, пока тот сидит напротив в полосатой адидасовской куртке своего бати и распинается, то ли серьезно задвигая мысль под видом шуток, то ли в действительности просто шутя. — То есть не считаешь ее подругой? — подкалываю я. — Не знаю… Ну, вроде, да, подруга… — говорит нехотя и как-то отстраненно, старательно колупая пяткой землю. Опускаю взгляд на зажатую в пальцах сигарету. Не думал, что Тема в действительности станет отвечать на вопрос, а не отшутится. Выходит как-то неопределенно, сложно. И раз он не съехал с темы, то съезжаю я. — Выходит, хочешь выебать? — Не, ну если б предложила… Еще и смеется, когда запускаю в него сучком, подхваченным с земли. — На самом деле, нет, — вздыхает друг. — Я типа, понимаешь… ну, по Оле сохну. Но иногда думаю… Ну вот предложу ей встречаться, а она вдруг согласится, и мы прям даже встречаться начнем. И я, конечно, не тороплюсь и все такое, но вот думаю, типа… Если мы вдруг каким-то образом встречаться будем и все серьезно, то так или иначе мы, ну… займемся любовью, — Тема опускает голову, стараясь скрыть порозовевшие щеки. — А я… ну, видосы разве что смотрел. Говорят, что все не так, как в этой третьесортной порнушке. А я… ну, у меня опыта никакого. И что делать? На таком же вообще облажаться нельзя. Выдыхаю дым и тушу бычок о землю. — Тем, что ты развел-то, разберетесь. Никто из нас не рождается сразу с опытом этим хваленым. — Вот я и думаю, что надо с кем-то попробовать. Типа разведать обстановку. Понял, да? — Придурок ты ебать какой, — вздыхаю я. — Просто слушай человека, не думай только о себе и все будет окей. — Ну конечно, — фыркает Тема. — Тебе легко говорить, тебе все дают. И как ты только это делаешь? Жму плечами, склоняя голову вбок. — И девушка твоя нынешняя, наверняка ведь все хорошо с ней, потому что уже не волнуешься как в первый раз. — Я и в первый раз не волновался. Нахуярился и ничего толком не помню. Только это не дает никаких преимуществ. Было и было, — встаю и хлопаю друга по плечу. — Не стесняйся говорить приятные вещи и заботиться. Никто не поймет, что ты влюблен, если ты сам не покажешь. А вообще Олька классная. Так что не вздумай обижать. — Какое там, — качает головой Тема, выравнивающийся следом. — Ты вообще видел меня рядом с ней? Как разговаривать забываю. Чувствую себя кретином, — отмахивается, шагая в сторону дома. — Понятия не имею, как сказать, что она мне нравится. Нагоняю. Решать за других легко, делать за себя сложно. — Скажи как есть, — тем не менее говорю я. — Может, — негромко отвечает друг. Обращает на меня взор. — А ты когда со своей познакомишь? Ты уже с ним знаком. Крутится на языке, да там и остается. Тема смотрит на меня без отвращения, и мне вдруг хочется, чтобы так было всегда. Ведь, узнай он, обязательно же начнется эта стереотипная херота, да? Типа: «А меня ты тоже хочешь?» Как будто если встречаешься с парнем, то сразу все вокруг начинают интерес представлять. Черт. Сжимаю зубы. Невероятно отвратительно на душе становится. Как будто туда мусора накидали и другие своими дохера умными изречениями, и невольно я сам, пока их слушал. Я не хочу говорить. И не хочу, чтобы Ленка проболталась. Потому что реакции, вроде: «Рад за тебя», — точно не будет. А при любой другой я неминуемо разочаруюсь. Тема в этом плане куда более увешан ярлыками, чем даже Ленка. Вот только Ленка свое уже выдала. Она может говорить, что ей необходимо время, извиняться и в конце концов смириться, но какой в этом смысл, если я четко помню ее реакцию? Это была моя ошибка — открыть рот. Надо было никак не намекать и не показывать. Но я решил, что могу, потому что хочу. Нет. Хуйня. Так не работает. Снова путаюсь. Опять одни мысли перекрывают другие. Вздыхаю. Почему жить вообще так сложно? Почему до стадии «все вместе над этим еще посмеемся» надо постоянно добредать через густые, колючие кусты и репейники? — Как-нибудь, — пытаюсь улыбнуться я. Тема жмет плечами и привычно что-то бурчит себе под нос. В прихожей сразу же скидываем прокуренную одежду, дабы бабушка друга не спалила запах. Переодеваемся, моем руки и уплетаем сытную, горячую еду, выслушивая слова благодарности за помощь и житейские истории. На последний автобус мы успеваем каким-то чудом.

~

По приходе домой принимаю душ и падаю спиной на кровать, прикрывая тяжелые веки. Что-нибудь делать желание отсутствует, но все-таки сажусь за выполнение домашней работы. В какой-то момент даже отвлекаюсь от безотрадных мыслей. Ловлю кайф с того, как непонятная задача по геометрии становится понятной после того, как расписываю решение на несколько страниц, вычерчивая злосчастную усеченную четырехугольную пирамиду. Бабки дома нет, но в скором времени она объявляется и с порога начинает сетовать на свое окружение. Какие все недалекие и, вообще, говорить с ними решительно не о чем. Уходит на кухню, и я бреду следом, подпираю плечом дверной косяк. Скашиваю взгляд на фотоальбом, лежащий на краю стола. — Почему ты ее так ненавидишь? — спрашиваю, когда монотонная речь бабки стихает. Она как раз выкидывает заварочный пакетик в мусорное ведро. Оборачивается, глядит с непониманием. — Кого? — Мою мать. Бабка еще пару мгновений смотрит на меня, берет чашку и садится за стол, отпивая чай. — А за что ж ее любить-то? — морщится она. — Я этих профурсеток издалека вижу. Хмыкаю. Сажусь на стул напротив нее, упираясь подбородком в кулак и ожидая продолжения изъяснений. — Думаешь, любовь ей там какая-то нужна была? Ага, как же! Увидела парня с перспективами и схватилась за него. Еще бы, у отца твоего в молодости машина уже была, квартира, будущее. Но не рассчитала девка: думала, мильены сразу же на голову упадут. Где ж там! И машина устарела, и квартира не в столице. Я ему сразу сказала: шалупне этой от тебя деньги только надо. Но нет, я глупая и нишо не понимаю. Взъелся на меня, ощетинился. Ну и черт с вами — живите, как хотите. — Ну так конечно, — произношу с легкой иронией. — Сходу человека во всех смертных грехах обвинила. Так потом и не приходила вообще. — Так а шо ты думаешь, по своей воле? Непонимающе смотрю в ответ, хмуря брови. — Она ж залетела от него специально, чтоб женился. Я и сказала: женишься, так и забудь про меня. Ляпнула сдуру, жалела потом. А он — все, в отказную. Настропалила его твоя мамаша, чтоб на порог не пускал. Вот он и не пускал. Я уж приходила, думала, скажу, мол, простите дуру старую. Черт там! Дверью перед носом хлопали. — Ну… Ты же в действительности друг против друга настраивала. — Глаза открыть хотела! Эх, — бабка вздыхает, отпивает чай. Кривится. — Сказал только, что внук родился. Говорю, дайте посмотреть — хрен там. Ты в садике был, я иногда приходила. Сразу узнала, по глазам. Не помнишь? Пирожки тебе приносила. Сердце в груди замирает, сжимается в крохотный комок. Не то чтобы хорошо помнил, но образ вспыхивает перед глазами явно, пусть и далекий. Полуразмытый. — Со сгущенкой, — срывается с языка. Бабка как-то горько улыбается. — Их, их, — говорит она. — Так узнали же! Чуть не засадил меня в СИЗО. Выдал ограничение на приближение. И шо ты думаешь, сам он это придумал все? Мамаша твоя конечно. Вила из него веревки. Крутила как хотела. А дурак этот во всем ей потакал. Под ребрами колет. Странное дело слушать историю с разных сторон. Мать всю жизнь, когда еще была с нами, причитала по поводу бабки. Какая она плохая, как ужасно поступила. Я знаю: истина всегда где-то между. Бабка и сама не спорит, что с порога на мать мою взъелась, наехала. А гордыня матери не позволила ей простить даже спустя время. Более того, настолько бабку возненавидела, что видеть ее не желала и делала для этого все возможное. И ладно мать, она никогда особой любви ни к кому, кроме себя, не питала, но где голова отца в это время была? Плечами передернуть хочется. И почему-то засмеяться. Блять, да они все ебнутые. Подчистую. Желание смеяться резко сменяется желанием закричать. Двинутые. Выдыхаю. Сам с себя удивляюсь. А я разве не знал этого раньше? Но все равно. Но не настолько. Ну хоть что-то хорошее в них же было? Что-нибудь? — Я и перестала приходить, что там оставалось, — говорит бабка. — Сама ж тоже гордостью своей побрезговать боялась. Да и толку? Мамаша твоя та еще змеюка подколодная, такая не забудет. Будет до последнего мстить. — Ну, а потом? — А шо потом, — качает она головой. — Отец твой в долги влез. Приходил деньги требовать. Машину продал. Все попродавал. Я уж не зная, как извернуться, на работу устроилась, а ему все мало и мало. Они ж как раз развелись, но видеть меня он хотел, только когда что-то надо было. Нервный стал, поганый. Приходил покричать — так я ему и сказала, шоб лесом шел. И вдруг плечи ее дрожать начинают. Едва воздухом не давлюсь, когда бабка склоняется, пряча в руках лицо. — И помер так же. Оставил меня, дуру такую, слезами по нему обливаться! Не простил и не дал простить! Да как ж так… когда дети раньше умирают. Как ж так… Сам не понимаю, что за сила дергает меня подскочить. Какой-то порыв: подойти к ней, обнять за плечи. Но вместо этого зависаю на месте, растерянно рассматривая плитку за подрагивающей спиной. — И ты ж меня ненавидишь теперь, и они ненавидели. Я ж понимаю — не просто так. А шо мне сделать-то надо было? Как вразумить невразумяемое? Дед рано помер, некому было по столу хлопнуть и мозги на место вправить. И я ж все — все для сыночки единственного, ненаглядного. Дай только Бог, шоб ни в чем не нуждался! И учебу ему платила, и покупала все, что хотел. Но раз сказала, шо подруга его профурсетка, так и все — не надо и меня, и ничего от меня не надо! Только водку свою поганую хлестал! Да было бы по ком страдать!.. Было бы по ком!.. Тьфу ты! Слезы ее сменяются гневом. Но и он спустя секунду гаснет. — Я ж на пороге сразу тебя узнала. Словно он в молодости, хотя внешне вы и не похожи. Дак и не знала, что делать теперь. А ты все туда-сюда — аж не видно было. Ты уж прости, что я сходу так плохо отозвалась, я ж не хотела — само полезло. Клуша старая. Теряюсь. Ненависть понятна. С другими чувствами всегда сложнее. Если бы она пришла хоть раз после развода родителей. Если бы хоть раз заявила, что я кому-то в этой ебаной жизни могу быть нужен. Если бы… Пять лет. Пять лет я получал по лицу просто за факт своего существования. Просто потому что я был под рукой, не мог быть больше и сильнее. И мне некуда было деться. Если бы она пришла хоть раз, я… Сжимаю челюсти до боли. Неважно. Это все больше не имеет значения. Не сейчас, когда она делает для меня столько, сколько не делали мать с отцом вместе взятые. — Ничего, — спешно заверяю я. — Ничего. Спасибо, что вообще впустила. Что не выгнала. Что готовишь мне вкусно. Очень вкусно, я никогда так вкусно не ел. — Тоже мне, — торопливо растирает морщинистыми руками слезы с щек, — придумываешь. — Да честно. Зуб даю, — и как-то по-детски ногтем большого пальца по зубу щелкаю. Стихает, на пару мгновений замирает. — Давай чай тебе заварю, — говорит она, спохватываясь. — Я сам заварю. Несильно надавливаю на плечи, вынуждая сесть обратно. Заливаю кипяток в кружку с пакетиком и сажусь напротив, пока собеседница открывает альбом, листает фотографии. Отчасти чувствую себя растерянным, сбитым с толку. Я всегда думал, что она видеть меня не желает, но все, как и всегда, куда сложнее и запутаннее. Мы еще долго вместе рассматриваем красивые снимки. Что-то обсуждаем. Вспоминаю и парк, и торт на десятилетие. И нежный голос мамы, зачитывающей сказки, и папу, позволяющего выцепить из ведра с водой маленького карася и выпустить. Было, думаю я, вдруг ощущая легкое успокоение внутри. Было и хорошее. И не так важно, что и в парке они переругались. И, не успел я свечи задуть, начали орать друг на друга. Отец ушел, хлопнув дверью. Мать шипела проклятия в спину. Но тогда они еще были способны хотя бы иногда, в моментах забытья, улыбаться друг другу и даже радоваться. Лишь после все окончательно и бесповоротно иссякло. Истлело. Мать сбежала без оглядки. Не стало и отца. А теперь я смотрю, как узловатые пальцы перебирают страницы. Как на безымянном сверкает золотое обручальное кольцо, подаренное десятилетия назад молодой избраннице и до сих пор бережно хранимое, как и множество воспоминаний, запечатанных не только в голове, но и в сердце. И если разум может забывать и стирать, то сердце всегда помнит. Помнит и хранит что-то важное до самого последнего удара.