Меж серых панелек

Узорчатый тюль мягко падает на плечи. Выглядываю в окно, упираясь ладонями в холодный подоконник. На улице идет снег, белыми пятнами мелькающий на фоне утренней темноты. Дороги заметены невысоким слоем — на дворе легкий мороз, а потому под кроссовками раздастся приятный хруст. Я всегда любил зиму. Перекидываться с Темой снежками и пихать их за воротник под крики и суетливые прыжки в попытках избавиться от леденящих спину снежинок. Мы лепили снеговиков и катались с залитых горок. Руки отмерзали, промокали штаны и ботинки. А потом я болел. Меня ругали и отчитывали. Тема тоже болел. И его тоже ругали. Но ругали нас всегда по-разному. Детство я помню плохо. Крайне редко думаю о нем. Но периодически всплывают в голове случайные обрывки воспоминаний. — Сколько времени? — слышу за спиной шебуршание одеяла и сонный голос Кирилла. — Еще рано, поспи, — отвечаю, выныривая из-под тюля. Сажусь на край кровати. Кирилл приподнимается, обхватывает мои руки и тянет на себя, вследствие чего заваливаюсь на парня. Обнимает за плечи, гладит спину и зевает. — А ты почему не спишь? — говорит, утыкаясь губами в мою макушку. Слишком волнуюсь. Дергаюсь во сне, постоянно подхватываюсь со сбившимся сердцебиением. Засыпаю с тягостными, душными мыслями. Просыпаюсь в бреду. И всякий раз жду, когда мозг вынырнет из кошмаров, начнет функционировать полноценно и я пойму, что реально, а что — нет. — Хочу кататься с горок. — Хорошо, покатаемся. Но вопрос не в этом. Вздыхаю, приподнимаюсь на руках. — Ты пойдешь со мной? — спрашиваю негромко. Мне страшно, что Кирилл согласится. И что откажется тоже. Это малодушно — знаю. И что справлюсь сам знаю. Но сердце слушать доводы разума напрочь отказывается. Еще есть достаточно времени, которое можно провести, не парясь о Монголе. Есть, но я хочу поскорее избавиться от удавки на своей шее. Сбросить долги. Как будто мне от этого станет легче. Проще. — Нет ни одного варианта, в котором я отпущу тебя одного. Слова Кирилла успокаивают меня. И вместе с тем вызывают очередной всплеск волнений под ребрами, потому что я могу снова подставить его. Кто знает, что Монгол выкинет и что от него ждать. Кто знает, что выкину я сам. Сложные ситуации лишают меня здравомыслия, которого у меня по жизни, в принципе, не особо много было. И я перестаю оценивать риски: иду напролом там, где следовало бы остановиться. Отвечаю на грубость грубостью. Знаю, что положение хуже некуда, но все равно не затыкаюсь. Падаю на бок, а Кирилл тем временем накидывает на меня одеяло и притягивает к себе. Что-то негромко говорит, и я сам не замечаю, как засыпаю. Понимаю, что отрубился, когда звенит мерзкий будильник. Когда прохладные руки обхватывают меня крепче, не позволяя выбраться из-под одеяла. — Еще пять минуточек, — сонно тянет Кирилл. И я соглашаюсь, нажимая кнопку «отложить». Звоню Монголу после первого урока. Он одаряет ехидным голосом в трубку: «Тик-так, тик-так». Заметно удивляется, когда сообщаю, что рабочий процесс окончен. Кажется, в первые секунды даже не до конца понимает, что именно я имею в виду. Но быстро веселеет, смеется: «Умеешь удивить, малой». Он, как и я, не желает тянуть. Сбрасываю вызов, сжимаю в руке телефон. Скашиваю на Кирилла взгляд. Я не могу попросить его не идти со мной — поругаемся. Не хочу ругаться. Но боюсь, что все испорчу. Глубже вдыхаю. И вынуждаю себя разжать пальцы, дабы не довести и без того подбитый гаджет до состояния полной гибели. После школы мы встречаемся с Монголом возле подъезда. Стоит довольный, одаряет хитрым взглядом прищуренных глаз. В объемной куртке, делающей шире плечи, и в узких штанах, не скрывающих худые ноги. Размашисто шагает ко мне, жмет руку костлявыми пальцами. — Ничего сложного, видишь? — лыбится мужчина. — Могли по-доброму, по-хорошему с самого начала решить. Вот только сразу два пункта в противовес: во-первых, в его улыбке нет ничего, кроме открытой угрозы; во-вторых, именно они мне вмазали, запихнули в машину и ничего по-доброму и по-хорошему решать изначально не планировали. Конечно, заявись ко мне непонятные люди и огорошь тем, что я им, видите ли, должен, вряд ли стал бы вести диалог. Послал бы куда подальше. Но они и не пробовали. Кирилл рядом со мной напрягается. Вижу, как сжимаются его челюсти. — О, волосню отмыл! — хлопает его по плечу Монгол. — Вот это по-нашему! По-мужски! Кружит, как шакал. Напыщенности и себялюбия ему точно не занимать. — Еще б постригся, так вообще цены б не было! — смеется мужчина. Оборачивается ко мне. — Знаешь, как там говорится? Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Так вот, малой, хуйня все это. Друзей надо парочку, но таких, чтоб уверен в них был. Повезло тебе: смолоду знаешь, кто за тебя в огонь, воду и медные трубы! Хмыкаю. Ну да, куда тут без учений жизни. А Монгол тем временем закидывает руку мне на плечи. Едва себя сдерживаю, чтобы не сбросить и не распалить тем самым обстановку. Пока есть возможность, лучше сохранять атмосферу дружелюбной. И плевать, что дружелюбие это напускное и пропитано ядом. — Я, может, и перегнул в прошлый раз, — говорит он куда более спокойным тоном. — Но и ты пойми: лишние риски никому не нужны. Скашиваю взгляд на остальных. Серый — внимательный, сосредоточенный. Ожидающий подвоха в любой момент. В кожанке, усыпанной снежинками, и совсем не скажешь, что ему хоть чуть-чуть холодно. Третий из их компашки — Штурман или как там его? Что-то на корабельном. По форме стоит, незаинтересованно оглядывает окрестности. Взгляд цепляется за одну крупную звезду на его погонах. И последняя — женщина средних лет в строгом сером костюме и черном пальто. — Да я все понимаю, — бросаю, глядя на подъездную дверь. — Зайдем? Монгол лыбится еще шире. — Схватываешь на лету! Поднимаемся в приятной тишине, нарушаемой лишь звуком шагов кроссовок, ботинок и женских туфлей с набойками. Чуть привожу мысли в порядок, напоминая себе, что потерпеть треклятый бубнеж нужно недолго, чтобы в будущем не слышать больше никогда. В квартире Монгол размеренно вышагивает из комнаты в комнату. Присвистывает. — Другое дело! — восклицает он, взмахивая руками. — Совсем другое дело! Я же жду лишь того, как бы поскорее от них отделаться. Монгол сокращает между нами расстояние, ерошит мои волосы отстраненным, но крепким движением. Напрягаюсь. И обхватываю кисть Кирилла, стоящего рядом со мной. Я знаю, он не дернется. Он благоразумный. Понимает, что на Монгола лучше не быковать, чтобы разобраться с делом быстро и безболезненно. Но после их прошлой встречи произошло много всего. Случился Рус, сильным отпечатком отложившийся в голове. Поэтому не рискую. Сжимаю пальцы, впиваясь в напряженные сухожилия. Кирилл не дергается. И я чуть более глубоко вдыхаю, разжимая руку. Пока Монгол шушукается с женщиной, вынимающей из папки кипы бумаг, напротив меня подпирает плечом стену Серый. — Пацан, — окликает он. — Мне, на самом деле, жаль, что все так сложилось. Нет, не жаль. Плевать ему. Более того, кайфанет, если я херню какую-нибудь выкину и сможет вмазать мне еще разок. В таком случае на сотню процентов убедится, что я заслужил и что поступил он верно. — Но кому-то надо нести ответственность за ошибки своих отцов. Выдерживаю прямой, серьезный взгляд. — Плохо только, что они сами ее не несут. Хмыкаю, впериваясь взором в длинный коридор. Ни одно из действий отца не понесло последствий. И он быстро привык, что может срываться на мне. На мне, которому некуда было от него деться. На мне, которому не от кого было ждать помощи. Серый отчасти похож. Не только внешностью и габаритами, но и устоями. Есть цель — нет препятствий. Есть его мнение и неверное. А если неверное, то стоит уму-разуму кулаками научить. — Эу, малой, нужен твой автограф! Перемещаюсь на кухню. Женщина впихивает мне в руки листы А4, усеянные множеством букв. Хмурюсь. Пытаюсь начать читать, но лишь путаюсь в заумных формулировках. Нельзя ведь по-человечески написать, да? Надо, чтоб перечитывал раз десять, силясь понять смысл хитросплетенных сложных слов. Официально-деловой стиль быть воистину придуман чертями в адовой жаровне. Собираюсь уже потянуться к ручке, наплевав на написанное, как рядом со мной садится Кирилл, перехватывающий листы из моих рук. Долго читает вычурный текст. Монгол раскачивается на стуле, сцепляя пальцы в замок. Свистит и оглядывается по сторонам, очевидно раздраженный заминкой. Сжимаю под столом руку в кулак. Если что-то пойдет не так, то дернусь не раздумывая. Выдыхаю ртом, стараясь унять сбившееся сердцебиение. Нельзя допустить подобное. Нельзя. Один Серый самолично сможет уложить всех в этой квартире и не вспотеет при этом. — Нихуя непонятно, — склоняясь ко мне, шепчет на ухо Кирилл. Скашиваю на него взгляд. Усмехаюсь, сбрасывая напряжение. Спасибо, что я не один такой. Выхватываю у него листы и расписываюсь внизу каждого. Даже рука немного устает. В конце концов, если бы хотели наебать, наебали бы. Более того, всегда могут это сделать. Так что пофиг. — Во, видишь, — лыбится Монгол, упираясь локтями в стол, — как все легко и быстро бывает. Не хочу и спрашивать о том, какой вес имеют эти бумажки и что они будут с ними делать. — Так что можешь поблагодарить за мою доброту. Сжимаю зубы, протягивая листы. Женщина забирает, проверяет. Монгол одаряет возмущенным взглядом. — Че скривился? — вздергивает вверх бровь он. — Или ты так не считаешь? — А должен? — поднимаю голову я. Монгол ехидно улыбается, сверкая холодными глазами. — Твой отец брал у меня сорок штук под процент. И взял я с тебя ровно сорок штук. Десятку сверху спрашивать не стал. Так и че, не стоит внимания этот факт? Я тебе тут не аферист и не мошенник. Не шарашкина контора. У нас все цивильно. И даже благородно, не находишь? Слова его вдруг вспыхивают раздражением в грудной клетке. Глубоко вдыхаю, прикладывая максимум сил, чтобы не вбросить что-нибудь откровенно провокационное. И не могу сдержаться. — Раз все так цивильно, — небрежно бросаю, отвечая на взгляд. — То почему не через суд? Монгол кривится. — Не разочаровывай меня, малой. Я ж к тебе почти проникся. Горячей волной распространяется жжение под ребрами. Понимаю, что не смогу промолчать, как на плечо опускается рука Серого. С силой сжимает — с давлением и холодом, просачивающимся сквозь одежду. Кирилл порывисто распрямляется, и к нему в тот же миг шагает Штурман. Женщина прижимает бумаги к груди и благоразумно отходит на несколько шагов назад. — Мужики, остыньте, — незаинтересованно машет рукой Монгол. И оба отпрядывают как по заученной команде. Черт. Сердце гремит. Дышать тяжело. Боковым зрением вижу, как глубоко вздымается грудная клетка Кирилла. Как он садится на стул, впивается пальцами в обивку сидушки рядом с моей ногой. — Через суд решают только ссыкуны парашные, — говорит Монгол таким тоном, словно ребенка малолетнего базовым навыкам учит. — К чему нам третья сторона? Твой отец мне был должен. Жизнь несправедливая штука, малой. Привыкай. Так что должен стал мне ты. Порешали без особых трудностей. Чинно-мирно. Всех все устраивает. Или нет? Вздыхаю. — Устраивает. Монгол лыбится, выстукивает по столу костяшками незамысловатый ритм. — Раз так, то че отношения портить, правильно? И впрямь. Не могу понять, почему так завелся. План был, и он работал. — Да. Хлопает в ладоши и резким движением распрямляется, протягивая ко мне руку. Встаю, пожимаю. От костлявых, жилистых пальцев остается ощущение колючего мороза под кожей. Хочется встряхнуть кистью и растереть костяшками ладонь, но я стоически обрываю порыв. — И еще, малой, — говорит Монгол все тем же непринужденным тоном. — Я говорил, но повторюсь: я не мошенник. Лишнего не беру. Сказал сорок, значит, сорок. Не могу понять, к чему он клонит. — Квартира будет выставлена на продажу. Спешить мне некуда: ценник выставлю заоблачный. За такой, конечно, никто не возьмет. Потом собью. Есть такой тип людей, которые ну уж очень любят торговаться. Принесу им немного радости. Так что. Если в итоге улетит дороже сорока, лишнее я верну тебе. Ошарашенно хлопаю глазами. Под ребрами очередной сгусток раздражения вспыхивает. — Мне не… — Малой, — обрывает столь твердым тоном, что плечи передергивает. — Я же сказал. Я не мошенник. И не пустослов. Или ты так не считаешь? Кирилл перехватывает за локоть. Крепко сжимает, словно пытается вернуть в реальность. Скашиваю на парня быстрый взгляд и осознаю положение. Если собирался что-то противопоставлять и спорить, следовало идти одному. — Не считаю, — произношу и совсем не понимаю, верную ли выбрал формулировку. — То есть считаю. То есть… — То есть доверия стою? Если так задуматься, то в словах Монгола я не сомневаюсь. Возможно, мне просто хочется в них не сомневаться, чтобы облегчить себе жизнь. — Да. Монгол лыбится. — Вот и порешали. Атмосфера сглаживается, утихомиривается. Отдаю Монголу ключи и, уже не особо обращая внимания на его развеселый треп, в последний раз бросаю короткий взгляд на квартиру через плечо. А потом отворачиваюсь. Мне здесь прощаться не с чем. — Так, не рассиживайтесь! — слышится за спиной голос Монгола. — Нам еще несколько заведений объездить надо, подписи эти сраные пособирать. Дверь захлопывается. Сбегаю по ступенькам вслед за Кириллом. Потряхивает. Руки не слушаются, цепляются за перила. Ноги путаются. Но грудная клетка вдруг полнится ярким, сильным. Оглушительным. Все. Все! Никаких больше долгов. Я свободен. Дышать снова тяжело, но на сей раз не от томительных чувств. Напротив, от восторга, переполняющего до краев. Мне хочется то ли смеяться, то ли безостановочно говорить. Что-нибудь. И бесконечно много всего. Кирилл резко останавливается, отчего едва не врезаюсь в его спину. Перехватывает за руку и порывисто прижимает к стене, на мгновение приникая к губам. Ошарашенно выдыхаю и на несколько секунд замираю в ступоре, в то время как Кирилл уже выходит на улицу, оставляя после себя лишь отголоски быстрого прикосновения и легкий аромат. Промаргиваюсь и выбегаю за ним. — Я думал, уже все! — смеется парень. — Закопают нас за гаражами. Ерошит белые волосы. Широко обхватывает меня руками за плечи. И я не знаю, почему тоже начинаю смеяться. Словно камень с души срывается и исчезает на дне безымянного обрыва. — Нет, ну, — улыбается Кирилл, отстраняясь, — не хотелось бы быть зарытым в таком месте! Я мечтаю, вообще-то, о дубовом гробу. Где-нибудь возле реки. И чтоб лес рядом был. Опускаю подбородок на его плечо. — Я косякнул, да? — Да нормально, ничего такого, — отмахивается парень. — Ебать какие неженки! Слова лишнего не скажи, чтоб не задеть хрупкое эго. Подъездная дверь открывается, и я вмиг отшатываюсь от Кирилла. На улицу выходит Штурман. Замирает, широко расправляя плечи, и смотрит на меня пронзительным взглядом. Понятно, надо попиздеть. Киваю Кириллу, мол, все нормально, и подхожу к мужчине, чувствуя на своей спине тяжелый взгляд. — Слова не имеют веса, если ничем не подтверждены, — говорит он. — Однако я не планировал впутывать тебя в эти разборки. Личная инициатива Серого, он точил на твоего отца зуб. Со временем моральные ценности утрачивают немало веса. Хмыкаю, растерянно сверлю взглядом начищенные ботинки собеседника. — Вы служили с моим отцом? Мне так сказали. — Да. Твоей отец по молодости много раз меня выручал, и я уважал его за это. Но он был нытиком. Мой отец? Нытиком? Едва дар речи не теряю, не понимая, как верно трактовать произнесенные слова. — Он не… — Он никогда не добивался, чего хотел. И винил в этом всех вокруг, но не себя. Однако я был ему должен. Потому замял дело о его смерти. — Поэтому суд был такой быстрый? — поднимаю взгляд я. — Да. Формальность. Нес исключительно показной характер. Скажу прямо, ничего в зале суда не решалось. Все уже было решено. Киваю. Последняя карта вскрыта. Не скажу, что сильно удивлен подобному раскладу. В конце концов, стоило ожидать прямое вмешательство, учитывая уйму разрозненных и нелогичных фактов, покрывающих это дело. — Спрашивай что хочешь. На все отвечу. А у меня вдруг становится пусто в голове. Что я хотел бы знать? Как отец в молодости без раздумий людей спасал? Достойно нес службу? Может, еще и котят с деревьев снимал? Едкая усмешка бьет по горлу. Возможно, он был куда хуже, чем я его помню. Возможно, намного лучше. Но все это не имеет значения. — Почему Монгола так зовут? Штурман непонимающе хмурится. Вижу в его темных глазах неподдельное удивление. Задумчиво трет большим и указательным пальцем щетину на подбородке. — Потому что он монгол. — А Серого? — Потому что Сергей. Фыркаю. Как банально. — А вас почему Штурманом? — Штурманом? — переспрашивает в непонятках. — Боцманом, — поправляет, и мне становится немного не по себе. — Не знаю, спроси у Монгола. Я никогда не служил на корабле. Пинаю носком кроссовка небольшой камушек и пихаю руки в карманы куртки. — Пистолет был настоящий? — Да. Но незаряженный. Гашу усмешку. Не доверяет Монголу? По факту, я бы тоже не доверял. Он болтливый и, вроде, адекватный, но видно, что выкинуть может любую хрень, что впоследствии усложнит жизнь и добавит проблем, решать которые придется Боцману. Наверняка устал уже за ним прибирать. — Тогда ладно. Это все, что я хотел узнать. Боцман сводит брови к переносице, смотрит немного отупело. — Все? Могу про отца твоего рассказать. — Не надо, — отмахиваюсь. — Спасибо за суд. Реально, очень выручили. И… до свидания? Хотя хочется сказать: «Прощайте». — Погоди, — тормозит меня Боцман, перехватывая за рукав крепким движением. Пихает в руки картонку. — Моя визитка. Если что, обратись, — и одаряет грозным взглядом, вынуждающим таки пихнуть бумажку в карман. — Не выкидывай, всякое в жизни случается. Ну все, бывай. Угукаю и отворачиваюсь. Никогда в жизни не воспользуюсь подобной услугой. Мне это не надо. В особенности от таких людей. Торопливой походкой возвращаюсь к помрачневшему Кириллу. — Все нормально? — сходу говорит он, заглядывая через мое плечо на мужчину. — Да, отлично. Хватаю его за локоть и тяну в сторону дорожки, ведущей домой. Долго идти ровно не получается: в какой-то момент, переглядываясь и чуть переталкиваясь, срываемся на бег. Дома сменяются, кроссовки скользят по утоптанному снегу. Кирилл вдруг тормозит, оборачивается и останавливает меня, обхватывая поперек торса. Я смеюсь, выдыхаю короткое: «Что?» А он говорит: «Идем», — и тянет меня в сторону откоса. Температура еще не опускалась достаточно сильно, а местная ребятня уже залила горку, и я прям-таки чувствую этот детский восторг в груди и фантомную боль пятой точки. Кирилл, широко улыбаясь, с громким криком: «Юху-у!» — подбегает к склону и съезжает, в конце концов, заваливаясь в невысокий сугроб и громко смеясь. Скольжу вслед за Кириллом на своих двух, однако падаю примерно через секунду. Врезаюсь в Кирилла, переваливаюсь через его живот и упираюсь руками в снег, не сдерживая смеха. Поворачиваюсь к парню и смотрю на его раскрасневшиеся от холода щеки. Предпринимаю попытку встать, но Кирилл перехватывает, опрокидывает и наваливается сверху. Сердце удар пропускает. Смотрю на его губы и едва себя сдерживаю, чтобы не потянуться и не поцеловать. — Леш, — раздается голос парня. Мы больше не смеемся. И говорит Кирилл серьезно. Заглядываю в его глаза, и меня прибивает высокими волнами, рассекающими льды. — Ты же знаешь, что можешь… Сбивается, качает головой. Сжимает челюсти. — Ты же знаешь, что я всегда поддержу тебя, да? Моргаю, хмурюсь. Он словно хочет сказать что-то еще, но не говорит. — Знаю, — выдыхаю. Опускаю ладони на щеки парня, тяну на себя и прижимаюсь к губам в коротком, мимолетном прикосновении. Кирилл мгновение смотрит на меня, встает. Разминает шею. — Еще разок? — говорит намеренно оживленно и с задором, сбивая промелькнувшую между нами сумрачную атмосферу. Киваю, отряхиваю с куртки снег. Домой мы возвращаемся затемно. По дороге покупаем торт и весь оставшийся вечер болтаем с бабкой, распивая чай. Сначала она хватается за сердце, потому как никто о планах на сегодняшний день ее не предупреждал. А после расслабляется, но требует все ей рассказать. Дословно и без единого пробела — за этим она щепетильно следит. — Но вот почему именно Боцман, так и не узнал. Кирилл смеется. — Я в тебе не сомневался, — веселится он. — Ты бы еще спросил, есть ли у него жена и в какой садик ходят дети. Или какую-нибудь другую бесполезную фигню. — Эй! — пихаю парня в плечо. — Интересно, вообще-то. Бабка качает головой. — Черти они, — машет пальцем женщина. — Так и запоминай: черт первый, черт второй и черт третий. А то, кем они там сами себя поназывали, бред сивой кобылы! Кирилл прыскает в кулак. — И деньги свои пусть себе в задницу засунет, там им самое место. Ишь ты какой! Благородный! Тьфу ты! Шалупня! Смеюсь, машинально опускаю голову на плечо Кирилла. Так и остаюсь сидеть, слушая, как они с бабкой болтают чуть ли не обо всем на свете. Переписываюсь с Темой, вкратце описывая день. Залипаю в яркий экран. Длинный день, эмоциональный. Устал. — Спать идите, — говорит бабка. И я резко распахиваю глаза, разравниваюсь. Неужели рубанулся? Тру щеку, примечая свой телефон на столе. Кирилл обхватывает меня за предплечье и тянет в комнату. Садится на кровать и принимается за решение заданий, выданных физиком. А я опускаю голову на его бедра и прикрываю глаза. Глажу пальцами колено парня. По итогу, как и предполагалось, мне несильно легче. Разница лишь в том, что одни громкие мысли на некоторое время были перебиты другими. Но а теперь вернулись прошлые.