Меж серых панелек

Это происходит в среду. Среда неплохой день, чтобы все разъебать, да? Но до среды есть еще события. Мысли. Моменты. И недосказанность. Понедельник не только день, когда я рассчитываюсь со всеми долгами. Но и день, когда проходит ровно неделя с того момента, как родители Кирилла ему не звонят. У меня иногда от злости на них дыхание перехватывает. Но в какой-то момент становится малодушно страшно, что они наберут и Кирилл больше не будет со мной. Что уйдет — и его не станет в моей жизни. Как будто дверь захлопнется — и он исчезнет. Не обернется напоследок. Гашу отвратительную мысль. Потому что Кириллу надо с родителями помириться. Надо, чтобы стало легче и он смог полноценно вернуться в привычный жизненный ритм. Все остальное не имеет значения. С Витькой мы пересекаемся довольно часто. Он нередко говорит, как родителям плохо, как они волнуются. Что мама Кирилла постоянно плачет. В такие моменты Кирилл бледнеет. И обычно обрывает разговор. В подобные мгновения злюсь больше всего. Так сильно переживают и не могут номер набрать, серьезно? А на следующий день я впервые оказываюсь вовлечен в компанию Кирилла. Он берет у своего знакомого гитару с чехлом. Поочередно называет имена разношерстных ребят, кои старательно держу в голове, дабы не забыть. Еще один факт: если Кирилл за долгий разговор ни разу не называет человека по имени, значит, скорее всего, он его не помнит. Сейчас, однако, ситуация противоположная: Кирилл смеется с приятелями и перебрасывается новостями. Они шумные и веселые. Ошарашенно расспрашивают, где парень ухерачил руки. Отвожу взгляд, а Кирилл с улыбкой отвечает, что история скучная и неинтересная. Закидывает руку на плечи высокого парня и сообщает, что все куда более банально, чем ребята могут себе предположить. «Напился, свернул стол и порезался», — говорит так уверенно, что мне самому хочется поверить. Ребята хохочут. А Кирилл подходит ко мне. — Заработаю нам на кофе, — подмигивает, опускаясь на корточки и распаковывая инструмент. — Кир. У меня есть деньги. — Тшш, — шикает он. — Хочу тебя угостить. Не стесняясь, заигрывает на площади. Его голос раздается мелодичным потоком. Люди не сразу, но начинают сбиваться. И я даже не удивляюсь, что Кириллу подкидывают монету за монетой, купюру за купюрой. Заказывают песни. И я смотрю на него. Наверное, впервые настолько непринужденного и раскованного за последние дни. Постоянно перехватывающего мой восхищенный взгляд. И понимаю, как же сильно я его люблю. От охвативших чувств ощущаю себя полностью потерянным. Словно меня нет — есть только эта ширящаяся полнота в груди. Распирающая, глубокая. Воодушевленная. И мне хочется подойти к Кириллу. Схватить за бомбер, притянуть к себе и целовать. Целовать, целовать, целовать. На глазах у толпы. И даже не знать, что она там есть.

«Как же я боюсь, с каждой рваною раной,

Бегу быстрее и живее становлюсь»

Песня сменяется другой. Сменяются и люди. Остается Кирилл, с наслаждением перебирающий струны. И я, упоенно слушающий каждую строку. Пар, выдыхаемый изо рта. Отмерзшие пальцы. И снежинки, кружащие и опускающиеся на темный бомбер. На улице порядком теплее, однако совсем не тепло. Передает гитару одному из парней, становится рядом со мной и слушает музыку, грея руки дыханием. Выглядываю из-за его плеча, примечая, что дела до нас никому нет, обхватываю ледяные ладони и пихаю себе за шиворот. Кирилл блаженно прикрывает глаза. Гладит пальцами мой затылок. — Замерзнешь, — шепчет парень. Отрицательно мотаю головой. Он играет еще одну песню, а после прощаемся с ребятами, вдогонку требующими, чтобы Кирилл не пропадал. Они часто зависают вместе возле ДК, но в последнее время Кирилл почти не объявляется. Пихаю руки в карманы. Оно и понятно со всеми событиями, свалившимися на плечи. Кирилл смеется и сердечно клянется пересекаться с ребятами почаще. И мы идем пить кофе, отогреваться горячим напитком. Кирилл выбирает самые непонятные и незнакомые названия. Чтобы попробовать что-то новое. Он в целом любит новое. Я смотрю на него и не могу отвести взгляда. И почему-то становится невыносимо больно под ребрами. Хмыкаю, делаю глоток. На самом деле, я знаю почему. Меня давно переклинивает мысль. Громкая, давящая. «Без меня тебе будет лучше». Она звучит снова и снова. Бьет куда-то под дых. Становится непосильной ношей. Крестом на шее. Кирилл целует меня — и меня отпускает. Утопаю в тепле, в уюте. В нежности. Но стоит остаться одному, как она вспыхивает яростным пламенем в груди. Жжет ребра. Калечит острой резью голову. В такие моменты даже Виталик вспоминается, яро кричащий, что со мной лучше не связываться. Как же мерзко осознавать, что он был прав. Я злился, бесился с его слов. Но какое это теперь имеет значение? Теперь, когда выясняется, что он не ошибся. Перед глазами мелькает его до отвращения самодовольное лицо, ухмыляющееся надо мной. Смотрящее сверху вниз. Как на мусор. Давлюсь. И давлюсь. И ничего не могу с этим поделать. Кирилл часто подолгу задумчиво смотрит на меня. Чувствую себя уязвленно и неправильно, но не нарушаю тишину. Предполагаю, в чем дело. И все равно не решаюсь на разговор. На дворе новый день. Обычная среда. Кирилл пьет перед школой энергетик — в последнее время он частенько их пьет. Все уроки сжимает мое колено под столом. Выходим из школы, заливисто смеясь вместе с Олькой. Кирилл обнимает нас обоих за плечи. Планируем посидеть где-нибудь. По-дружески спорим, выбирая место. Но Кирилл вдруг замирает. Улыбка пропадает с его лица, делающегося серьезным и напряженным. Сразу и не понимаю. Глупо оборачиваюсь по сторонам, следую за взглядом Кирилла. И останавливаюсь следом. На парковке стоит черная Ауди, на багажник которой опирается высокий мужчина, скрещивающий руки на грудной клетке. В костюме, белой рубашке и лакированных ботинках, в черном незапахнутом пальто. С красиво зачесанными назад волосами, выбритый нагладко. Он прицельно смотрит на Кирилла, и я боковым зрением вижу, как дергается кадык парня. Чувствую его руку, с силой впивающуюся в мое предплечье. И мягким движением подталкиваю Кирилла в спину. Он делает заторможенный шаг, встряхивает головой. Выдыхает. И, цепляя меня за рукав, шагает к автомобилю. Оборачиваюсь на Ольку, застопорившуюся у входа в школу. Шумно сглатываю. На некоторое время замирают друг напротив друга. Я здесь определенно лишний. Неуместный. Но меня и не замечают. — Не надоело? — раздается баритон. С претензией. Сразу вижу, как выражение лица Кирилла из растерянного и раскаянного становится мрачным. Жестким. — Нет, — коротко отвечает парень, вздергивая подбородок. Еще на несколько секунд воцаряется молчание. — Ты сказал не приходить — я не пришел, — говорит Кирилл. — Что не так? Мужчина втягивает носом воздух, сжимает челюсти. И так напоминает Кирилла в этот миг, что вдруг и сам теряюсь. Парень тем временем уже отворачивается, делает шаг в сторону. Однако баритон раздается вновь, вынуждая остановиться: — Поехали домой. Поговорим. Но в этот раз куда более мягко. С почти страхом, выдающим волнение отца за сына. С явным пережевыванием гордости, запихиваемой в самые закрома. Не приказ — просьба. Болезненная просьба. Виноватая. У меня перехватывает дыхание. Отец часто просил у меня прощения. С отчаянием и глубокой горечью. Но никогда в его словах не было столько искренности. Столько желания понять друг друга. Он говорил эти слова ради себя — не для меня. — Поедешь со мной? — оборачивается на меня Кирилл. Не сразу понимаю смысл сказанного. Смотрю в синие глаза, океаны в которых застывают под проблесками солнца, почти полностью перекрытого тучами. В голосе нет ни мольбы, ни требования. Просто слова, лишенные окраски. И это почему-то куда более тяжело, чем если бы в них были условия. Мне не следует, но я соглашаюсь. Все внутри напрягается. Кожаные сиденья автомобиля встречают удобством, салон — легким, приятным запахом хвойного ароматизатора. Играет откровенно говеная музыка по радио. Никто ничего не говорит всю дорогу. Вижу напряженные пальцы Кирилла и хочу коснуться, но знаю, что не могу себе такого позволить в сложившихся обстоятельствах. Лишь придвигаюсь ближе, цепляя плечом плечо Кирилла. Он оборачивается ко мне, старается улыбнуться уголками губ. Вижу порыв опустить руку на мое колено. И как Кирилл его гасит. На пороге Кирилла встречает его мама. С распущенными волосами, в домашнем костюме и с блеском в глазах. Никто не произносит ни слова. Она лишь на миг застывает, а после обнимает сына. И уже после фразы льются рекой. — Мой милый, мой хороший, — слышу обрывки женского нежного бормотания. — Я так скучала, так волновалась. Ты хорошо кушал? Спал? Руки как? Болят? Заражения не пошло? Обрабатывал? У меня едва слезы на глазах не наворачиваются. Глубже вдыхаю. Ощущаю, как натужно сдавливаются ребра, пережимающие легкие. Меня накрывает теми воспоминаниями, которые я хотел бы забыть. Мать тоже обнимала меня, говорила похожие вещи. И это все было не по-настоящему. Но я помню, как подрагивали ее руки на моих плечах. А потом — как отчаянно сжимались на футболке. Как будто она не лгала. Как будто сожалела. Как будто я мог иметь для нее значение. В ее словах не было правды, но здесь она — кругом. В воздухе, в голосе, в прикосновениях. Ей заполнено все пространство. Стены и потолки дышат ей, пропитываются, насыщаются, а я теряю опору, лицезря то, что мне никогда не было доступно. И никогда не будет. А ведь люди… люди умеют любить. По-настоящему, честно. Не требуя ничего взамен. Ошибаются, но понимают друг друга. Совершают глупости, а потом прощают. И в этот миг рассыпаются на части и любое плохое в прошлом словно перестает иметь значение. — Прости нас, прости, — звучит еще тише, на грани беззвучия. Кирилл обнимает маму в ответ. Он выше, он опускает подбородок на макушку сутулящейся женщины. И прикрывает глаза. — И вы меня, — следует тихий ответ. Мне здесь не место. Не знаю, зачем Кирилл позвал меня с собой. Возможно, он был ни в чем не уверен вначале, однако сейчас несомненно ясно, что они со всем разберутся, все преодолеют. — Все хорошо, мам, — успокаивающе говорит парень. — Меня бабушка Леши кормила, она очень вкусно готовит. И мне было где спать. И с руками все хорошо. И я… я даже школу не прогуливал. Женщина смеется, отстраняется. Обхватывает руками за плечи и смотрит на сына с улыбкой. — Ты молодец, я очень тобой горжусь, правда. Кирилл улыбается в ответ. Сжимает подрагивающие губы. Синева глаз полнится блеском. — Леша, да? — оборачивается на меня его мама. — Проходи, разувайся. Я стол накрыла. Повар из меня, конечно, не самый лучший, — смеется она. — Но никто еще не жаловался. — Ага, — доносится бормотание папы Кирилла, замершего чуть поодаль. — Попробуй тут пожалуйся. — А, ну-ка! — упирает руки в бока женщина. — Цыц! Кирилл смеется, трет пальцами глаза. В коридоре мелькает и макушка Витьки, веселого и радостного. Он кружит вокруг, но не вклинивается. Немного расходятся, чтобы освободить место в коридоре. Кирилл снимает бомбер, вешает в шкаф. Разувается и вопросительно оборачивается на меня. — Кир, я… — глубоко вдыхаю, прячу руки в карманах. — Я лучше пойду. Он хмурится. Встает и расстегивает на мне молнию. И я понимаю, что сбежать не выйдет. Оттого сердце стучит и легкие спекаются. — Я хочу сразу им сказать. Решить все непонимания. — Но это… я… Не готов. Не могу. Мне хочется умереть на месте, провалиться под землю. Мне страшно. Так по-тупому страшно, что дышать тяжело. И ужасно, что я не могу озвучить это. Напряжение не спадает с самого школьного двора, и кажется, что я скоро окончательно свихнусь из-за него. — Все будет хорошо, — ободряюще говорит Кирилл. — Они поймут, а если не поймут, то какой смысл со всего остального? Киваю, бездумно стягиваю кроссовки, наступая на задники. Вешаю куртку. И эта мысль на миг затмевает разум, ведь, по сути, я кладу вещь Кирилла в его шкаф. Как будто возвращаю. И есть в этом своя боль. Своя пустота. Следую за парнем на кухню и словно вижу эти коридоры в последний раз. В горле забивается горечь. Почему? Все ведь хорошо. Отлично. Стол уставлен ароматными яствами. Запеченная курица, свежие салаты, отбивные. Мама Кирилла явно готовилась к его приходу с размахом. Возможно, наделала столько от волнения. Неловко опускаюсь на стул, впериваюсь взглядом в темную стеклянную тарелку. Кирилл садится рядом. — Так вы с Кириллом дружите? — говорит женщина. Склоняется через стол, накладывая в тарелки еду. Смутно вижу. Не могу сконцентрироваться ни на чем, кроме лихорадочных ударов сердца. — Да, мы. Мы дружим, да. Кирилл оборачивается на меня, сжимает челюсти. Не понравилось, что я сказал про дружбу? Поднимаю на парня взгляд. Нет, не то. Он выглядит взволнованным. А я не могу улыбнуться, мол, порядок. Не могу, потому что мышцы лица судорогой сводит. — Давай отойдем, — негромко говорит Кирилл, распрямляясь. Тянет меня за худи, а я боковым зрением вижу, как одним резким движением встает его папа. — Сядь, — командует он. Мужская рука, тянущаяся к парню. Приказной тон. Твердый, нерушимый. Перед глазами темнеет. И в темноте мелькает грозный силуэт, раздраженно орущий. Размахивающий кулаками. Неправ, ошибся. Кровь. Капли крови. И все в ней. Тонет. Больно. Скручивает. Нечем дышать. Моргаю и осознаю. Осознаю, что резким выпадом подхватился и перехватил мужскую руку. Что до боли сжимаю чужое предплечье, не позволяя коснуться Кирилла. До того, что от напряжения сводит пальцы, а чужие подрагивают. И на меня смотрят четыре пары удивленных глаз. А я не могу двинуться. Отпусти. Я должен отпустить. Но тело не слушается. Гремит в висках. — Может, отпустишь? — раздается холодный мужской голос. Да, я. Я как раз собирался. Я. Я не хотел. Я. Резко убираю руку, сжимаю скрипящие челюсти. Я дышу? Я не знаю. — Извините, я, — сумбурно бормочу, отшатываясь. Прикладываю ладонь к влажному лбу. — Я случайно. Извините. Никто не отвечает. По крайней мере, я не слышу. В голове мерзкий свист завывающего ветра. А я уже в коридоре. Просовываю ноги в кроссовки и хлопаю дверью. Ступеньки мелькают перед глазами неразборчивой чередой. И холодный уличный воздух бьет в лицо сильным порывом. На миг замираю, глубоко, судорожно вдыхаю. Упираюсь дрожащими руками в колени. Боже, что я наделал? Кретин. Кретин! Шатко ступаю и вздрагиваю от руки на своем плече. Порывисто оборачиваюсь, вижу перепуганное лицо Кирилла. Его бледные губы. — Леш, ничего, — отрывисто говорит он, хватая ртом воздух. — Все нормально. Слушай, извини. Я не должен был. Извини. Все хорошо. А я скидываю его руку. Хочется зажать уши ладонями и не слушать. Ничего не слышать. Задыхаюсь. Увеличиваю между нами расстояние. Я не достоин. Не достоин! Не достоин того, чтобы ко мне хорошо относились. Я только все порчу, ломаю, всех подвожу. Изо всех сил стараюсь и все равно плошаю из раза в раз. Обрекаю близких людей раскурочивать себе ребра и смотреть, как капает кровь. И чего ради? Чтобы потом вправлять? Так не стоило вообще трогать. Окружающий мир плывет белым полотном. Кирилл загнанно ловит мои руки, но его ладони полосуют меня жгучим холодом. И я выдергиваюсь, задушенно глотаю ускользающий воздух, распирающий грудную клетку острой резью. Пережатое горло отдает агонией. Потому что это я. Такой я человек. С говеным прошлым, сумбурным настоящим и сомнительным будущим. С родителями, которые, устав друг друга мешать с говном, разбежались, а потом поочередно переключились на меня. А я трус и подлец, раз позволил кому-то еще соприкоснуться с этой вязкой чернотой. Топкой, как болото, и затягивающей все глубже и глубже. Пока вокруг не остается ничего, кроме грязи. Пока не начинает казаться, что эта грязь — само собой разумеющееся и естественное. И что иначе и не бывает. Но это неправда. Бывает. Просто не у меня. Все изначально было так. Мы даже по статусам не равны. Я бы все сделал ради Кирилла. Вывернул бы душу наизнанку, всего себя. Но разве это имеет значение, если в его жизни может быть человек, который, ничего не делая, даст многим больше, чем я? Что с меня взять? Ну что? У меня нихуя нет. — Не заебало меня спасать? — бросаю обвинение, упрек. Я хотел бы говорить все самое светлое и искреннее. Обнимать и ловить улыбки. Но я не имею на это права. Кто угодно — не я. Синева глаз напротив полнится горечью, виной. Ну почему? Почему? За что ты себя упрекаешь сейчас? — Леш, что ты такое гово… — Нет, хватит! Хватит! — едва ли себя осознаю. Слова сами рвутся наружу. — Неужели ты, блять, не видишь? Кирилл! Я снова повел себя как дебил. Я всегда так себя веду. И лучше не будет. Никогда не будет. Кирилл замирает. Слышу тяжелое дыхание. Мое? Его? Не знаю. — Без меня у тебя все было хорошо! Выражение лица Кирилла сменяется. Становится серьезным, укоризненным. Он понимает. Конечно, понимает. — Нет, не было! Не было, Леша! Никогда и ничего! — Но и такого пиздеца не было. Я втянул тебя в столько историй, — глубоко вдыхаю, сбитый торопливой речью. Не могу на него взглянуть. — Втянул? — Кирилл смеется с явной злобой. — Ни в одну из них ты меня не втягивал! Каждый раз это был мой выбор! И почти всегда — против твоей воли! — Если бы не я. Этого бы не было. — Леша! — Не надо! — срываюсь, делаю еще шаг. — Это все. Конец. Звенящая тишина удушливо воздвигает между нами стену. — Ты бросаешь меня? — раздается приглушенный голос. Меня передергивает — от спины и плеч до самого запинающегося сердца, словно обливают ледяной водой в невыносимо жаркую погоду. Руки не слушаются, не чувствую опоры. Слишком тяжелое слово. Слишком болезненное. Я не могу повторить его. — Я… я нет… я… я ухожу, — рассеянно бормочу в ответ. В глазах Кирилла мелькает сокрушительная злость. Как ураган, как стихийное бедствие. — Блять, Леша! Не смей! Если ты сейчас уйдешь!.. — порывисто вдыхает. — Если ты!.. Рычит, отворачивается. — Ебаный ты в рот! Бьет носком кроссовка по камню, и тот отлетает на пару метров. Кирилл дышит тяжело. Надрывно. Упирает руки в бока, восстанавливая обычный ритм. — Имей хотя бы смелость сказать, — оборачивается на меня парень. Его глаза в этот момент настолько пустые, что ком встает в горле. Сглатываю, в бессилии сжимаю в кулаке край рукава. — Мы расстаемся. — Нет, — качает головой Кирилл. Резко шагает ко мне, сверкая глазами, в которых вспыхивают огни раздражения. — Мы — это совместное решение! А ты решаешь один! Вцепляется пальцами в мое худи и с силой сжимает, тянет на себя. — Я, блять, еще раз повторяю. Имей смелость сказать, что бросаешь меня. Жмурюсь. Я жду. Жду удара. В челюсть либо под дых. Все внутри напрягается, сдавливается. И заведомо рвется от боли. Вынуждаю себя вновь взглянуть на парня, на проступающие желваки и быстро пульсирующую вену на шее. Позволить океану в его глазах утопить себя без единой попытки спастись. — Мы расстаемся. Кирилл поджимает губы и отшатывается. И почему-то мне еще больнее. Больнее от того, что удара не следует. Потому что он должен быть. Резкий, сильный и бескомпромиссный. Полный презрения. Задушенно вдыхаю режущий легкие воздух, глядя на размытый силуэт, стремительно удаляющийся от меня. И не знаю, где нахожу столько сил, чтобы выстоять. В груди расползается пустота. Перекрывает все. И не оставляет ничего, кроме себя.