Меж серых панелек

Корешок книги, стоящей на полке, услужливо сообщает свое название. Пробегаюсь по нему пальцами и сажусь на стул. В комнате достаточно темно. В голове, напротив, ярко. Мысли путаются, сбиваются в один неразборчивый ворох. Выдыхаю, откидываюсь на спинку, глядя в потолок. Победить, поставив на кон все остальное? «Разве это победа, если он умер?» Меня часто преследует грозный силуэт. Тот, против которого у меня никогда не было шансов. И, наверное, это одна из причин, почему в патовых ситуациях я никогда не отступаю. Потому что мне это надо — доказать, что я способен… Способен на что? «Но он доказал, что хотел. В этом был смысл его жизни». Жмурюсь, тру ладонями лицо. Что я так отчаянно пытаюсь доказать? В четверг Кирилл не приходит в школу. Узнаю от Ольки, что он на больничном, снимает у врача швы. Я много думал. О том, как придется шагнуть мимо, словно Кирилл не самый близкий мне человек во всем ебаном мире. И оказался не в силах это представить. Что не скажу: «Привет», — а после не обниму. Не зароюсь лицом в его шею, не вдохну любимый запах. Как будто такое невозможно. Но ведь такова реальность. И, видимо, я не смогу принять ее, пока не увижу Кирилла. Пока он не пройдет мимо меня, словно я незнакомец. Пока действительность не проявит себя во всей уродливой красе. После произошедшего мне казалось, что я раскрошусь, что буду сидеть в темном углу безлюдной комнаты и рыдать. Но мне не больно. Не страшно. Не холодно и не жарко. Лишь пусто. После уроков Олька впихивает мне куртку. Ошарашенно замираю, сжимаю в кулаке вещь и не могу двинуться. — Кирилл сказал, что ты забыл у него, — мрачно говорит Олька. А я хлопаю глазами. Пальцы вдруг подрагивать начинают, и на меня обрушается что-то тяжелое, неподъемное. Наверное, впервые с того момента, как добрел домой после разговора с Кириллом, ощущаю, как медленно, тянуще бьется сердце. Это не моя вещь. Она принадлежит Кириллу. Предпринимаю попытку вернуть, но Олька ловко отпрядывает, быстро отрицательно мотает головой. «Не-а, — говорит девушка, пряча руки за спиной. — Тебе надо — ты и отдавай». Мы еще долго разговариваем с ней. Душевно. Олька говорит искренне — и мне ничего не остается, кроме как ответить тем же. Я даю ей обещание. И это обещание надламывает меня, дробит сталь бронированных решений. Путает и вынуждает сомневаться. Ночью не могу уснуть. «Я все сломал», — звучит голос в голове. Тут же перебивается новым: «Нет. Я все исправил». Вновь и вновь, снова и снова, беспорядочно сменяясь и заглушая друг друга. В какой-то момент подхватываюсь с кровати, беру в руки телефон и открываю мессенджер. Зависаю над экраном, смотрю на последние сообщения и блокирую. Перед глазами настойчиво мелькают события злополучной тусовки. Как я безвольно падаю, как Тема рассказывает обо всем, что я не помню. И по итогу не могу отказаться от брошенных Русу слов. Сажусь на подоконник, упираюсь лбом в холодное стекло. Рус не отъебется. Его нельзя просто проигнорировать и ждать, что последствий не будет. Я это начал, и я должен закончить. Не прихожу в пятницу в школу. Говорю бабке, что плохо себя чувствую. И, видимо, выгляжу я и впрямь отвратительно, раз она взволнованно заваривает мне травяной чай. Бездумно пью, читая сообщения от Темы. Не нахожу в себе сил ответить. Мозг немного плывет. Слышу хруст собственных ребер. Сжимаю и разжимаю кулак. Чем бы все ни закончилось, это станет точкой. Рус не прощает обид. Я поздно об этом вспомнил. На Кирилла ему плевать, а вот я был немалое время частью его жизни. Он считает себя преданным. Какая тупость. Но таковы его условия и видение картины. Мы не обговариваем ни время, ни место. Это банально и предрешено. Всегда одно и то же. Вечер, гаражи. Смотрю на куртку Кирилла лишь миг. Надеваю вещь отца. И это вынужденная мера, потому как прийти замерзшим означает заведомо принять поражение. Огибаю невысокие темные строения — пустующие и зачастую заваленные хламом. Под кроссовками раздается хруст гравия. Вижу Руслана, широко расправляющего плечи. Пихающего руки в карманы оверсайзной черной куртки. Оправившегося. Цыкаю. Заживает все как на собаке. Замираю напротив, оставляя между нами расстояние в пару метров. С вызовом смотрю в глаза. Почти темно. Кровь на темной одежде не будет видна. Черные глаза отвечают высокомерием и ехидством. — Какие люди, — скалится Рус. Сжимаю челюсти. — Пиздеть будем? — холодно отвечаю я. — А почему бы и нет? — беззаботно покачивается с пяток на носки парень. Перед глазами явственно мелькают вспышки воспоминаний. Мое угашенное состояние и его ухмылка. — Тогда ответь, нахуя ты приставал к Лене, если хотел попиздеть, а не получить в ебало. — Лена дура, — закатывает глаза Рус. — Она должна была наплести тебе хуйни, а не сказать правду. Зажал ли я ее тогда? Было дело. Вопрос в другом. Была ли она против? Нет. Нравилось ли это мне? Хер знает, было похуй. Но ей точно понравилось. И она бы повторила это еще пару раз, не сомневайся. Выбешивает все сильнее и очевидно наслаждается данным фактом. — Мы могли встретиться раньше. Или тебе принципиально, чтоб я не в адеквате был? — Бля-я, — тянет Рус, страдальчески возводя глаза к небу. — Еще раз: наплести хуйни не значит выбесить тебя снова, чтобы ты пришел мне ебало бить. Наплести хуйни, значит, ну хер знает, сказать, что я при смерти например. Мне не нужен был ты не в адеквате. Мне нужен был ты, способный на диалог, — скалится, склоняя голову вбок. — Ты предал меня. Из-за телки. И меня это ебать как бесит. Твое тупорылое нежелание признавать ошибки бесит. Ты мне задолжал, Лех. Ахуенно задолжал. Хмыкаю. Вот оно как, значит? Впрочем, неудивительно, так было всегда: Рус вел себя как урод, но на это у него были охрененно веские причины. — Знаешь, мне даже интересно было, что переборет: совесть или ее так называемая любовь ко мне. Не поверишь, ставил на совесть. Ты же у нас икона святого, за каждого готов впрячься. Только вот непонятно: как человек, который себе помочь не может, собирается помогать другим? Сжимаю руки в кулаки. Сердце быстро, как будто со злостью, стучит в грудной клетке. И это плохо. Плохо, что эмоции настолько застилают разум, который должен быть ясен и холоден. — Я хотя бы пытаюсь. — И куда тебя это привело? — ухмыляется Рус. — Ты же знаешь, чем все закончится сегодня. Но ты все равно здесь. Нахуя, а? — И что? — выплевываю я. — И это отличает тебя от них всех. Мы с тобой похожи. У тебя ведь тоже фляга слетевшая, знал? Или как ты объяснишь тот факт, что выебываешься только на тех, кто тебе не по силам? — Нихуя, Рус. У меня есть принципы. А тебе похуй. Лишь бы самоудовлетвориться за чужой счет. — Вот кем я выгляжу в твоих глазах? — Хуже. — Сука. Непрошибаемый, — качает головой Рус. — Окей, Лех, сделаем так. Я не хочу бить тебе ебало. Так что давай, на колени и слезные оды, как был неправ, воспевай. Только без лишней драматургии, чтоб можно было поверить. Скриплю зубами и порывисто сокращаю расстояние на шаг. — А не сходить ли бы тебе нахуй? Рус смеется. — Сам захотел. И свистит. Не могу понять, а потом вижу. И замираю столбом. Вижу и сжимаю руки в кулаки до боли. Из проемов между гаражей выходят ребята. В черном и с масками на лицах. Один, второй, третий, четвертый. Выползают с разных сторон как тараканы. Рус скалится непривычно широко. — Какого хуя? — рычу я. — Ну, я подумал, — склоняет голову вбок Рус. — В чем мне резон тратить свои силы, если ты не сможешь даже этих доходяг завалить? Из раза в раз одно и то же. И из раза в раз я на это ведусь. Но Рус. Блять, каким бы человеком он ни был, слово свое держал. Всегда, исправно. Это было последним, за что я мог его уважать. Потому что если Рус говорил: «Я встану», — то вставал даже с переломанными костями. Если говорил: «Справлюсь», — то справлялся в тех условиях, решить которые казалось невозможным. Он всегда отвечал за то, что говорил. А сейчас стоит и ухмыляется. А ребята двигаются ко мне. Блядство. По факту, у меня два варианта. Два варианта, чтобы победить. И победить в данном случае означает не собирать зубы с земли. Первый: стартануть. Этот отметаю сразу: меня догонят. Только дыхалку собью и сразу пропущу. Сразу проиграю. Надо было, черт возьми, заниматься бегом. Второй: как и хочет Рус, рухнуть ему в ноги и молить о прощении. Да, у меня всего один вариант. Сердце гулко стучит под ребрами. Всего один, в котором я выиграю. Потому что Рус не получит желаемого. Не хочет бить мне ебало? Смешно. Именно этого он и хочет. Знает, что я не стану умолять его, поэтому и щебечет соловьем. Вот удивился бы, если бы я стал. Да, могло бы выйти забавно. Но не выйдет. Как же все нелепо. Тупо. Под чужой топот снимаю куртку и швыряю за спину. Не смотрю на них. Знаю. Слышу. А куртка будет сковывать движения. Поднимаю голову, глядя на парней, остановившихся чуть поодаль. Переглядываются, дергаются, но двинуться вперед не решаются. Конечно, кто-то должен быть первым. Один из них крутит балисонг в руке, отдающий характерными бликами металла. Задерживаю взгляд на нем, и пацан делает широкий шаг. Припугнуть думает? Или использовать по тому назначению, ради которого взял с собой? Сука, мне и холодным оружием куда более убедительным угрожали. Пацан дергает рукой — в воздухе, на расстоянии. Логично было бы вильнуть назад. Но меня раздражают его неловкие размахивания металлом, потому перехватываю ладонью и дергаю на себя. Балисонг полосует руку, острая боль пронзает ладонь. Резкая. Противник выпускает нож, что я откидываю в сторону. Летят брызги крови. — Дальше что? — срывается с языка. Больше кичиться нечем? Поступок, очевидно, идиотский и опрометчивый: я сознательно лишил себя основной руки. Чего ради? Ради одного дерзкого выпада? Хмыкаю. Не имеет значения. Мой разум должен был быть холоден, а теперь он безразличен. На фоне Рус звонко хлопает в ладоши, угорает. Для него происходящее — просто шоу, которое, по большей части, организовываю я. И я бы разозлился, да вот только и злости больше нет. Ребята мечутся, но, в конце концов, подаются вперед. Бездумно уклоняюсь в сторону от кулака, направленного в голову. Фактически ощущаю, как должно прилететь с другой стороны, но удара не следует. Следующий кадр происходит словно в замедленной съемке. Размытая рука бьет в челюсть противника, и тот от неожиданности с шумом заваливается на гравий. А в мой бок впиваются чужие пальцы, с силой сжимают и дергают назад. Криво отшатываюсь, оказываюсь за широкой спиной. Моргаю и отрывисто дышу. Вижу Тему. Тему, который выравнивает положение после замаха. Чувак в маске приподнимается на локте, прижимая вторую руку к лицу. Вижу светловолосую макушку парня, что оттянул меня назад и теперь стоит передо мной. Алые капли падают на землю. Размытый взгляд не фокусируется. А еще запах. Древесный с нотками хвои. И больно. Но не физически. Физически словно и не чувствую. В груди вдруг нестерпимо давит. Жжется. Так невыносимо сильно, что пелена застилает глаза. Понимаю что-то едва и все еще не полноценно. Тема здесь. И Кирилл здесь. Вот оно как. Хмыкаю, смотрю на кровоточащую ладонь. Делаю глубокий вдох. — Без посторонней помощи, да? — зло рычит Тема. Приглушенно слышу его голос. — А ты запоздал, — смеется Рус. На мгновение никто не шевелится. Переглядываются. Первым движение начинает Кирилл. Шагает в сторону Руса, но я наконец-то прихожу в себя: перехватываю его за руку целой ладонью. Останавливается. Коротко оборачивается. И понимает без слов. Всегда понимает. И оттого у меня горчит в горле. Сам шагаю вперед. Ребята в масках спохватываются, дергаются мне наперерез, но я не один. Как бы ни хотел и как бы ни пытался, все равно не один. Тема блокирует одного, пропускает удар. Точно, он ведь совсем не умеет драться. Но пришел. Еще одного стопорит Кирилл. Быстро переключает на себя внимание и следующего. А я прохожу к Русу. Смотрю в черные недовольные глаза, искрящиеся раздражением. — Долбоебы, да? — криво ухмыляется он. — Нихуя сделать не могут. Останавливаюсь напротив Руса. И осознаю. Все это — очевидная подмена понятий. Завали я хоть десять таких Русов, Славиков, рандомных дебилов, путающих берега, да даже Серого — ни один из них не мой отец. Я не смог превзойти его. Ни разу. И то, что я уложу на лопатки любого другого, не изменит прошлого. Мне просто надо с этим жить. Бей первым. И я бью, но Рус легко уклоняется. Широко скалится. «И это все?» — звучит фоном его голос. Удар, второй. Уклоняюсь. Парировать нельзя. Пропускать — тем более. Он двигается плавно и ненапряжно. Развлекается. Вот-вот будет гоготать. Но мне плевать, до лампочки. Разум холоден и ясен. Тело подводит: не успеваю двигаться со скоростью оппонента, потому задевает по касательной раз за разом. Прилетает по ребрам и животу — не со всей силы, однако довольно-таки ощутимо. Отпрядываю, но кулак Руса все равно проезжается по скуле. Опускаюсь на корточки, упираюсь ладонью в землю. Я всегда играл по их правилам. Принимал их. В то время, как все вокруг выбирали себе дополнительные условия. Подстраховку. Чувака, который влетит со спины и вырубит. Думал, что дохуя пацан. Что жаловаться, сдавать — не по понятиям. Но по итогу только прогибался под их диктовку. Наивно полагал: «Не вывез против четверых? Значит, я недостаточно сильный». Нет. Это вы злоебучие мрази. Быстрым движением сжимаю в ладони горсть песка и резким выпадом швыряю в лицо Руса. Он не ожидает. Не от меня. Не с моими принципами. А я ебал их все в рот. Жмурится, даруя мне необходимую секунду времени. Мне нужен один удар. Один правильный удар. Сильный. Стремительным выпадом бью под правое ребро. Рус стоит. Моргает. А в следующий миг его колени подкашиваются и локти упираются в землю. Он судорожно дышит. Громко. И я, вообще-то, нихуя не джентльмен. Бью ногой в живот, и Рус опрокидывается на спину. Меня немного качает в сторону, но выравниваю положение. Смотрю на парня сверху вниз и поджимаю губы. Смотрю на то, как задыхается. И не чувствую удовлетворения. Мне не нужна была месть — только справедливость, которой меня по жизни обделили. Я никогда не мог понять, что сделал не так, раз со мной постоянно обращались совершенно отвратительным образом. Правда в том, что моей вины в этом не было. Дело было в самих людях — не я был неправ, они поступали омерзительно. И веских причин на подобное отношение у них не было — они просто хотели, могли, а потому делали. Отсюда и обостренное чувство справедливости, из-за которого я порой теряю границы. Себя. Рус хрипло хватает ртом воздух. Он знает, что не проиграл. Он уверен, что я дождусь, пока он придет в себя и мы продолжим. Потому что Рус всегда ухмыляется и встает. Всегда готов стоять до победного. Скашиваю взгляд в сторону и вижу ребят в масках, поверженных и разбитых. И шагаю вперед, лишая Руса каждой секунды на восстановление дыхания. — Слушай сюда, — хватаю парня за шиворот, вынуждая приподняться. — Это был последний раз. Больше такой хуйни не будет. Если ты еще хоть раз будешь угрожать мне или моим близким. Если хоть раз попытаешься применить силу. Если хоть раз вообще подойдешь. Я отвечаю тебе. Я клянусь тебе. Я сразу же пойду и мусорнусь. Сдам тебя и всех твоих ебаных дружков. Думаешь, у меня на тебя ничего нет? Видео, переписки. Все. Знаешь, сколько свидетелей по каждому делу будет? Ахуеешь. Ты сядешь. Не на год и не на два. На полжизни нахуй. Так что отъебись. И никогда больше. Слышишь меня? Никогда больше не появляйся в моей жизни. Выпускаю воротник и отшатываюсь. От громкой речи саднит горло. Странно, что я вообще это чувствую, потому как ребра и рука отзываются с куда более нестерпимой силой. — Не думал, что ты станешь таким ссыклом беспонтовым, — криво приподнимается на локте Рус. — Мне похуй, кем ты меня считаешь. Рус хрипло смеется. — Ты не сможешь, — говорит он. — Не сможешь жить по-другому. Тебя физически захуевит, если к тебе будут хорошо относиться. Не через пару недель, так через пару месяцев начнешь творить хуйню, лишь бы тебе снова прописали. Смотрю на капли крови, стекающие с ладони. Он уже говорил мне подобное однажды. Мы сидели на скамейке, смотрели на звездное небо. Я курил сигареты, он — траву. Из дома звучала приглушенная музыка и пьяный смех. А я был недостаточно пьян. Недостаточно, чтобы не чувствовать треклятую боль — опять прилетело. Рус взглянул на меня, щелчком пальца подкинул разноцветную таблетку, поймал губами и нравоучительно сказал: «Либо кури, либо пей. Не мешай». Я вздернул вверх бровь, Рус засмеялся, откинулся на спинку скамейки. «Нахуя ты жрешь это говно?» — спросил я. Рус пожал плечами: «А нахуя ты каждый день возвращаешься домой?» Я не нашел, что ответить. Рус широко ухмыльнулся: «Так легче. Ты знаешь. И ты не сможешь по-другому…» Он был прав тогда. Но не сейчас. Я грезил об одном — доказать, что я способен дать отпор отцу. В одиночку, без помощи. Что я достаточно сильный для этого. Но никогда не получалось и именно поэтому я считал, что заслуживаю отхватывать раз за разом. Долгое время упрямо закрывал глаза на то, что старая мечта канула в небытие. Я нашел новую, но не смог осознать ее вовремя. Видимо, мне надо было все сломать, чтобы понять, как дорого оно стоит — не только для меня. — Тебя это ебать не должно. Мы с Русом не похожи. Никогда не были. И никогда не будем. Я лишь когда-то перенял его модель поведения, но радости она мне никогда не доставляла — это лишь способ выживания. Поднимаю взгляд на Кирилла и понимаю, что он смотрит на меня. Тяжело и с горечью. Хмыкаю. «Опять побитый», — мелькает в голове его голос. Да, опять. Сжимаю зубы и кривовато иду, периферийным зрением примечая, как незнакомые пацаны разбегаются кто куда. Вижу, как Кирилл расстегивает бомбер, стягивает до локтей. Останавливаюсь в метре от парня. — Не надо, — негромко говорю я. Кирилл не отвечает. Накидывает обратно и отводит холодный взгляд в сторону. — Что будем делать? — становится рядом со мной Тема. Один глаз немного прищуренный — пропустил. — Ментов вызовем? Подхватываю куртку с земли. — Я не буду, — отвечаю. — Вы как хотите. Тема недовольно морщится. Вздыхает. Кирилл кивает, разворачивается. Хочу шагнуть следом, но не нахожу сил. Не нахожу себе оправданий. — Кирилл. Понимаю, что это я говорю. Непроизвольно, как будто на автомате. В слепом отчаянии ухватиться за что-нибудь, но за что именно — не нахожу. Что я должен сказать ему? Что я имею право сказать? — Когда ты собирался мне рассказать? — оборачивается через плечо Кирилл. А я вдруг чувствую, что тело болит недостаточно. В груди — сильнее. Это очевидный факт: Кирилл знал с воскресенья. Тогда он в первый раз посмотрел на меня с обидой и непониманием. А потом говорил со мной. Убеждал, что я во всем могу на него положиться, что он всегда поддержит и что я могу поделиться чем угодно. Он надеялся, что это произойдет. Дал мне время. А я не стал. По итогу оборвал вообще все. Разломал. — Я не собирался тебе говорить, — честно отвечаю. Вижу, как напрягаются плечи Кирилла, как руки, запихнутые в карманы, сильнее оттягивают ткань. Сжимаются челюсти, и проступает вена на шее. — Круто, — глухо усмехается Кирилл. — Не могу только понять, что все время делал не так, раз не заслужил ни капли твоего доверия. Глубже вдыхаю, пораженный очередным болезненным ударом по горлу. — Дело не в… — сам не замечаю, как шагаю к парню. — Неважно, — обрывает Кирилл, вынуждая замереть. — Я был тебе должен — и вернул долг. На этом все. Не дает продолжить, ответить. Уходит под судорожные удары сердца. Пошатывает, куртка из руки едва не выскальзывает. Тема останавливается напротив меня. Сверлит взглядом. — Хочешь сказать? — на фоне спокойного тона Кирилла непривычно громко и взбудораженно говорит друг. — Хуй с ним, сам скажу. Да, я наебал тебя. Более того, я с самого начала знал, что наебу тебя. Так что давай, можешь кинуть в игнор и никогда больше со мной не пересекаться, но сначала доведу тебя домой. Дергает меня за рукав, а я не сдвигаюсь с места. — Тема. — Что? — зло бурчит он. — Спасибо. Замирает, поднимает растерянный взгляд. А у меня по швам все внутри трещит. И я лишь повторяю еще более тихо и хрипло: «Спасибо». Постоянно поступаю как последний дурак, и все равно есть люди, которые тянут меня вверх. Которые не дают утопиться. Понимают. Злятся, бесятся, но не оставляют даже в те моменты, когда я не заслуживаю помощи больше всего на свете. Прошлого меня больше нет. Мир дробился на части, а я отворачивался. Делал вид, что так и надо. Но Рус отрезвил меня. Да, это был именно он. Они с Леной. Наверное, тогда я впервые увидел, насколько плохо было вокруг. И доломал собственными руками. Однако это было лишь первой ступенью. Второй стал отец. Его смерть и мое полнейшее непонимание, как жить дальше. Я мог бы вернуться к привычному. Но не вернулся. Не знаю, что за сила вжала меня в кровать, не позволив встать и поступить, как поступал всегда. А после выпихнула в другой мир — пустой и безразличный. В пустоте мир не дробился, но зато разваливался я сам. Переломал себя, разложил по частям, но, как собрать назад, не знал. Смотрел на детали, никак не подходящие друг другу. Опустил руки, сложив части как смог. Мне хотелось не быть. Не жить. И я, наверное, не жил — существовал никому ненужным фоном. А потом в жизни появились люди, которые лишь своим присутствием помогали складывать детали. Сначала Олька, которая нарушала тишину вокруг меня. Она стала первым человеком, с кем я пусть и редко, но перебрасывался фразами. Часто слышал ее рассуждения обо всем на свете и невольно соглашался. И, конечно, Кирилл — яркий и заметный. Наполняющий серый мир разноцветными красками. Он смеялся со всеми вокруг и ловко перетягивал на себя внимание. А потом слушал меня. И, что важнее, слышал. Следом в мою жизнь вернулся Тема. И показал мне, как много стоит настоящая дружба. Все эти люди помогли мне собрать разломанные куски воедино. Но решающую часть мог заполнить лишь я сам. Сколько помню, я себя презирал — за слабость, за ошибки, за все разы, когда что-то не получалось. Имел ли я право на противоположное? Я всегда считал, что нет. Потому принес окружающим столько боли. Цыкаю. Долг? Доходит запоздало. Какой, к чертям собачьим, долг? Это даже звучит смешно! После всего того, что Кирилл для меня сделал. Ему просто нужна была причина. Любая. Чтобы помочь мне. Оттого на душе еще паршивей. Оттого, что я не решился в полной мере принять одну из основополагающих частей любимого человека — его самоотдачу. Тема обхватывает меня за спину, вырывает из потока мыслей. — Тоже мне, нашел, за что благодарить, — бурчит он и подталкивает в сторону дома. Опираюсь на друга и делаю заторможенный шаг. «А я думал, что смысл жизни в жизни». Усмешка, превращающая слова в шутку. Вероятно, все так и есть, Кир.