Меж серых панелек

Кровь алыми разводами стекает по умывальнику. Холодная вода жжет открытую рану. Ее края расходятся, вверяя взору темную внутреннюю полость — в приглушенном свете она кажется почти черной. Морщусь, опираясь свободной рукой на стиральную машинку. — Терпи, — бросает Тема, распаковывающий бинт. — Раз не хочешь зашивать как нормальный человек, то и не стони как мученик. Хмыкаю. Я и не стонал. Тема обрабатывает порез и перематывает бинтом, слой за слоем окрашивающимся красным. — Не туго? — говорит, когда вяжет на запястье узелок. В отрицательном ответе качаю головой. Пытаюсь пошевелить рукой — выходит слабо и весьма удручающе. Возможно, выбил костяшки. Прощупываю их пальцами. Вроде, нет. Скорее всего, дело только в ранении и потере крови. — Обсудим Руса? — вырывает из потока мыслей друг. — Нет. Перевожу взгляд на Тему, что смывает разводы, а после упирается руками в умывальник. О чем-то громко задумывается: я фактически слышу его мысли, кишащие в голове. — Ладно, — со скрипом бормочет он, опуская голову. — Вы с Кириллом расстались? Тело наливается свинцом — становится неповоротливым и тяжелым. Не могу ответить, слова наружу не лезут, застревая в глотке. Тема хмурится, поджимает губы. — Это из-за меня, да? Из-за того, что я рассказал? Глупо моргаю. Вижу, как напрягаются его руки, и опускаю ладонь на плечо Темы, вынуждая обернуться. Глаза у него красные, блестящие. Скула порозовевшая — будет синяк. — Нет, Тем. Совсем нет, — говорю, качая головой. — Я просто. Я накосячил и хотел как лучше, но по итогу… По итогу просто накосячил снова. — Да, очень на тебя похоже, — грустно усмехается парень. — И что собираешься делать? А я совсем не знаю, что мне делать и как поступить правильно. — Давай не будем об этом, — отступаю на шаг назад я. — Лучше расскажи, почему ты предложил Ольке быть друзьями. Тема ошарашенно замирает, широко распахивая глаза. А я вспоминаю наш с ней диалог в четверг.

~

После занятий Олька обвивает мой локоть и утягивает в сторону скамейки. Пытается умостить на деревянную поверхность разноцветный рюкзак, увешанный значками с корейцами и аниме и забитый учебниками. Вместо этого подсовываю почти пустой свой, и девушка, с благодарностью кивнув, садится на него, вытягивая ноги и зажимая ладони между бедер. Опускаюсь рядом и закуриваю. — Что произошло? — говорит она. Глубоко затягиваюсь дымом. Упираюсь локтями в колени. — Много всего произошло, Оль. Девушка хмыкает. — Меня часто спрашивают, почему я так упорно ко всем лезу, — размеренно заговаривает она. — Называют прилипалой. И душнилой. Рассказать почему? Обращаю на собеседницу взгляд, долго смотрю. На ее широкий белый шарф, усыпанный аккуратными снежинками, на покрасневший кончик носа, на карие глаза, без сомнений взирающие на меня. Киваю. — Все дело в моей сестре. Она классная. Веселая. Серьезно, я никогда не встречала людей, которые могли бы настолько разбавлять любую атмосферу смехом — звонким и без смущения разлетающимся по всей округе. Так было всегда: смотришь на нее — и настроение поднимается. На пару мгновений смолкает, глядя вдаль. — Она поступила в университет. Приезжала почти каждые выходные и всегда смеялась. Только потом я поняла, что слишком громко. Но теперь не приезжает. А я забываю. И иногда так сильно жду. Еще немного жду, что Олька продолжит говорить. Но она не продолжает. — Оль, почему? Оборачивается на меня, но смотрит куда-то мимо. — Она спрыгнула с крыши. Говорят, из-за парня. Или из-за препода. В итоге, ее просто больше нет. Одноклассница говорит легко, непринужденно. Но стоит заглянуть в глаза — и видишь отражение погасшего мира. Холодного и чуждого. Лишенного важного человека. Ее папа… он всегда приезжает за Олькой. Порой мне казалась спешка излишней, надуманной — в конце концов, всегда есть кто-то, кто проведет ее до самой двери. Но, видимо, дело не только в заботе как таковой. Дело еще и в обстоятельствах, некогда перевернувших их жизнь с ног на голову. Отнявших близкое и родное. — Мне жаль, — порывисто выдыхаю, опуская взгляд. — Она всегда приезжала в пятницу ночью. Я просыпалась и бежала встречать. И сейчас. Иногда сейчас просыпаюсь и так явно слышу поворот ключа, — ее голос вдруг надламывается, сквозит горечью, — что бегу открывать. Но там пусто. Всегда пусто. А я так хочу хоть раз увидеть ее снова. Хотя бы раз. Чтобы сказать. Растерянно выпускаю из пальцев сигарету и обнимаю Ольку, зарывающуюся в мои руки. Девушка глубоко вдыхает, восстанавливает сбившееся дыхание. — Я не сужу ее. Никогда не судила, — тем же спокойным, но твердым голосом продолжает говорить спустя пару мгновений. — Ей было невыносимо больно. А я не замечала. Поэтому теперь я несу ее боль за нас двоих. Шмыгает носом и разравнивается. Обхватывает мою руку небольшими ладошками. — Я не могу не оборачиваться. Кто-то смеется слишком громко, кто-то молчит слишком тихо — и я уже там, пытаюсь завязать диалог. Мне все равно, кем меня считают. Если я могу сделать чей-то день лучше, то оно того стоило. Мой день лучше она однажды точно сделала. Я впервые смог заговорить с кем-то после смерти отца. Дружелюбно. Как адекватный человек. Потому что невозможно не проникнуться, когда кто-то обращается к тебе душевно и искреннее. — Оль, твоей вины в этом… — Нет, — обрывает девушка, заканчивая вместо меня. — Как и твоей, Леш. Сердце гулко стучит, словно пойманное с поличным. Впериваюсь взглядом в каменистый асфальт. — Только я уже ничего не могу изменить. А ты можешь. — Никто не может изменить прошлое. — Да. Но можно выбрать будущее. Тру кулаком лоб. Мысли снова давят. Лихорадочные, суматошные. Кричащие так громко, что начинает раскалываться голова. Стихают, когда Олька задает неизменный вопрос: — Так что произошло? — Мы расстались. — Я это знаю. Вопрос не в том. Почему ты расстался с Кириллом? — Так правильно. — Правильно сделать больно человеку, который тебе нравится? Сжимаю челюсти и напрягаю ногу, чтобы пятка ненароком не начала выбивать быстрый ритм по асфальту, выдавая волнение. — Он быстро отойдет. В конце концов, это первые отношения. Наверное, они и должны заканчиваться на такой неприятной ноте. С недосказанностями и непонятками. С горьким послевкусием. — Должны? — Олька хмыкает. — Кому должны? — В целом. Об этом все разглагольствуют: о том, как много страдали и было тяжело, как казалось, что мир трещит по швам и рассыпается грудами камней, придавливающими тело и перекрывающими кислород. А потом — как это закончилось. Как перестало быть важным. И жизнь просто продолжилась. Люди сменяются. Незаменимых нет. По крайней мере, так говорят. — Леш, если ты его разлюбил, то хотя бы объяснись. Кирилл не сразу отходит, но отходит. Сейчас он и говорить с тобой не захочет, но уже спустя день-другой все обдумает, переосмыслит. И согласится выслушать. — Я не могу. — Не можешь? — Олька злится, всплескивая руками. — Сердце разбить, значит, человеку можешь, а причины пояснить — нет? Все внутри перехватывает острой резью, безжалостно потрошащей нутро. Разбить сердце? Я никогда не хотел сделать больно Кириллу. Блять. Никогда. Я хотел бы уберечь его от всего ебаного мира. Вместо него принять каждый патрон, нацеленный в грудную клетку. Но не смог. По итогу сам стал канцелярским ножом, всаженным под ребро. Но это ненадолго. Ненадолго, успокаиваю себя я. Скоро он меня забудет. И будет счастлив. Потому что со мной быть счастливым невозможно. Я не просто набор всевозможных травм. Я еще и набор всевозможных проблем. А это куда хуже. Кириллу будет лучше без меня. Если не сегодня, то завтра. — Оль. Если я буду с ним говорить, то не смогу оправдаться. Потому что, я уверен, не существует в мире человека, которого я смог бы полюбить сильнее. — Тогда почему? — глаза Ольки застилает пелена слез. — Почему ты так поступаешь? — Потому что хочу, чтобы у Кирилла было будущее. Светлое, веселое. В чем-то беззаботное. А со мной так не получится. Я делаю это ради него. Кирилл отойдет, я знаю это. И потом сам будет рад, что все так закончилось. Неторопливо поднимаюсь, глядя вдаль. Легкие спекаются, но голос мой звучит до омерзения безразлично. — Нет, не будет! — вспыхивает Олька, подхватываясь следом. — Если ты, правда, так думаешь, то совсем не знаешь Кирилла! Качаю головой. — Хочешь сказать, он будет страдать по мне всю жизнь? — хмыкаю с едкой усмешкой. Олька быстро моргает, супится. — Я не знаю. Но знаешь, что я знаю? Что расставаться надо, когда знаешь, что все! Когда понимаешь, что разлюбил! Или когда понимаешь, что разлюбили тебя! Нельзя этого делать, когда любишь и любим. Потому что жизнь штука, на самом деле, чертовски короткая. И надо брать с нее каждый радостный день, а не искать поводы для напрасных сожалений. Промаргиваюсь. Хмурюсь, тем самым перекрывая любую другую эмоцию. — Оль… — Нет! — притопывает ногой девушка. — Ты должен пообещать мне, что поговоришь с ним! — Я не… — Пообещай! Вздыхаю. — Хорошо. Мы поговорим. — Спасибо, — шепчет она. И тут же подается в объятия, упираясь щекой в грудную клетку и смыкая руки на моей спине. — Не знаю, почему ты думаешь, что для Кирилла совсем неважен. Потому что я никогда прежде не видела его таким раскрепощенным и честным. Раньше был только Кирилл: «Хихи-хаха, мне никогда не бывает плохо», — и хоть ты кричи на него, хоть проси — он лишь улыбался и отвечал, что все круто. А теперь — нет. Теперь он смеется — и я знаю, что он действительно рад. Теперь ему плохо — и он не делает вид, что его ничего не волнует. Леш. Ты достоин всего самого лучшего. И он достоин. Не лишай вас обоих шанса быть счастливыми в неверной попытке поступить правильно. Вы поймете друг друга. Знаю, что поймете. Потому что если вы не сможете понять, тогда никто не сможет. И я стою, обнимаю Ольку в ответ, впиваясь пальцами в ее хрупкие плечи. И понимаю, что нерушимая уверенность моя, оказывается, гроша ломаного не стоит. — Артем вот недавно предложил мне быть друзьями, — говорит девушка, сжимая в руках мою верхнюю одежду. — И я сразу согласилась. С легкостью еще. Как будто только этого и хотела. А потом. Потом не могла понять почему. Он мне нравится, и я ему нравлюсь. Почему нельзя просто быть счастливыми вместе? Если бы я знал, Оль. Если бы я знал.

~

Тема кривит губы, задирает голову, глядя в потолок. — Потому что я не ты, — говорит он, вводя меня в ступор. — Я не могу безусловно принимать человека. Всегда понимать. Пока не могу. С тяжелым вздохом садится на край ванны. — Я не хочу ее терять, — продолжает, натирая костяшками ладонь. — Я знаю, что если предложу Оле встречаться, то это будет клево. Мы будем вместе, нам будет хорошо и классно, но… Это продлится недолго. — Почему ты так считаешь? — непонимающе хмурюсь я. — Я до нее не дотягиваю, — Тема опускает голову, хрустит пальцами. — Она говорит так много важных вещей. А я… я тупо наперекор свои пять копеек вставляю. Ну типа… Про права женщин. А я такой: «Ха-ха, каких прав им еще надо добиваться, все и так получили в двадцать первом веке». И тогда она смотрит на меня так… Мне не нравится, как она смотрит на меня в такие моменты. И это постоянно происходит. И мы… Наверное, я могу сказать, что мы сейчас влюблены друг в друга, поэтому многое сглаживается. Но что будет через месяц, два, три? Когда она поймет, какая я отсталая деревенщина. А мне… мне надо время, чтобы все это понять. И я не уверен, что у меня вообще получится. Вздыхает, быстрым движением трет ладонью щеку. — Я вон только-только про ориентации эти всякие разные хуйню говорить перестал, потому что ты с парнем встречаешься. А Оля говорит, типа, парни вообще любую одежду носить могут, платья там и юбки. Лица красить. Типа, у шмотья и косметики нет гендера. А я представляю себе чучело крашеное какое-нибудь — и сразу мерзко становится. — Хэй, — хлопаю друга по плечу, склоняясь к нему. — Хочешь я лицо накрашу — быстро привыкнешь. Тема глухо смеется. А я обнимаю его за плечи. И тогда он выравнивается, сжимает крепче, отчего ребра сдавливает острыми вспышками. Но это неважно, незначительно. — Я знаю, что могу быть лучше, — надломленно говорит Тема. — Я знаю, что когда-нибудь смогу не обращать внимания на все то, что сейчас вызывает раздражение. И тогда. Надеюсь, тогда у меня будет шанс быть с ней. Прям по-настоящему быть, надолго. Навсегда. Вот, чего я хочу. Отстраняется и оправляет перекосившийся низ футболки. — Такие дела, — криво улыбается друг, наминая пальцами ткань. — Не боишься потерять время? — Нет, — легко отвечает Тема, вздергивая голову. — Я его себе зарабатываю. А ты вот теряешь. Впиваюсь пальцами в предплечье — сильно, прочно. Чтобы почувствовать. Чтобы продолжать видеть окружающую действительность, а не тонуть в бесконечном хаосе разума. — Олька может начать встречаться с кем-то другим. Не думал об этом? — Думал, — Тема хмыкает, чуть склоняет голову вбок. — Если это будет достойный человек, то я буду рад. Сдохну, наверное, от ревности, но буду рад. — А если недостойный? — То, ну, унижу его словесно, — и указывает пальцем на свою щеку. — Как видишь, физически не особо выходит. Усмехаюсь, несильно пихаю Тему кулаком в плечо. Друг театрально прижимает к месту удара ладонь, прокручивается на пятках и прикладывает кисть ко лбу, словно собирается рухнуть на плитку. Однако, когда распрямляется, говорит со всей серьезностью: — Ты не ответил, что собираешься делать. Секундный порыв забавы гаснет. — Поговорю с Кириллом. Объяснюсь. И… Не знаю, Тем. Я его не заслуживаю. — Еблан, — кривится друг. — Ты не в армии и не пашешь на звание. Тебе и не нужно ничего заслуживать. — Тебе, кстати, тоже. — Вероятно. Но разница в том, что вы, ну, типа… на одной волне? Черт бы побрал… — Тема вдруг садится на корточки, вцепляется пальцами в волосы. — Вы ж такие приторные, что аж зубы сводит. Как я мог не замечать этого раньше? Из горла выбивается смешок. Не веселый — с привкусом какой-то безнадежности. И тут же обрывается, а внимание сосредотачивается на звонком шуме, доносящимся со стороны кухни. Мгновение смотрю на Тему, вскидывающего голову, и спешно направляюсь к источнику звука. На полу валяются осколки разбитой кружки. Бабка суетливо сметает их веником, злобно бурчит себе под нос. Растерянно замираю в проходе: ни разу не видел ее настолько сердитой. Выкидывает в мусорное ведро, оборачивается. Смотрит на меня сперва ошарашенно, а после еще более раздраженной делается. — Снова! — восклицает она, всплескивая руками. — И куда ты опять влез? Ну куда? Боже ж ты мой милостивый! Хватается за сердце и садится на стул, жалобно постанывая. Я следом подаюсь, набираю в стакан воды и протягиваю женщине. — Может, скорую? — обеспокоенно предлагаю. Отпивает воду, отмахивается. — Какую там скорую! Папка твой и не до такого меня доводил! Потихоньку успокаивается, перестает причитать неразборчивые проклятия себе под нос. — Что случилось? — спрашиваю, ощущая, как под кожей копошится дурное предчувствие. Бабка сжимает в морщинистых руках полотенце, крутит. Обращает на меня тяжелый взор. — Мамаша твоя звонила, — говорит она неприятным, гневным тоном. — В первый раз за лет пятнадцать, наверное. Говорит, распустила я тебя. Шоб к ней отправила. Меня к полу прибивает. Суматошные мысли спутывают мозг. Нет. Не хочу. Это прямой откат к самому началу. К незнакомой квартире, к непонятным людям, и, что самое худшее, к ней. К матери, которая встретит на пороге колким взором, окинет им с головы до ног на проверку пригодности, а потом будет существовать неумолимо рядом — выдвигать условия и требования, как будто имеет на это право. Право на мою жизнь. Как на какой-то товар — ненужный и незаметный до времен, пока на него не заглядывается другой человек. Но, едва для кого-то он начинает представлять интерес, безразличие сменяется острым чувством необходимости вырвать из рук. Вцепиться в упаковку и насмехаться: «Мое. И мне оно нахуй не надо. Но и ты не получишь». Как… убого. И ничтожно. С трудом удерживаю себя от желания в ноги бабки рухнуть и молить начать, чтобы не соглашалась. Чтобы позволила остаться. Бесполезно. Если она все решила, то ничто ее не переубедит. И я лишь поведу себя как жалкий, инфантильный мальчишка. Тугой ком встает в горле. Ничего. Пропихнуть воздух в легкие и собраться с мыслями. Выпустить со свистом и начать искать возможные варианты. Я. Я придумаю что-нибудь. Наберу дяде Арсену, точно. Подзаработаю. Первое время у Темы перекантуюсь. А потом сниму квартиру какую-нибудь недорогую. Кто сдаст несовершеннолетнему? Попрошу кого-нибудь договориться с арендодателем вместо меня. Того же Арсена. Да, нормально. Неплохо. Выкручусь. — Я все думала, в кого ты такой. Добрый, всегда помощь предложишь. Точно не в мамашу свою. Я б подумала, что нагуляла, если б не глаза твоего отца. И не в него. Точно не в него, — говорит тем временем бабка. — Ты на деда чем-то похож. Жаль, что он не дожил. Он человеком был таким, знаешь… Если мы вместе шли, то он пакетов двадцать тащил, еле плелся, но ни один мне не позволял взять. Последнюю рубашку другу без раздумий отдавал. Ни на одну паскуду зла не держал. Я часто ругалась с ним по молодости из-за этого. Кричала, а он говорил: «Ничего ты не понимаешь, женщина». Хотелось сковородой ляснуть. А после смерти на других смотреть не могла. Все бездушные. Все не он. Вздыхает и смотрит на меня, выпуская из рук полотенце. — Шо хочешь думай. Шо хочешь проси. Но змеюке этой я тебя не отдам. И я вдруг вдыхаю так глубоко, что теряюсь в пространстве. Качает в сторону, и я лишь в последний момент цепляюсь пальцами за спинку кресла. Наваливаюсь на него бедром, упираюсь в мягкую обивку локтем и бестолково взираю на кухню, что размазывается неясными очертаниями. Женщина подхватывается, шикает на меня. Ощущаю ее руки на своих плечах — как они давят и направляют, вынуждая сесть. Сердце все еще в ушах гремит. Боже, да что со мной такое. Словно в бреду, в лихорадке. Не могу собраться, не могу себя контролировать. — Не хочу, шоб эта ведьма портила тебя, — слышу фоном чужой голос. — Ты славный, и славного мальчика выбрал. Хорошего. Разбираешься в людях, а не как твой отец. Не сразу понимаю смысл слов, а, как понимаю, информация настолько оглушает, что паника отступает. Стихает все вокруг. Сердечный ритм замедляется. — Я… мы не… — растерянно бормочу, проталкивая несчастные слова сквозь толщу воды. — Шо не? Шо не? Все я вижу. Не слепая. И рада. Главное шоб счастливым был. Слушаю мягкий, полный неподдельного благодушия голос, и чувствую, что дышу — все еще глубже стандартного, но с утерянной в моменте легкостью. А в груди становится невообразимо просторно, словно вскрываются некогда запечатанные тайники — хранилища, способные принимать и беречь что-то новое. — Спасибо, — негромко говорю. Я никогда не рассчитывал на такое отношение к себе. Не от своих родственников точно. А теперь получаю. И от переполняющих до краев эмоций осознать не могу. Как будто нахожусь во сне, а не в реальном мире — в реальном мире так не бывает. И я прокручиваю в голове мысль. А что, если может быть? Что, если можно в это просто поверить? — И квартиру эту я на тебя перепишу. Надеюсь, двину кони быстро, шоб ты наследство получил. Хранить ее и носиться как с писаной торбой не надо. И так от родителей непутевых ни гроша. — Не надо. Не говори так, — я вдруг порывисто встаю. Сам не понимаю, что хочу сделать. Но сидеть на месте оказываюсь не в силах. Быстро стучащее сердце подстегивает двигаться вперед. А медленно работающий разум не может понять: вперед — это куда? — Ну а шо? — трет ладонями лицо собеседница. — Я ж вон — непутевая, все не так, все не эдак. Хоть что дать смогу! И я подаюсь к ней, обнимаю за плечи. Импульсивно и фактически рефлекторно, но я знаю, что не ошибаюсь. Что все делаю верно, потому что делаю неподдельно. Она неловко опускает руки на мою спину, всхлипывает как-то надрывно. — Ба… — воздуха не хватает. — …бушка. Рой мыслей в голове кружится. И срывается с языка неразборчивым потоком: — Я хочу, чтобы ты жила очень-очень долго. Я собираюсь поступать в универ. И если… если поступлю. Я хочу, чтобы мне было к кому приезжать. Поэтому. Пожалуйста. Живи очень-очень долго. Теплые ладони гладят мою спину — на сей раз ровно, без содроганий. Куда более уверенно, как могут себе позволять люди обращаться с теми, кто им близок. — Хорошо, дорогой, хорошо. Буду. Долго. И тебе всегда будет к кому приехать. И ты поступишь. Обязательно поступишь. Ты хороший. И умный. Ты только верь в себя. — Обязательно, — киваю, разравниваясь. Сжимает мою левую ладонь на миг. — И оставайся тут. — Конечно, — не сдерживаю улыбки. — Черт, конечно! И она улыбается мне в ответ. В ту же секунду предлагает выпить чаю, а у меня так распирает легкие, что я не могу оставаться на месте. Пролетаю мимо хлопающего глазами Темы, ищу телефон. Даже если я все проебал. Я хочу быть честным.